March 8

愚かな若者

Весна 2000-го в Йокогаме только начиналась.

В воздухе ещё висела призрачная хрупкость зимы, но лучи слабого солнца старались пробиваться сквозь серое небо и тучи. В парке Ямасита пахло сырой землёй и остатками надоевшего к концу зимы снега. Первым делом посетителям попадались голые ветви сакур, на которых уже начинали набухать тугие, готовые лопнуть розоватые почки.

Чуя Накахара, молодой человек с огненно-рыжими волосами и серо-голубыми глазами, шёл по аллее, засунув руки в новую лёгкую куртку тёмного цвета — дешевую, с явным, но неумелым закосом под «кожанку», которая, казалось, стала почти базовой вещью в гардеробе каждого уважающего себя юноши в Японии. Вопреки любви к стилю тратить последние деньги на, по словам рыжеволосого, «неоправданно дорогие вещи» Накахара не хотел. Под курткой была обычная серая футболка, сидевшая на подтянутом теле чуть в обтяжку.

Внутри юноши всё кипело. Очередное собеседование в торговой компании провалилось. «Ледниковый период занятости» — так называли это время в новостях, которые Чуя смотрел по маленькому телевизору в своей квартире. Компании боялись набирать штат, отдавая предпочтение временным сотрудникам. Это раздражало всю японскую молодёжь. Накахара привык быть лучшим, а в таких условиях труда чувствовал себя винтиком, которого выбросят, как только экономика страны придёт в норму.

От осознания этого Чуе хотелось ещё сильнее сжать в тонких, но сильных пальцах бедную порцию окономияки, взятую в забегаловке неподалёку, или пнуть ботинками с облупившейся краской мелкий гравий на дорожке парка.

Рядом с Чуей, чуть поодаль, лениво шагал Дазай. Его длинное лёгкое пальто песочного цвета, расстёгнутое нараспашку, смешно развевалось на ветру, обматываясь вокруг тощих ног. Тёмные волосы с завитками на концах колыхались от каждого движения, под карими глазами, как всегда, были заметны тени от вечной бессонницы, которые легко можно было разглядеть даже на смуглой коже молодого японца.

На фоне всего этого бинты на теле высокого молодого человека особенно выделялись. Чуя старался на них не смотреть — привык за эти годы, но иногда его пробивала дурацкая мысль: не жарко ли Дазаю?

Вокруг них гуляли люди. Молодые мамы с колясками обсуждали, где дешевле купить подгузники — кризис девяностых хоть и отступал, но привычка считать иены осталась. Пенсионеры на скамейках грели кости и обменивались сплетнями. Компания школьников в одинаковых формах громко смеялась у ларька с тайяки — рыбками из сдобного теста со сладкой начинкой.

— Знаешь, Чуя, — мечтательно протянул Дазай, заложив длинные руки за голову и глядя в бледно-голубое небо, — весна — лучшее время для самоубийства. Холодная вода после зимы особенно приятно обжигает лёгкие, когда тонешь. Говорят, очень освежает.

— Заткнись, — беззлобно, почти привычно бросил Накахара, даже не поворачивая головы. Он следил за чайками, которые кружили над тёмной водой залива. Расположение парка было прямо рядом с портом, откуда всем посетителям открывался красивый вид на морские пути Йокогамы. — Лучше бы поработал, а не всякую чушь говорил. На той неделе на бирже опять пролетел?

Дазай театрально вздохнул, но промолчал. Осаму можно было описать как безработного гения, который подрабатывал то тут, то там, перебивался случайными заработками, писал какие-то мрачные рассказы в толстые журналы (которые никто зачастую не читал) и периодически пытался вскрыть себе вены в ванной. Чуя, в отличие от него, действительно работал. Не в элитных фирмах, конечно, а чаще всего просто там, куда брали. Злился на дураков-начальников, таскал разного рода тяжести, получал свои иены и был, в общем-то, доволен жизнью, когда темноволосый не лез в его личное пространство.

Они дошли до скамейки с видом на мост. Чуя плюхнулся на деревянные планки и начал разворачивать пакет с окономияки. Запах жареных морепродуктов и свежих овощей смешался с солоноватым морским воздухом.

Дазай не сел рядом. Высокий юноша встал напротив, загораживая и без того бледные лучи солнца. С любопытством, как назойливый кот, Осаму медленно склонил голову набок, глядя на еду своего приятеля.

— О, окономияки из «7-Eleven»? — с непередаваемой интонацией сноба спросил темноволосый японец. — Чуя, ну кто же ест эту синтетику? Тебе, как человеку с тонким вкусом, стоило бы покупать рисовые шарики в той маленькой лавке у порта, там их ещё заворачивают в настоящий бамбук. Или ты экономишь на своих карманных деньгах? — на секунду Осаму затих, на его губах появилась коварная улыбка. — Ах да, ты же у нас маленький, тебе и карманные маленькие выдают.

Чуя поперхнулся воздухом. Рыжие волосы, собранные в низкий хвост, чуть качнулись, когда он резко вскинул голову.

— Чего ты сказал, мумия ходячая? — голос моментально перешёл в недовольный крик. — Я зарабатываю больше тебя, бездельник! Я вообще не понимаю, на чём ты до сих пор существуешь!

— На любовь искусства, разумеется, — Дазай картинно прижал руку к груди. — И на подачки сердобольных знакомых.

Он сделал шаг и одним плавным, кошачьим движением наклонился. Накахара даже дернуться не успел. Дазай, глядя прямо в глаза другому юноше с выражением ангельской невинности, откусил огромный кусок лепешки, которую Чуя всё ещё держал в руке.

— М-м-м, — промычал Дазай, жуя и довольно щурясь. — А ничего. Я думал, вкус будет намного хуже.

Повисла тишина. Чайки начали орать где-то на ближайшем пирсе. Ветер шевелил газету на коленях у задремавшего работника, расположившегося на соседней скамейке.

Чуя на секунду замер. Он смотрел то на надкусанный окономияки в своей руке, то на жующего Дазая, у которого, кажется, даже уши довольно двигались.

— Ты… — голос Чуи немного сел. В мгновение ока низкий юноша стал похож на чайник, который вот-вот закипит. — Ты, палка тощая, это была моя еда.

— Была, — философски согласился Дазай, проглатывая кусок. Его губы тронула та самая фирменная, сводящая Накахару с ума улыбка. Наглая, лёгкая, не имеющая ничего общего с обычной пустотой в его глазах. — А теперь стала нашей. Разделить трапезу с ближним — буддийский принцип, Чуя. Тебе полезно развивать щедрость, учитывая твой комплекс маленького человека, который всё время цепляется за материальное...

Это была последняя капля.

— Дазай! — рявкнул рыжеволосый, вскакивая.

Осаму, предвидя реакцию, уже сделал шаг назад. Но не убегал — он просто смотрел, снова чуть склонив голову, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Какое-то удовольствие. Провокация удалась, мир не рухнул, а рыжий карлик снова завёлся с пол-оборота, и это было до боли привычно.

Чуя медленно выдохнул, сдувая с лица выбившуюся рыжую прядь. Ярость медленно уходила, сменяясь привычным раздражением и странным, затаённым чувством. Он посмотрел на надкусанную лепешку в своей руке, потом на Дазая, который стоял весь такой длинный, нелепый, с бинтами по всему телу и этой своей проклятой полуулыбкой.

— На, — Чуя с отвращением и какой-то обречённостью сунул остатки лепешки Дазаю прямо в руки. — Подавись. Раз уже начал. А я себе нормальную куплю. Без твоей ядовитой слюны.

Осаму взял надкусанный онигири так бережно, словно у него в руках оказалось произведение высшего искусства.

— О, Чуя, — промурлыкал он. — Ты так заботлив. Я тронут. Хочешь, я оставлю тебе маленький кусочек? В знак нашей вечной, неразрывной связи?

— Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — рыжеволосый фыркнул, отряхивая руки. Он пошёл обратно в сторону автоматов, к ларьку.

Дазай остался стоять у скамейки, глядя ему вслед. Он медленно доел украденную лепешку, облизал пальцы и сунул руки в карманы плаща. Ветер трепал его тёмные волосы, пока он смотрел на удаляющуюся спину Чуи — спину единственного человека, который заставлял этот мир казаться чуть более интересным, а весенний воздух — чуть более пригодным для дыхания.

Накахара, дойдя до ларька, обернулся. Увидел эту долговязую фигуру на фоне серого моря и моста, одиноко стоящую у скамейки.

— Так и будешь стоять? — крикнул он издалека, махнув рукой. — Иди сюда, если хочешь, бестолочь. Ещё возьму. Только без фокусов на этот раз!

Дазай расплылся в такой широкой улыбке, что она, казалось, осветила весь хмурый мартовский парк. Он неторопливо, вразвалочку направился к ларьку, на ходу выуживая из кармана помятую тысячу иен.

— Чуя, а купишь мне ещё и кофе? А ещё онигири, и… — начал темноволосый, подходя.

— Заткнись, — буркнул Чуя, но в его голосе не было злости, только усталое, привычное тепло.

Парк жил своей жизнью. Где-то чайки дрались из-за корки хлеба, начиналась новая весна 2000 года. Весна, когда экономика потихоньку выползала из кризиса, когда молодёжь слушала новую музыку на MD-плеерах, а в парке Ямасита двое очень разных людей покупали перекус, споря и ругаясь, как делали это уже много лет.