Destruction
На вид он безразличен, но его сердце бьётся часто-часто. Для меня. Только для меня. Он зависит от меня, это приятное осознание силы. В другой жизни мы равны, но здесь я предан Рейху, а он — сломленный, презренный цыган, что научился принижать своё достоинство. Мы смотрим друг на друга сияющими глазами, словно в мире более никого не существует. У нас нет дома, лишь ум, обеспечивающий выживание.
Я подзываю его пальцем. Он не собака, как остальные — он не двигается. Смотрит холодно. Тук-тук.
Я хватаю его за руки и увлекаю в извращённый вальс. Мы никогда не танцевали на несбывшемся выпускном, но знаем шаги. Потому что мы едины. Мы идеально дополняем друг друга, идеально понимаем друг друга. Мы — одно существо, и я нашёл способ слиться навеки.
"Вы сегодня в необычайно радостных чувствах."
Я притягиваю его ближе, прижимаю грудь к груди. Он громко и часто дышит — я никогда не позволял ему приблизиться. Во имя высшей цели, мы должны были оставаться чистыми. То, что мы чувствовали — преступление.
Но это больше не важно.
Крепче стали снаружи, необычайно податливый внутри. Я люблю его за то, как он краснеет от близости, как стекленеют его изумрудные глаза. Он смущён и не знает, что делать. В наших отношениях он ведомый — упрямый и прекрасный.
Я облизываю губы и наклоняюсь ближе, он слабо дёргается уличной птицей в моей хватке. Я улыбаюсь. Однажды он назвал меня акулой. Он знает: я улыбаюсь, значит всё хорошо. Под контролем. Поэтому перестаёт биться. И я отпускаю. Он делает шаг назад. Такой пугливый и забитый. После победы Рейха он, как и его страна, стал рабом. Бесправным, контролируемым на каждом шагу активом. Его взгляд бегает и не останавливается на мне.
От его покорного, приглушённого обращения у меня по спине бегут мурашки. Обычно он не зовёт меня по имени, но чувствует, что сегодня особый день. Он ещё не знает, что сегодняшний день — последний. Поэтому я разрешаю. Я хочу дать ему то, чего он желал, в качестве прощания.
Его кадык дёргается, руки прячутся за спину. Ведь я сажусь на стол и расстёгиваю верхние пуговицы рубашки. Он сглатывает, но не отворачивается. С чего бы?
"Если ты продолжишь провоцировать, я не удержусь и разложу тебя прямо здесь."
Виктор — восхитительный человек с неподражаемым умом. Он не знает, кого из нас двоих сегодня разложат на операционном столе.
Я ему не говорю. Лишь задираю подбородок и скалю зубы.
Я человек дела, и с детства не люблю играть. Я не прошу и не предполагаю, я отдаю приказы.
Каждое моё слово имеет вес и предсказуемый результат. В мгновение ока ладони с громким стуком опускаются по обе мои стороны. Его нос бьётся о мой и останавливается там. Он даёт мне возможность передумать. А себе — сдержаться.
Виктор не собака, но точно животное. Лесное. Держащее слюни при себе слишком долго.
Он тоже хочет слиться со мной: его руки под рубашкой, а губы на губах. Вместе мы совершим великие дела.
Эта мысль греет меня, пока я вслепую снимаю с него одежду. Нужно голое плечо. Шея тоже подойдёт, но я не хотел рисковать. Не с ним.
Его лихорадит, как человека, что получил то, чего долго желал, и боится не удержать это в дрожащих руках.
Он настойчивый. Он шепчет мне на ухо все разновидности "наконец-то" и "я думал мы никогда к этому не придём". Ещё он без конца повторяет "мой". Мой, мой, мой.
Я тихо посмеиваюсь.
Гордыня — его главный порок. Он даже не догадывается о моём плане, потому что слишком уверен в себе и своей неприкосновенности.
Мне интересно, откуда у него такое эго. Жаль, что о нём известно только имя. Как и у большинства жителей стран-противников. Жаль, что его история стёрта вместе с его Родиной.
Он царапает мою кожу, словно хочет забраться под неё, кусает за уязвимые места, чем заставляет меня выгнуть спину и схватить его за волосы. Такой смелый, раскрепощённый. Он тычется носом в мою шею, проводит по ней зубами. Возбуждение разливается обжигающими волнами, бьёт в голову. Я дёргаю кудри, обнажаю его шею и заявляю свои права на него поверх клейма с порядковым номером. Очаровательно, как он старается не издать ни звука и проваливается, когда я свободной рукой стягиваю с него брюки.
Он скулит и тянет руки ко мне, холодный, льнущий к жару. Я позволяю. Раскрываюсь перед ним, дёргаю ногами. Он может делать то, что пожелает. Я ощущаю себя владельцем недолюбленного, нуждающегося волчонка и смеюсь. В одном он прав.
Скоро мы будем делить это тело.
Раздеть меня я ему не доверяю. Он смотрит на меня. Рассматривает. Его внимание кружит мне голову. Особенно когда его подбородок покоится на моих бёдрах, а звёзды в его глазах сверкают снизу вверх.
Признание кажется логичным ходом в данный момент. Но нам не нужно говорить ничего вслух. Мы понимаем, что чувствуем. Чего желаем.
Я хотел бы растянуть этот момент навечно. Нас ждут великие дела, но это одинокий, горький путь, который пройдёт лишь один из нас.
Я позволяю пелене застлать мои глаза и разум, отпускаю и погружаюсь в удовольствие, ведь сегодня особенный день, последний день.
Он влажный, мягкий, податливый во всех смыслах, но в то же время голодный и яростный. Его рот поглощает меня с ненасытностью зверя, потерявшего рациональное мышление. Он давится, брызгается слюной, но не останавливается, не берёт передышек. Всегда такой настойчивый. Скорее задохнётся, чем оставит незаконченное дело.
Я наслаждаюсь насилием. Его беспомощными конвульсиями.
Он знает это. Он знает меня. Знает, как я напрягаюсь и понимает, когда я близок.
Приятно слиться с ним телами. Прижаться так, что нас разделяет лишь кожа. Он забирается на меня, извиваясь и умоляя.
Моё имя срывается с его губ, нежно, отчаянно. Я льну к его ключице и разминаю трапециевидную мышцу — я думал о яремной вене, но не захотел портить его прекрасную, сложенную как у статуи Геракла, шею. Он наверняка спишет необычные ласки на мою эксцентричность. Не поймёт, что мне необходимо сделать всё идеально, иначе ему будет больно.
Я позволяю ему причинить нам обоим удовольствие, но держу крепко.
Моё тело дрожит, приятная пелена завершённости покрывает нас, как большая фата. Я тяжело дышу, я слаб рядом с ним, но мой разум кристально чист. Он обмякает, принимает беспорядок, что мы устроили и обнимает меня. Это почти очаровательно. Если бы он не продолжил шептать грязные вещи и заявлять свои права на меня. Раздражает.
Развращает.
Я должен действовать.
Я главный. Я лидирую. Я стану первым человеком в космосе.
Для него удовлетворение будет длиться вечно.
О, Виктор, я аккуратно укладывал штаны рядом не потому что я педантичен. Я обеспечивал лёгкий доступ к тому, что пряталось в кармане.
Он чувствует иглу. Его тяжёлое дыхание обрывается, а расслабленное тело натягивается струной. Узкие зрачки ловят мой взгляд. Я снова улыбаюсь и бросаю пустой шприц на пол. Он вздрагивает в ужасе — он всё понял, но уже поздно — и пытается слезть с меня. Ноги его подводят и он бьётся подбородком о мои колени. Я нежно глажу непослушные волосы.
Он кричит, впивается в мои бёдра, но я его уже не слышу — считаю секунды в уме. Никто уже его не услышит.
Моя акулья ухмылка — последнее, что он видит в своей жизни.
Это моё последнее воспоминание о Викторе Фон Думе. Прощай. Я буду вспоминать тебя с любовью, глядя на Землю из космоса.
Рид оборачивается, его лицо ничего не выражает. Как и всегда, когда его мысли где-то далеко.
— О. Это записная книжка нашего брата. Видимо, я уже не смогу её вернуть.
— Верно. — Виктор бормочет и закрывает видавший года дневник в кожаном переплёте.
— Мне нужно было что-то записать, а в главном холле всегда дефицит свободных интерфейсов. — Рид-узурпатор, отличающийся от Рида этого мира лишь костюмом и остротой, пожимает плечами — Подожди, ты что, рылся в моих вещах? Мне казалось, я достаточно ясно выразил, что произойдёт, если ты что-то выкинешь.
Рид улыбается — искренне, с прищуром — и отворачивается.
Ошейник кажется слишком тесным.
Дум сглатывает ком. Не страха, а неопределённых, туго переплетённых чувств.
Он смотрит на дневник и не может отогнать мысль.
Мотив этих записей отражает его собственные желания. Тайные, скрытые, запертые в самых тёмных углах, и о которых он сам едва имеет представление — ведь всё в этой голове, что не приведёт к величию, является бесполезным мусором. Но строки, написанные с такой страстью и неоспоримой логикой, откликаются в Викторе, формируют странное, болезненное чувство узнавания в груди.
Слиться воедино. Стать одним целым.
Пришить себе достоинства другого, которых сам никогда не сможешь достичь.
У Дума никогда не будет семьи Рида Ричардса, его любви и героизма. Если мог, он бы забрал это себе. Стал по-настоящему совершенным.
Вознесение через уничтожение другого.
Это то, что он делает уже так много лет.
Если Рид Ричардс умрёт, Виктор Фон Дум сможет забрать всё.
Пересадил себе его разум, его чувства, его темперамент, надежду, умение любить, всепрощение, глупую, редкую и совершенно не акулью улыбку, от которой мгновенно таешь, его поддержку, людей, что его любят, его счастливую семью, его идеальную жизнь.
Заменил бы его. Стал бы лучшим.
Он бы сломал Рида, разобрал его тело на малейшие части и заменил ими свои дефектные.
Виктор хотел, чтобы Рид умер и стал его частью.
"Ты ждёшь меня на другой стороне?" — спешная надпись на последней странице дневника.