Jeanna Reichman.

«Переживу» — Джетт в госпитале Германии после операции.

Джеанна стояла на балконе старой многоэтажки, которая повидала много судеб и от тяжести человеческого безобразия покрылась трещинами в фундаменте. Девушка не заметила их, когда зашла: рассеянность из-за выпитого спиртного или харизматичная блондинка рядом просто не позволили ей заметить что-то такое. Сейчас же, когда она остыла, алкоголь выветривался, а блондинка осталась в постели, заметить что-то было легче. Рейхман курила свои тонкие коричневые сигареты, окутывая себя дымкой никотина и мёда. Bohem Cigar Honey. Кажется, корейские? Сейчас Джетт не думала о тлеющей зависимости в её руках. Холодок касался её голой груди, прикрытой наспех накинутой рубашкой. Он — холодок после мороси — неприятно остался на коже, будто бы вылизывая шершавым языком. В свете редких уличных фонарей её медовая кожа была чуть блестящей, более глубокого местного оттенка. Серые глаза же независимо от освещения оставались незаинтересованными и холодными. Будто айсберг, выделялось на свету только бельмо. Но в её взгляде ошибка: она была заинтересована.

Через дорогу, в такой же многоэтажке, в окне на этаж ниже Джетт, парень и девушка кружились на кухне. Кажется, у них музыка, а покачивания в её теоретический такт — вальс или медленный танец. Они были увлечены друг другом. Джетт смотрела как будто бы равнодушно, но оторвать глаз сейчас для неё значило прервать ту неловкую, стыдную иллюзию собственного счастья. Джеанна завидовала. Той завистью, от которой живот стягивало спазмом, а во рту появлялся кисловатый привкус желудочного сока. Они были счастливы, настолько, что не задумывались о том, что на них могут смотреть в городе, где уши есть не только у стен, но и у асфальта, гравия и светлого столба. Джеанна знала: им плевать не из-за того, что у них нет секретов, а из-за того, что их секреты не касались их влюблённости.

— Что делаешь? — блондинка, имя которой, кажется, Джеанна не помнит, вышла на балкон. Поморщилась — ей не нравился холод, это Джеанна запомнила.

— Покурить захотелось, — будто подтверждая свои слова, Рейхман затянулась сигаретой. Это была первая затяжка за двадцать минут её нахождения на балконе.

Блондинка кивнула, почти сразу же прильнула к плечу Джеанны. Жест не был встречен с новой волной нежности или остатками бури страсти. Рейхман просто позволила прикосновению случиться, затягиваясь ещё раз. Блондинка, чтобы не заскучать на холоде, проследила за взглядом Джетт. Пара, кухня, нежности — девушка сделала самый логичный для себя вывод.

— Мы можем включить музыку. — блондинка постаралась понять и пойти навстречу. Не угадала. Джетт покачала головой.

— Забей. Не забивай свою голову иллюзиями. — она не знала, к кому обратила своё послание: к девушке или к себе.

Блондинка прижалась ближе. По инерции лишать себя близких Джетт повела плечом, скидывая её руки. Почти сразу же поняла, что сделала, услышав разочарование во вздохе своей подружки. Джетт знала эти вздохи, они значили «я думала, ты лучше, красивее, приятнее, ближе, человечнее» — и так далее, далее, далее. Список амбиций, которые Джетт могла разрушить, был неподдельно велик. Но вот уже пара из соседнего дома выключила свет, вероятнее, идя спать, ведь секс не входил в их нежные прикосновения друг к другу. Джетт тоже затушила сигарету, кинув взгляд на свою левую руку. Надпись по-арабски, перевод которой Джетт намеренно не захотела вспоминать. Вспомнила. Появилось ощущение, что эта рука не принадлежит ей. Опять.

— Эй, ты чего? Слушай, если тебе не понравилось... — блондинка, казалось, хотела сказать что-то важное. Джетт не хотела слушать. Говорить ей тоже не хотелось.

Её руки — с тату и переломами пальцев — притянули её к собственному телу. Только сейчас Джеанна заметила, что подружка вышла в одном нижнем белье. Желание вернуть своё тело себе почти сразу же трансформировалось в гордое, но лживое «хочу согреть её». Следуя этому, разумеется, обхватила руками тонкую талию. Рейхман была выше, но пригнулась, чтобы достать носом до чужой щеки. Будто хотела поцеловать, но вместо нежного поцелуя она лишь сжала кожу своими зубами. Послышался девичий смех, который будто бы прощал Джетт за что-то, а её руки уже заплелись под рубашкой. Рейхман двинулась дальше, к кудрявым волосам. Сейран тоже была кудрявой. Но она была от рождения похожей на кучерявый одуванчик. Блондинка же накрутила свои волосы. Это было заметно по лёгкому аромату жжёных волос, исходившему от кудрей, заметила который Джеанна скорее только потому, что чувствовала этот запах и раньше, и более чётко.

Ещё немного, ещё раз — и Рейхман вернёт себе чувство собственного тела.

«Давай, измени ей ещё раз, Джеанна».

Собственный голос разрезал привычную тишину внутри. Или это был голос Сейран. Джетт уже не могла их различать. Всё, что она могла сделать, — крепко зажать глаза, надеясь, что боль в правом отрезвит её. Она выпрямилась, лицо снова не интересовало ничего.

— Мне пора на работу, — враньё: Джетт всегда на работе, готовая сорваться с места здесь и сейчас.

— Сейчас? — этот вопрос люди задавали только когда не верили в враньё, хотя бы за счёт того, что мало кто работает в три часа ночи.

Джетт не стала говорить, чтобы укрепить свою ложь или хоть что-то предпринять. Она не рассказала, не попросила дать ей воды. Только кивнула и направилась внутрь комнаты. Однако сучка-судьба никогда не была к Джетт благосклонна, и ей всё же пришлось что-то промямлить.

— Где моя одежда? — она бы могла найти её сама, если бы мысли вновь и вновь не уходили к «измене», но при этом предательски цеплялись за красное кружево на бледном чужом теле.

Одежду ей подали. Но в этом жесте было столько недосказанности и обиды, что Джетт почувствовала ещё один укол совести. Но их было так много, что значение уже не имело. Она быстро натянула остатки одежды и, едва успев надеть последний элемент, опять зажгла сигарету. На пороге нашлась обувь — ботинки, чем-то отдалённо напоминающие армейские берцы.

— Извини, было классно, — Джетт откровенно спешила спрятаться от позора, и брошенная на ветер фраза звучала не только как формальность, но и как откровенная издёвка. Когда Джетт выходила за дверь, послышался вполне резонный ответ: «Катись к черту, сучка».

Это опять произошло. Меняется только цвет волос, рост, вес. Никогда не меняется исход — Джетт пытается убежать, будто изменщицей её назвал не её собственный голос в голове, а не меньше чем ожившие предки.

«Чёрт, Джетт, ты реально ужасна». Стало понятно. Ни тот девичий смех, ни то желание согреть — ничего из этого ненастоящая Джетт.

ЧАСТЬ I. Серафима Виллар. Апрель - сентябрь 1992 года.

24 апреля было объявлено о создании Союзной республики Югославии, в состав которой вошла Сербия со своей столицей в Белграде. Это было очередной сменой названия для граждан этого серого города. Они привыкли к этому, а потому решение, принятое в кабинете, стены которого расставлены разными бутылками дорогого алкоголя — будто пир во время чумы — мало интересовало граждан. Это заняло у них лишь пару десятков минут с газетой или у телевизора, потраченные только для того, чтобы знать, как теперь называется их родина. То, что можно было назвать историческим событием, для жителей Сербии было «делом, прошедшим мимоходом». Казалось, в границах этого государства люди устали по умолчанию.

Виолета Виллар сидела в медицинском кабинете. Из жалоб только неприятные спазмы в животе и боль в пояснице, что можно было бы назвать нормой в ее положении. Девушка сидела в кабинете акушера-гинеколога, который иронично пропах спиртом от дезинфекции и табачным дымом от уже тоже порядком уставшего врача. Ее лицо — врача — не выражало ничего заинтересованного. Более того, ее лицо читалось как «опять это, когда появится что-нибудь новенькое». Виолете это не нравилось. Она аккуратно поглаживала животик, что успел сформироваться к четвертому месяцу.

«Риск ранних родов. Надо дотянуть как можно дальше. Постельный режим, отказ от поездок» — врач сказала это так беспристрастно, что это казалось неприличным. Рука Виолеты дрогнула. Отказ от поездок волновал ее больше, чем это того следовало. Она знала. В тумбочке уже лежат заготовленные билеты до Вены, ее документы на мази, а брак с иностранцем почти возымел свою выгоду, в отношениях с которым ее было лишь немногим меньше любви. Во рту почувствовался кислый привкус. Не токсикоз — он у Виолеты проявился во сне, а не тошноте — то было разочарование и вкус разорванных билетов.

Но буря внутри ее не будет воспринята всерьез. Ведь «ребенок важнее, главное чтобы здоровый». Виолета знала, что встретится с осуждением даже у женщины, что сначала выкуривала пачку сигарет, а после шла принимать роды. Ведь Виолета мать, а это значит, что нужно поставить крест на себе. И она была бы не против, если бы этот крест поставился в Вене. Но она лишь кивнула, тяжело встала и вышла. Там ждал муж — Теодор Виллар, приехавший по студенческому обмену из Австрии. Но имело ли это смысл? Мужчина понял все без слов, кивнул, сказал: «остаемся» и отвел домой свою супругу.

Виолета провела все лето, лежа на их супружеской кровати. Она смотрела в окно, через которое солнечный свет доносил радостные мальчишеские крики «гол!» на сербском. И в моменте, где она должна была улыбаться и умиляться детской непосредственностью, она отворачивалась, а в ее теле рос не только ребенок, пол которого они так и не узнали из-за расположения плода, но и всепоглощающая обида, природа которой была Виолете более чем понятна, но не принята. Пока что.

В ночь на двадцатое сентября Виолету забрали на скорой помощи. Рожала она всю ночь, тяжело и с мечущимися чувствами от обиды до радости от появления ребенка. Через шесть часов, в семь сорок семь по местному времени, ей приложили ребенка к груди. Девочка. Чуть меньше и худее, чем должна была. Виллар, истерзанная схватками, ясно поняла: она будет любить дочь в перерывах между обидой и ненавистью к этой стране. Но начать полюбить «Белград» в ее дате рождения она никогда не сможет.

Почти сразу же девочку забрали. Поместили в бокс для недоношенных детей, куда-то увезли. Виолета на минутку осталась одна. Потная, окровавленная, тяжело дышащая, она осталась одна — в стране не хватало медработников и на нее, и на ребенка.

Еще через тридцать минут уже чистая Виолета с помощью медсестры прошла в палату, в которой она по случайности оказалась одна. Или ее ровесницы смогли уехать, или хотя бы отказывались рожать в таких непостоянных условиях? Виолета не думала. Она тяжело опустилась на кушетку, когда как медсестра подошла к окну. В нем — мужчина с голубыми глазами, которые она увидела еще десять минут назад, когда капала его дочери в глаза капли.

— Схожу к вашему мужу: он переживает, — медсестричка прикрыла шторы, чтобы женщина могла поспать, — как назовете девочку?

— Серафима. Чтобы ангелы оберегали, — проговорила Виолета. Она планировала сказать это в Вене, но в Белграде это звучало как издевка. Она вздохнула. Медработник посчитал, что мать просто волнуется за чадо. Она сдавила плечо, но быстро упорхнула, кинув «девочка цепкая, борется за жизнь и переживет это несчастье».

Через еще четыре дня Виолета впервые взяла дочь на руки. В палате кроме нее был Теодор. Он настраивал камеру, а когда закончил, почти комично подбежал к жене, что держала дочь. Он назвал их своими девочками и захотел запечатлеть эти трепетные минутки, когда малышка могла начать нормальную жизнь. Виолета не спорила, натянула улыбку, будто будет рада пересматривать эти фотографии, и крепче прижала Серафиму. Надежда, что муж сейчас достанет билеты до Вены, еще теплилась.

В старой квартире на улице Кнез Михайлова пахло белизной и старостью. Так бывает, когда здание стоит дольше положенного, повидав сотни жизней и уходов. Виолета вздохнула: пусть муж и попытался убраться к приезду «его девочек», но это всё ещё был Белград. И на этот раз дом встретил её дочь. Виолете всё ещё был отвратителен пункт «место рождения» в свидетельстве о рождении.