Солнечный сказочник Иван Симонов
Он жил на Профессиональной Без оглушительных похвал И тихой, будничной, реальной, Свободной жизни не менял.
Он жил, рождая детям сказки, Добро и радость на земле. И расцветали вёсен краски На старом письменном столе.
Повсюду жизнь блистала новью, В дубравах пели соловьи. А он любил большой любовью Родные Вязники свои.
Родился Иван Алексеевич Симонов 8 февраля 1910 года в деревне Малый Удол Вязниковского уезда в крестьянской семье. Вот как описывает своё детство сам писатель: «Рос я, как и большинство сверстников, без надзора и присмотра со стороны старших. С раннего детства горячо полюбил щедрый рощами и лесами свой озерно-луговой край. Часто гулял и плутал по перелескам. Слушал древние рассказы стариков, от которых всегда веяло какой-то сказкой. Захотелось научиться читать. Семи лет выпросился и вместе со старшими товарищами пошел в школу. Четыре класса дали мне возможность углубиться в книжный мир. Читал много и без разбора, что под руку попадет. Авторов не запоминал, увлекало содержание книги. Но Гоголя помню. С его «Вечерами на хуторе близ Диканьки» приходили и радости, и страхи, и фантазии. Они по духу своему соответствовали любимым в деревне рассказам. В десять лет умел жать, боронить, пахать, пилить, рубить, во время сенокоса шел с косой на подтяпке, пробовал писать стихи».
Свои тёплые детские воспоминания о путешествиях с друзьям по сказочному Ярополческому бору страстный любитель природы и запечатлел в своих книгах. Прогуливаясь по лесу вместе с главными героями книги — деревенскими мальчишками, у нас есть возможность раскрыть удивительные секреты жизни деревьев, трав, животных. Мы встретим на пути разных людей – добрых и злых, мудрых и жадных, влюблённых в своё дело и равнодушных.
Особое внимание уделил писатель доброму сказочнику дедушке Савелу, леснику, который рассказывал ребятам сказки, учил прислушиваться к природе и хранить её. Каждую стариковскую сказку ребята бережно записывали в тетрадь, чтобы чудеса не затерялись среди тропинок. Так и Симонов всю свою жизнь собирал по родной земле народные предания и пытался сохранить и передать их.
«Горе приходит и уходит. Радость приходит и забывается, а сказка от малых лет до седых волос помнится. Деревья старятся, человек в землю уходит, а сказка живет» — делится Иван Алексеевич размышлениями на страницах своих произведений.
И действительно, певучий язык русских легенд Симонова, словно соединяющие разные концы пространств тропинки Ярополческого бора, передают нам послания далёкой старины, будят в душе самое чистое и светлое.
А еще удивительной радостью труда наполнены сказания Симонова. С какой любовью и неравнодушием делают свои дела мальчишки из повествования, как просто передаёт мудрость трудовой жизни древний старик из рассказа «Старикова яблоня», задавая самому царю загадку: «Вот эта лопата мне десятки лет служит, (лопата блестит на солнце как серебряная), а вот этой, нет и трёх лет, а её вся ржа изъела. Вот и подумай, отчего так бывает, тогда и узнаешь, почему я долго живу, а ты смолоду одряхлел и состарился».
Произведения Симонова идеальны для совместного чтения с детьми, особенно на живой природе. Самое важное после прочтения, задавать нашим детям правильные вопросы, которые подтолкнули бы их к размышлениям о смысле жизни, об окружающем нас живом мире и того, что можно из него черпать.
А ещё, Иван Симонов был увлечен языкознанием, ценил образность русского языка, его силу и красоту, способность с удивительной точностью обозначить любой предмет, любое явление, действие, передать любые мысли и чувства, самые тончайшие их оттенки. Он занимался составлением «Словаря засловарных слов», то есть таких образных, метких слов, не вошедших в привычные словари, куда вошло несколько тысяч разных диалектизмов. К сожалению, информацию, где можно ознакомится с этим словарём, нам пока найти не удалось.
У Симонова было издано три книги, сейчас их можно найти только в букинистике: «Охотники за сказками», «Солнечные терема» и «Крутогорье». Если вам удастся их найти, обязательно приобретите эти книги для совместного чтения с детьми, и дальнейших разговоров со смыслами по мотивам его рассказов и повестей.
А теперь к самому главному! В заключение нашего материала об Иване Симонове, мы хотели бы поделиться с вами одним из его узорных рассказов.
Мы стоим на бугре и зовем в три голоса:
Хочется поскорее взглянуть на него, натешиться вволю, разыграть, как пыхтел он по болоту бегемотом. Мне не терпится предложить Леньке свои услуги, помочь ему веревочкой штаны подвязать, чтобы совсем не съехали от тяжести.
А Леньки нет. Стоит на бугре дубок. Под его ветвями костер горит. На нижней ветке дерева Ленькины штаны висят, шоколадной грязью в огонь шлепают, и... никого. Куда же Ленька запропастился?!
Мы переглядываемся в недоумении: мало ли разных фокусов вытворял Зинцов в деревне и школе, но не мог же он без штанов в Ярополческий бор уйти.
Павка рупором подносит ладони к губам и трубит:
— Ту-у-та! — таинственным и протяжным стоном раздается из осоки, в пяти шагах от костра.
Артист Ленька — под водяного царя играет. Помедлил минутку и снова замогильным голосом о себе знать дает:
— Когда штаны подсохнут — сюда-а бросайте!
И сразу всем становится весело оттого, что «водяному царю» понадобились сухие штаны.
Другой на месте Леньки задумался бы, куда ему теперь с такими грязными пудовыми брюками заявиться можно, чтобы людей не насмешить, какая дома взбучка будет за испорченную гимнастерку. А наш друг не унывает. Уже своим, совершенно естественным голосом деловито просит подать ему в осоку горшок с кашей.
— Там он, в сумке, около дубка... Ложку не позабудьте.
— Принимай, — протягиваю я, разглядев поднятые над осокой две руки.
Не теряя времени даром, мы тоже развязываем походные мешочки с харчами. Хлеб и вареное мясо в поле кажутся куда вкуснее, чем дома, за столом, особенно если режешь их своим складным ножичком.
Ножа нет только у Леньки. Но каша не говядина, она и деревянной ложки слушается. Поэтому «водяной царь» управляется с кашей удивительно быстро.
Тогда из осоки в нашу сторону высовывается голова, за ней плечи. Наш друг выползает из-под бугра на четвереньках. Шепотом сообщает:
— Я только спереди Ленька. Сзади — Маугли.
Мы быстро соображаем, припомнив прочитанную вместе книгу, и подбрасываем в осоку другу хотя и не просушенные, зато густо прокопченные над костром штаны, которые Ленька подхватывает на лету и скоро появляется перед нами в полном дорожном облачении.
— Нужно только хорошую палку вырезать, на всякий дорожный случай, — вопросительно посматривает он на нас троих.
Костя Беленький, как старший, показывает пример доброго товарищества. Он с совершенно равнодушным видом протягивает Леньке свой складной замечательный ножичек с коричневыми костяными щечками — подарок отца.
— Бери, не жалко. Только побыстрее!
Но, скрывшись за деревьями, вместо палки Ленька вырезает на первой попавшейся ольхе увековечивающую происшествие надпись:
Последняя цифра не дорезана. Когда мы подошли, на ее месте торчал глубоко загнанный в дерево кончик замечательного Костиного ножичка.
— Ну вот... я так и знал, — растерянно сказал Костя, смотря не на Леньку, а на светлую металлическую черточку в коричневом стволе ольхи.
— Да, он сам... понимаешь, — смутился никогда не смущающийся Ленька. Наш старший машинально складывает и раскладывает обломок, будто от этого ножик может вырасти.
— Тебе дали как товарищу. А ты...
Нет, Костя решительно не умеет сердиться. Он и упрекает, будто печальную книжку читает.
Нас зло берет на Леньку. А Костю жалко.
— Да... напрочь сломал, — солидно замечает Павка, будто и без того не видно, что «напрочь».
Приумолкли мы. Что тут скажешь, когда двое недавних друзей друг перед другом стоят и в глаза глянуть не смеют! Невеселая получилась история. И обязательно у нее какая-то развязка быть должна.
Дудочкин усиленно морщит брови — прикидывает, нельзя ли как дело поправить, оживить вдруг упавшее у всей компании настроение.
Павка тугодум, без нужды с разговорами не торопится. Привык в кузнице мехами угли раздувать. Скажет отец «подуй» — подует, скажет «перестань» — перестанет. И все молчком.
Но уж если требуется слово сказать, которое за него никто не скажет и за которое надо ответ держать, тогда подумает. Зато будет слово-олово! За Павку в этом случае не сомневайся.
Видать, и сейчас навертывается у него какое-то «слово-олово». Не зря в усердном раздумье передвигает он с боку на бок свою в пятна изожженную кепчонку на рыжей макушке.
Нам и в голову не приходит, что сломанные ножи, кочерги, косы, железные грабли — это все по его кузнечной части. Тогда Павка сам напоминает о себе.
— Можно припаять! — неестественно громко, раскрасневшись всеми веснушками, заявляет он.
Я с изумлением и недоумением смотрю на молчаливого, скромного друга. Не удержавшись, переспрашиваю:
От смущения и необходимости отвечать Павка, похоже, теряет свою спокойную рассудительность.
— Можно! — повторяет он упрямо. — Такой состав есть.
И щупает что-то в сумке за спиной.
— Вы идите. Я догоню. Пока костер горит, все и обделаю.
Костя нерешительно мнется еще минуту, раздумывая, не забрать ли у Павки то, что осталось от ножа, затем с безнадежным видом машет рукой: все равно, мол, испорчен тятькин подарок.
И все мы уверены в невозможности припаять отломанное, и обидно за Павку — зачем он легковесным воробушком, впервые наверно, пустил на ветер решительное слово. Зачем пришло ему в голову так самонадеянно дать друзьям немыслимое для выполнения обещание? Даже радостное настроение как-то потускнело. Нет той непринужденной веселости, которая чувствовалась вначале.
Тихо и грустно стало не только в нашей компании. И поле будто загрустило. И Ярополческий бор заволокло неясной серой дымкой. Чего проще — завести бы разговор. И он не получается. О чем бы ни заговорили, все сломанный ножичек припоминается.
Шагаем молча. В ожидании, пока подойдет Павка, еле ноги передвигаем. И уже заранее не по себе становится при мысли, как загорится краской стыда наш друг, передавая Косте Беленькому тот же поломанный, да еще, наверно, и покореженный дополнительно ножик.
Уверенный, что именно так и будет, я стараюсь держаться в сторонке, чтобы не видеть эту неловкую сцену. Костя тоже занят своими мыслями. И Ленька Зинцов присмирел.
Позади слышен приближающийся неровный топот и тяжелое посапывание запыхавшегося Павки.
«Не оглядываться, пусть догадается присоединиться незаметно», — мелькает утешительная надежда.
Куда там! Павка, словно нарочно, старательно привлекает к себе внимание: громко отпыхивается, бренчит медяками в кармане. С разбегу подлетает прямо к Косте.
— Вот, готово!.. Даже трещины не заметно... Блестит, как новенький!
На подобное диво нельзя не обернуться.
Вместе с Ленькой мы подскакиваем к Павке и Косте и, ошарашенные неожиданностью, только глаза таращим. В руках у Павки разложенный Костин ножик с коричневыми костяными щечками и блестящими в них желтыми пятнышками гвоздей действительно целехонек.
— Вот это здорово! — опамятовавшись от удивления, произносит, наконец, Костя.
— Вот это да! — искренне вырывается у Леньки. — Точно: дело мастера боится! Бери! — с беспечностью, подобной Костиной, когда он бросал свой ножик Леньке, протягивает Павка обновленное сокровище.
Солнце тронуло узкий клинышек стали и блеснуло по лицам светлым зайчиком. Всем нам стало веселее.
Таившийся в траве перепел закричал вдруг звонко и задорно. Свежим ветром повеяло от придорожных кустов. Нелюдимый репейник и тот словно заулыбался, раскачивая малиновыми цветами в зеленых колючих чашечках. Прояснился, влечет к себе с новой силой Ярополческий старый бор.
...Извини, читатель, нашего правдивого и скромного друга за его святую жертвенную неправду, как и мы извинили и еще больше уверовали в Павку, когда свежим утром на лесной грибной делянке правда выплыла наружу.