— Что бы ты сказала людям, которые 12 мая называют медсестер «умницами-красавицами», «нашими помощницами», и «украшением отделения»? Напоминает поздравление в восьмым марта, а не с профессиональным праздником.

— Сложно подобрать цензурные слова. Именно в таких поздравлениях и отражается суть происходящего. Я вижу, что пациенты, так и медицинское сообщество как будто не хочет видеть в медсестрах реальных специалистов. Ценность их работы, знаний, которыми они располагают  нивелируют, смещая внимание на незначительное. На работе я в первую очередь — часть команды, важная ее составляющая. И считаю, что правильно было бы, поздравляя меня с профессиональным праздником, говорить о профессии.

Я стала медсестрой не от безысходности. У меня два высших образования, одно из которых связано с медициной, моя семья вполне могла мне обеспечить нормальную жизнь. Но после института я целенаправлено пошла в медколледж.  Поэтому меня очень раздражает стандартный вопрос, который слышу очень часто: «Ну ты же такая умная, почему врачом не стала?». Для меня ответ очевиден — потому что хотела быть медсестрой! Но многим это абсолютно непонятно.

Медсестра — это отдельная, важная профессия. Я люблю помогать людям. Сейчас работаю в отделении реанимации и провожу с пациентами 24 часа в сутки. Врач, в лучшем случае проводит с ними 2-3 часа в день, у него физически нет времени устанавливать с человеком настоящий контакт. Медсестра ухаживает за пациентом, помогает ему, в реабилитации, ей необходимо проявлять себя как психологу….Перечислить все чем занимается медсестра очень сложно, это займет много времени.

— А как воспринимают медсестер большинство беларусов и беларусок, включая врачей?

— К сожалению, в большей степени как человека, у которого не хватило ума, что бы выучиться на врача. Это эдакий «недоврач», который сам, наверняка, понимает свою неполноценность. Именно отсюда и растут ноги этих дурацких поздравлений: в медсестрах никто не хочет видеть людей на своем месте. Они всегда воспринимаются, как жертвы обстоятельств: никуда воткнуться не смогла, поэтому пошла за больными ухаживать.

— В чем проявляется дискриминация? Назови конкретные примеры

— Да буквально во всем. К врачам, как правило обращаются по имени-отчеству, к медсестрам (зачастую даже пожилого возраста) обращаются чаще всего абсолютно безлико. В нескольких больницах, где я работала, начальники и начальницы отделения не утруждали себя запомнить имена медсестер, которые работали у них годами. Общение происходило в формате «дорогуша сделай/помой/уколи» или «девочки — принесите/напишите/помогите». А если имя и запоминали, то произносили его в нарочито уменьшительно-ласкательной форме, которая, на самом деле, звучит уничижительно: Наташенька, Леночка, Машенька.

В отличии от врачей, границы с медсестрой все готовы в одностороннем порядке разрушить моментально. Я хочу отметить при этом, что работала все время медсестрой в хирургии или реанимации, где статус медстестры, все же выше. Если смотреть на то, что происходит в других отделениях больниц и поликлиниках — там ситуация еще печальнее.

— Вероятно, на престиж профессии влияет и зарплаты, которые сейчас платят медсестрам?

— Для понимания: моя дочка — продавщица в сетевом магазине, она получает зарплату вдвое выше чем я, работая в отделении реанимации. Проблема эта касается не только госсектора, вот вам еще одна «картинка»: устраиваюсь я как-то в одну частную медицинскую клинику, у них было две вакансии: медсестры и уборщицы. Уборщице сходу предлагали на 30% больше. Спрашиваю: «почему так?». Мне отвечают: «за меньшие деньги никто полы мыть не будет, а медсестру мы найдем легко и на ту ставку, что есть».

Мне кажется налицо катастрофическая разница между пользой, которую приносят медсестры, сложностью их работы, и размером материального вознаграждения, которое готово им предоставить общество. Причем у людей часто возникает как будто психологическая слепота: с одной стороны они признают, что работа медсестры — важная, требующая многих профессиональных навыков и тяжелая, а с другой — не видят абсолютно ничего такого в том, что оплачивается она на запредельно низком уровне.

Я не знаю медсестер, которые работают на одну ставку (кроме тех, кто уже не могут по состоянию здоровья или в силу возраста). Причем переработки — полторы или две ставки. Это значит что вместо того, что бы работать сутки через трое, они трудятся через сутки. Первой ставки хватает на то, что бы оплатить проезд и коммуналку, второй — что-бы выживать. Как вы думаете, что происходит с человеком при таком графике?

— Он выгорает.

— Именно. Причем как правило, достаточно пары лет. Измотанные, не видящие перспективы женщины, проводят большуя часть жизни на работе, которая требует крайней степени ответственности. От их действий часто напрямую зависит жизнь пациентов. Естественно, рано или поздно, скопившийся негатив начинает выплескиваться на окружающих.

Я неоднократно сталкивалась с типичной ситуацией: приходит молодая, полная сил и желания помогать людям медсестра, но постепенно, из за недосыпа, психологической и физической нагрузки, начинает все больше экономить ресурсы: общалается с пациентами все реже, где можно не выполнить какие-то свои обязанности — не выполняет, становится раздражительной и невнимательной. Это абсолютно логично, учитывая нагрузку.

Учитывайте и условия, в которых приходится работать. Часто мы видим людей, которые долго и мучительно умирают. Некоторые пациенты, попав в больницу, моются первый раз за месяцы а иногда и годы. Приходится сталкиваться с агрессией, хамством, сексуальными домогательствами. Что бы все это переварить, по хорошему, в отделениях требуется отдельный психолог, который будет работать с персоналом. Но у нас нет даже психолога, который работает с пациентами!

К сожалению, есть проблема алкоголизма. Знаю довольно много коллег, которые после смены пьют, чтобы хоть как то «отключиться», а проснувшись идут на следующую смену…

— Во всем этом есть и еще один момент, который хотелось бы обсудить. Ведь медсестры позволяют так к себе относиться…

— Например я — стараюсь не позволять. Сложно ломать стереотипы, но надо это делать. Получается далеко не сразу и отнюдь не всегда. Врачи, от которых я подобное требую, очень часто думают что понятие «субординация» работает только по отношению к ним. Знаю и других коллег, которые требуют к себе уважительного отношения, но к сожалению их не так много, как хотелось бы.

В большинстве своем медсестры настолько смирились со своим «низким социальным статусом», что даже привыкли к нему и не могут увидеть ситуацию со стороны. Например я сама сталкивалась с тем, что врач хлопал по попе, мог схватить за грудь, и окружающие медсестры, привыкшие к подобному обращению, недоумевали, почему я возмущаюсь?

Что скрывать, сейчас мы видим в профессии отрицательный отбор. В нее все чаще идут те, кто не смог себя реализовать в других сферах. В итоге ее выбирают не потому что душа лежит, а потому что альтернатив нет. Отсутствие нормальных зарплат фактически полностью убирает конкуренцию, которая выявляет лучших. Конечно, все же есть люди, которые работают «за идею», но большинство из них ждет, эмоциональное и физическое выгорание.

— Ты веришь в «бунт медсестер» в Беларуси? В то, что в нынешних реалиях может наступить момент, когда они начнут в голос заявлять о своих правах и требовать к себе соответствующего отношения?

— Хотелось бы верить.  Но сильно сомневаюсь, ведь есть более простой и безопасный путь — уехать в Польшу, Литву, Германию и решить многие проблемы не подвергая себя риску репрессий. Ведь даже просто выражать недовольство у нас в стране — это уже смелая позиция.

Другое дело — к чему такой отток кадров приведет. Уезжать будут специалистки и специалисты, которые понимают, что востребованы в Евросоюзе, это квалифицированные, мотивированные люди. А кто останется? Чаще всего те, у кого нет сил и возможностей для таких кардинальных перемен. Людям проще не изменять систему изнутри, а поменять ее на другую. Конечно, будет очень трудно подтвердить диплом, возможно даже придется получать образование заново. Но это, по крайней мере, дарит надежду и какие-то перспективы.

Из моей группы в колледже, практически все, кто не попал под распределение, ушли из медицины сразу после выпуска: одни — в косметологию, другие стали массажистками, третьи вышли замуж и ушли в перманентный декрет. Кто-то перекочевал в IT, кто-то уехал за границу. Те же, кто вынужден был работать по распределению, часто оставляют профессию сразу, как закончился положенный срок.

— И все-таки представим, что медстестры в Беларуси решили отстаивать свои права, и устроили, например, итальянскую забастовку, согласившись честно работать, но на одну ставку и не больше. Что бы произошло?

— Думаю, что в тот же момент взвыли бы как врачи, так и пациенты. Потому что основную работу в отделении делают именно медсестры. Это был бы колоссальный кризис. Я думаю что сломалась бы вся система нашего здравохранения, ведь сейчас она держится на труде, который иначе как «рабским» назвать никак нельзя. Вспомните старый медицинский анекдот: на одну ставку кушать нечего,  а на две — уже некогда.

— Чем отличается работа медсестры в Беларуси и странах Европы?

— Не надо тешить себя иллюзиями, что в Европе проблем с адекватным восприятием этой профессии нет. В той или иной степени она существует буквально во всем мире. Однако в Европе ее постепенно решают. Растут зарплаты (их просто смешно сравнивать с беларускими, на одну ставку  медсестры в Польше и Литве действительно можно жить). Но не только в этом отличия. Во многих европейских клиниках нет отдельных ординаторских для медсестер и врачей — таким образом убирается искусственно созданное деление персонала больницы на «сорта».

В той же Польше, медсестры, по крайней мере, имеют свой, независимый профсоюз, который реально работает.

В качестве обратной картинки — я наблюдала как Беларуси врачи проводили корпоратив на Новый год, и медсестер на этот «праздник жизни» не приглашали. Иногда даже на словах с праздником не поздравляют!

— В качестве заключения, как бы ты поздравила коллег с профессиональным праздником?

— В первую очередь я хотела бы сказать что медсестра — это важная и сложная профессия, а не история про «укольчики делать». Пожелала бы чувствовать каждый день свою значимость, нужность, быть в гармонии с собственным чувством собственного достоинства. Наша работа очень интересная, и здорово, что вы, уважаемые коллеги, остаетесь в ней наперекор всем обстоятельствам.

О своем опыте учебы в столичном медицинском университете и последующем распределении нам рассказала Александра (имя изменено).

Я хотела быть врачом с седьмого класса, представляла эту профессию воплощением благородства и человечности. Поэтому столкновение с реальностью было неприятным. С самого начала учебы в университете у меня возникало ощущение (и его разделяли многие мои сокурсники), что главная задача многих преподавателей университета — доказать студентам, что они полные безмозглые ничтожества, не имеющие права на собственную точку зрения. Они, вероятно, были уверены, что хорошего врача можно воспитать только из человека, у которого полностью уничтожена самооценка.

Помню, как преподаватель по анатомии на занятиях по костям черепа вставил указку в одно из отверстий в нем, и вызывал нас всех по очереди, требуя правильно назвать это место. Мы перебрали буквально все варианты, один студент за другим вставали, предлагали свои идеи, преподаватель монотонно отвечал: «неправильно, садись, два». Когда все идеи исчерпались, он с глумливой ухмылкой сказал, что дырка появилась потому что череп упал, и от него откололся кусочек. Заявив, что мы все тупые, потребовал прийти на отработку в выходной день.

Я поняла, чего на самом деле стоит беларуское медицинское образование, после того, как на третьем курсе нас направили проходить практику по дисциплине «сестринское дело». Дело было в больнице, где мы должны были учиться ставить капельницы, катетеры и совершать различные медицинские манипуляции под руководством опытных специалистов. Но медсестры сразу сказали, что возиться с нами не будут, посадили в отдельный кабинет, выдали вату, марлю и заставили изготавливать ватные шарики и марлевые салфетки. И мы занимались этим месяц подряд, на протяжении всего времени, отведенного на практику!

А потом началась «практика» в поликлиниках на четвертом курсе. В период вспышки вируса нам, зеленым студентам, давали стетоскоп и отправляли на вызовы. Что там делать, мы абсолютно не знали, и никто не собирался нас учить. Предполагалось, что студент или студентка идут на вызовы самостоятельно, и сами разберутся на месте, как кого лечить. Трудно осознать происходившее, тяжело даже представить, как это все могло научить нас чему-то полезному. Скорее всего, никто и не ставил перед собой цель учить — нами просто пользовались как бесплатной рабочей силой.  Мало того, эта практика заменяла реальную учебу, мы должны были в это время сидеть на «парах»!

В один из дней случились выборы. В общежитии, где я жила, в воскресенье, в 8 утра по громкой связи, которая используется для экстренного оповещения, комендант орал, что всем надо срочно встать и бежать на выборы. А кто не проголосует — будет из общежития выселен.

Все понимали, что распределение неизбежно. Но при этом всегда надеялись, что истории о том, что молодых врачей отправляют в глухую деревню на границу с Чернобыльской зоной, случаются с кем-то другим, конкретно тебя — пронесет.

Подозрения о том, что произойдет что-то очень неприятное, появились после того, как в начале шестого курса прошло собрание с деканами, где нас начали «морально готовить». Говорили, что распределение — это не конец жизни, даже если вас отправят на периферию, отработаете и можете быть свободны, что мы получили дорогостоящее образование и теперь должны быть государству по гроб жизни обязаны.

На это же заседание пришли представители одного из медучреждений и начали «хантить» себе молодые кадры, у них как раз в это время появилось много свободных вакансий. Достаточно много людей захотело попробовать себя, но потом оказалось, что «девочек» не берут. Им напрямую говорили: «ну вы же сами все прекрасно понимаете, выскочите замуж, понарожаете детей, а нам нужны специалисты, которые будут работать». К слову, когда распределение закончилось, оказалось, что девочек туда все же взяли, но это были сплошь родственницы декана, главврача больницы, и других местных чиновников. В общем — «блатные».

На предварительном распределении нам на какое-то время показалось, что все будет нормально. Казалось, что нас действительно слушают, учитывают мнение, желание и обстоятельства. В большей или меньшей мере всех предположительное место отработки устраивало. Возникала иллюзия, что у нас действительно есть выбор. Нам говорили, что ты выбираешь либо специальность, либо — город, и мы этому правилу, по сути, следовали.

Все стало на свои места в день окончательного распределения. На улице — начало весны, настроение праздничное. Мы все пришли в Медуниверситет, чтобы узнать, какое будущее нас ждет. В фойе висела огромная карта Беларуси, на которой можно было найти самый маленький, самый захолустный населенный пункт. Потом мы поймем, для чего она нужна. В первую очередь прошли «целевики» — те, кого уже забронировали в том или ином медучреждении. Здесь все было понятно, этих людей распределили очень быстро.

Следом очередь формировалась по принципу от самого высокого среднего общего балла ко все более низкому. У меня балл был почти девять, и я входила в первую тридцатку. Передо мной стояла молодая семейная пара врачей, у которых оценки были еще выше. И я вижу, что парня распределяют в один районный центр, а его жену — в другой, находящийся на расстоянии более 200 километров. По понятным причинам молодожены находятся в шоке, они недоумевают: в чем причина? На предварительном распределении были совсем другие договоренности.

В этот момент на происходящее впервые обратил внимание тогдашний министр здравоохранения Василий Жарко. Он подошел и поинтересовался причиной заминки. Выпускники начали объяснять, но он прервал их: «Какое право вы вообще имеете выражать недовольство? Вам сказали — вы поехали». Потребовал сразу «на ковер» декана факультета, начал узнавать, почему у него студенты такие «оборзевшие». Девушка расплакалась, но это никого не тронуло. Министр припечатал: «На жалость давить нет смысла. Вам дали направление? Собрались и поехали!».

Следующей была я. Декан мне шепотом говорит: «только ничего не говори, молча кивай и уходи». Говорю свою фамилию, моя специализация — офтальмология, я была нацелена в ней развиваться. Мне заявляют, что это — околохирургическая специальность, и вообще — не женское дело. Поэтому меня распределяют в глубинку на «скорую». Я настолько опешила, что все-таки отреагировала: «В смысле?!». На что мне сразу парировали ехидно: «что, и ты плакать собираешься здесь?». Такого удовольствия я им не доставила.

В заключение скажу, что, несмотря на кардинальные перемены в своей жизни, я все же оказалась ими довольна, так как попала в замечательный коллектив, и многому научилась. Семейная пара, которая стояла передо мной, не смогла добиться пересмотра своего распределения, и вынуждена была жить долгое время раздельно, но вроде и у них все закончилось благополучно.

Последние четыре года жизни Аси очень ярко отражают все то, что происходило в нашей стране, ее воспоминания позволят нам вспомнить эти важные моменты, а заодно познакомят тех, кто хочет получить консультацию, с человеком, который может оказать помощь.

— Во многих развитых странах одним из мотивов выбора профессии медика являются хорошие заработки. Это точно не про Беларусь. Расскажи, что двигало тобой?

— Я придерживаюсь теории, что в беларускую медицину идут люди с определенного рода проблемами, которые часто называют «синдромом спасателя». Спросите детей, которые мечтают стать врачами, почему они стремятся в профессию, и они ответят, что хотят быть нужными, важными, в общем — героями и героинями в белых халатах. А потом они становятся медиками и часто первое время пребывают в шоке от происходящего: каждый второй пациент хочет плюнуть на этот белый халат, и потом еще жалобу написать, как бы ты не старался.

Вообще-то мама решила, что я стану парикмахером. Пока я училась этой профессии, подрабатывала санитаркой в БСМП. Но получив диплом на руки, уже понимала, что никого стричь не собираюсь, мое место — в медицине. Мне не хватило уверенности в себе, поэтому вместо медицинского университета я пошла в медицинский колледж учиться на фельдшера.

Говорят, что часто молодые медики сталкиваются с «суровой реальностью» и разочаровываются. У меня такого не было, потому что я еще до учебы представляла, где и как буду работать. Но взгляд на профессию все же изменился. Ведь до учебы я работала в стационаре, и каждый раз, когда к нам входили бригады «скорой», я видела в них героических «спасателей Малибу».

А потом я сама начала работать на «скорой». И оказалось, что от экстренной медицины наша «скорая» далека практически так же, как, например, поликлиника. Потому государство позволяет людям использовать «скорую» как выездной кабинет терапевта.

И это в лучшем случае, потому что очень часто бригады «скорой» используются для того, чтобы перевозить пациента из поликлиники в стационар для прохождения флюорографии или УЗИ. Эти люди совершенно спокойно могли бы туда съездить на автобусе.

Еще хуже — «скорую» могут использовать как социальное такси. Множество раз я сталкивалась с ситуацией: приезжаешь на вызов, а тебе говорят: «у нас невысокая температура, кашель, болит голова. Смотреть нас не надо, мы хотим лечь в больницу. Везите!»

Огромное количество вызовов — это сеансы поддерживающей психотерапии для одиноких пожилых людей. Приезжаешь на вызов, а там бабушка или дедушка просят тебя выписать им аспирин или корвалол. Им просто надо с кем-то поговорить.

Считаю, мы очень богатая страна, если можем себе позволить, чтобы подобное происходило….

— Почему медики стали значимой движущей силой в протестах 2020 года?

— Медики долгое время были мальчиками и девочками для битья, как со стороны администрации, так и со стороны пациентов. Но пандемия неожиданно показала: мы прекрасно можем организовать все сами, когда ситуация выходит из-под контроля. Когда пришел ковид, руководство быстро расписалось в своей полной несостоятельности, пациенты неожиданно поняли, что мы — единственный их шанс на спасение. И действительно, вся пандемия была пережита на плечах рядовых медиков. Впервые при этом появилась настоящая поддержка и благодарность со стороны общества.

Это напомнило многим врачам, фельдшерам и медсестрам, что они находятся на своем месте, придало сил.

Еще один важный момент — беларуские медики эмпатичны, у них обостренное чувство справедливости. Когда начало происходить то, с чем невозможно согласиться, они ожидаемо начали возмущаться. А с учетом общественной поддержки на тот момент этот голос звучал очень сильно.

— Ты была среди этих медиков?

— Я начала возмущаться намного раньше. Первый раз — в 2013 году поддержала сотрудников «скорой», которые протестовали против маленьких зарплат. Идея была в том, чтобы началась итальянская забастовка — несколько месяцев работать по закону, выполнять только то, что прописано в должностных обязанностях.  Работа «скорой» после этого фактически была бы парализована. К сожалению, организовать серьезное сопротивление не получилось. На людей начали давить, многие были готовы вкалывать за копейки по полторы-две ставки и при этом очень боялись потерять свою работу.

— Как для тебя начался 2020 год?

— В один из февральских дней нас предупредили, что в стране какой-то аврал, но пока было еще ничего не понятно. Около 5 утра нас отправили на вызов — это оказался друг первого пациента с выявленным ковидом в Беларуси. Нам ничего не сказали, выдали одноразовые халатики, шапочки маски и очки, похожие на строительные. Пациентом оказался парень из другой страны, он вообще не говорил по-русски и совсем немного — по-английски. Мы забирали его из «общаги», я пыталась ему объяснить, что он никак не может отказаться, у нас приказ его изолировать. Нам очень повезло, что парень оказался покладистым, и послушно выполнил все инструкции.

На станции многие отказывались выезжать на вызовы, где есть люди с инфекциями. Некоторые вообще уволились, но таких было немного. При этом другие бригады, готовые работать с ковидными, буквально брали на себя двойную нагрузку, за себя и за того парня. Я очень хорошо помню, что если была в «чумном» костюме, сразу по окончанию вызова сразу звонила диспетчеру с фразой «свободна, одета», и ехала на следующий. Так мы экономили расходники.

Нам звонили с обратной связью, «что мы стали контактными», лишь первые две недели. Потом нам звонить перестали, а через месяц медиков вообще перестали считать контактными, чтобы их не надо было изолировать. Минздрав публиковал статистику по смертям от ковида, ежедневно выходило очень аккуратно — 12–15 человек. Моя знакомая, работающая реаниматологом в одном из ковидных отделений Минска, как-то горько пошутила: «оказывается, все смерти от короновируса за сутки в стране произошли у меня в отделении — я на себя оформляю 12 смертей, еще несколько возьмет на себя новая смена, потому что у меня уже сил нет».

Я думаю, что мы за это время получили очень много выгоревших, психически подорванных медиков. К тому, что происходило, никто не был готов. Столько слез пациентов, сколько увидела за этот период, я не видела никогда. Люди были крайне напуганы, вокруг бушевала смерть, а по телевизору нам рассказывали про лечение трактором и баней. Это выглядело как плевок в лицо. Ты говоришь людям, что они должны о себе позаботиться, а по телевизору, наоборот, заявляют: «не носите маски!». Государство как будто играло против нас.

— Много сотрудников «скорой» пострадало от ковида?

— Очень много. Я сама заболела в апреле, после того, как завезла несколько пациентов, которые оказались положительными. Думала, что отделалась легким испугом, но в какой-то момент поняла, что становится хуже: одышка, головокружение и т. д. Поехала в больницу «сдаваться».

Параллельно со мной заболел коллега, Леша. Ему было 36 лет, брал все ковидные вызовы с самого начала эпидемии. Через несколько дней после того, как я почувствовала себя хуже, мне позвонили и сказали, что он умер. Это только одна история из множества.

— Следующим всадником апокалипсиса в Беларуси стал террор после выборов. Как вы видели происходящее?

— Я жила возле метро «Пушкинская», и видела вообще очень много всего.  На смену вышла 11 августа, на работу пришлось пробираться «кустами», потому что все дворы в нашем районе были буквально усеяны «космонавтами». Хорошо помню, что, выходя за дверь, первым делом брала с собой паспорт. В этот же день поступил вызов с Окрестина. Мы не были к этому готовы: заехав за ворота, увидели, что по правую сторону от нас большая площадка заполнена людьми, которые лежали или стояли на коленях, вдоль стены вполуприсядку бежала вереница заключенных, которых периодически били.

Нас провели во дворик ИВС, и вывели двоих подростков, которых задержали 9 августа. У одного был перелом носа и сотрясение мозга, у второго — перелом челюсти и сотрясение мозга. Их не хотели отдавать. Один из них плакал, и просил его отпустить. Я вызывала бригаду и буквально загораживала собой этих ребят, потому что начальник ИВС Игорь Кенюх пытался забрать их обратно в камеры.

После глава ИВС звонил в «скорую» и заявлял, что «врачи не совсем благонадёжные, они здесь не должны находиться. Они несут абы что, и не туда, куда надо. Сочувствуют задержанным!».

Вскоре администрация на Окрестина разочаровалась в медиках, поняв, что они всегда будут на стороне своих пациентов. И перестала нас пускать за ворота. После, когда ты в милиции говоришь, что работаешь на «скорой», сразу было видно, что они понимали, что перед ними — «классовый враг».

И, наверное, отчасти это было правдой. И они и мы были на протестах. Только они избивали и паковали людей, а мы вместе с коллегами ходили с медицинскими рюкзаками, чтобы в случае необходимости оказывать помощь.

— До тебя тоже добрались?

— Я продержалась долго. До января 2021 года. Возвращалась домой на метро. Выходила из метро на «Пушкинской», параллельно разговаривая с мамой по телефону. Поднималась в сторону мемориала Тарайковскому и увидела сломанные цветы. Увидела бабушку, купила у нее букет, успела его только положить и сразу увидела неподалеку девушку, которая пристально следила за мной и параллельно тоже говорила по телефону. Слежу за ее скользящим взглядом и вижу приближающийся «бусик» без номеров с тонированными стеклами.

Не надеясь особо на что-то, я разворачиваюсь и иду в противоположную сторону. Но видно, что и микроавтобус начинает совершать маневр. Я прерываю монолог мамы по телефону и говорю: «не переживай, но, вероятно, меня сейчас задержат». Мама начала кричать и плакать. Микроавтобус останавливается, из него выпрыгивает боец в балаклаве и кричит мне: «сюда подошла!». Я останавливаюсь. Он делает шаг навстречу, а все люди вокруг меня на остановке делают шаг назад. Я пытаюсь успокоить кричащую в наушниках маму и одновременно отвечать человеку в балаклаве. Телефон выключили, в микроавтобусе меня не били, только угрожали. Он пытался доказать, что возложение цветов — это нарушение закона, я не соглашалась. Повозили меня несколько кругов, поорали и доставили в РУВД.

В ИВС я провела сутки, после мне дали максимальный из возможного по статье штраф. Вот какие времена были, сейчас такое даже сложно себе представить. При этом все, кто находился со мной в камере, уже поехали на сутки. Думаю, что меня эта участь миновала потому что благодаря близким моя история быстро получила широкую огласку.

— В итоге пришлось уехать из страны. Почему?

— Не хочу вдаваться в подробности. Мне позвонили несколько раз и предупредили. Сказали, что, если я останусь, за мной очень скоро придут, и уже будет не до шуток. У меня не было поводов не доверять звонившему, и в итоге я решила, что от моего нахождения в стране будет мало толку.

— Как прошла адаптация на новом месте?

— Абсолютно не представляла, что буду делать на новом месте жизни. Началась война, несколько месяцев я ездила на украинско-польскую границу волонтерить. Потом вернулась и, разобравшись, поняла, что у меня есть шанс вернуться в медицину. Решила попробовать, потому что понимала, что меня это поддержит, ведь я очень люблю свою работу. В апреле 2022-го пошла на языковые курсы и начала готовить документы для получения временного разрешения на работу. Потребовался год для того, чтобы я стала медицинским спасателем в Польше. По сути, это аналог фельдшера «скорой» в Беларуси.

— Получается, что ты можешь сравнить беларускую и польскую «скорую». В чем между ними основная разница?

— В Польше намного лучше фильтруют вызовы, отсеивая бессмысленные. Отчасти поэтому получается справляться меньшим количеством бригад. Меньше стандартов, многие из них подгоняются под работающие на станции бригады. Руководитель буквально спрашивает: «напишите мне, как это должно выглядеть», есть даже отдельный чат с начальством, где рядовые сотрудники могут вносить свои предложения и обсуждать их.

Вообще варшавская «скорая» считается далеко не лучшей среди аналогичных экстренных служб в других городах. Но медики борются сами за повышение качества работы, они буквально требуют закупать более качественные расходники, оборудование, и нередко добиваются своего.

Возможно польские коллеги со мной не согласятся, но я считаю, что здесь к медикам чуть меньше потребительского отношения. Мне есть с чем сравнивать — в Беларуси бригада «скорой» в глазах очень многих это обслуга, причем самого низкого ранга.

Что касается зарплаты... Я работаю здесь не более 200 часов в месяц, чаще всего мой график — сутки через трое. И даже если случается «недорабатывать» до 168 часов, полученных денег мне точно хватит на нормальную жизнь — выходит около 40 злотых в час чистыми (получается от $1500 до $2000 в месяц). При этом я зарабатываю меньше всех на станции. Знаю, что сейчас в Беларуси опытный фельдшер, выезжающий на вызов самостоятельно, работая по 240 часов, будет получать до 1500 рублей. Вот и сравните…

— Сейчас, совместно с Фондом медицинской солидарности Беларуси, ты помогаешь нашим медикам подготовить документы для возвращения в профессию в Польше. С какими предубеждениями сталкиваешься чаще всего?

— Самое главное предубеждение находится в голове приехавших. Они почему-то уверены, что практически все невозможно. Невозможно вернуться в медицину, невозможно найти работу, невозможно пройти собеседование, невозможно собрать все необходимые документы… Очень важно выключить в голове этот стопор, возникающий при переезде, и попробовать.

Сейчас есть достаточно много различных, порой не очевидных возможностей для того, чтобы медик начал социализироваться в Польше. Постепенно их становится больше, да и опыт в решении таких вопросов у нас все богаче. Я помогала с оформлением документов уже очень многим беларусам и пока не встречала, чтобы у кого-то что-то не получилось. Хотя, конечно, иногда приходится скорректировать путь до конечной цели.

Да, иногда бывает сложно, порой — очень сложно. Но если человек знает, что у него есть союзники (в данном случае — мы), значительно легче справляться со всеми этими трудностями. Мы помогаем и пытаемся найти пути решения даже тогда, когда кажется, что ничего уже нельзя сделать.

Начнем с общего — в Беларуси, после 2020 года, в здравоохранении сложилась ситуация, которую можно назвать «идеальным штормом». Вот ее составляющие:

а) пандемия короновируса;

б) политическая турбулентность;

в) устаревшая и саморазрушающаяся система Минздрава;

г) различного рода санкции.

Каждая из этих проблем приносит множество негатива для рынка труда в медицине, но при мультипликативном эффекте последствия становятся крайне тяжелыми.

Мы видим, что правительство в последние месяцы принялось активно обсуждать, что сейчас происходит в системе здравоохранения. С одной стороны, нам рассказывают, что «все идет по плану» и повода для беспокойства нет, но с  другой — повторяют это так часто и так настойчиво, что поневоле начинаешь задумываться: «кто-то врет». В этой браваде слышны нотки паники. Но откуда они взялись?

Если мы посмотрим на официальные данные по занятости в сфере здравоохранения, то увидим следующую картину:

Судя по этой информации, за последнее десятилетие в здравоохранении специалистов не стало меньше, их число даже немного подросло — с 270 тыс. в 2014 году до 287 тыс. в 2023 году. При этом население страны ощутимо снизилось (с 9 млн. 449 тыс. до 9 млн. 200 тыс.). В итоге процент в общей занятости населения в экономике поднялся с 5,8% до 6,9%. Цифры красивые, как говорится  — хоть на стенку вешай. Правда, здесь мы хотим отметить, что речь идет о всех, кто имеет отношение к системе здравоохранения — от главврачей до водителей и уборщиц.

Но откуда тогда пугающие цифры по открытым вакансиям? В целом по отрасли не хватает около 15 тыс человек, в том числе, в банке вакансий сейчас заявки на 4733 врача-специалиста и 4277 медицинских сестры. Почему в марте этого года специалисты Минэкономики открыто говорили, что проблема с недостатком кадров в здравоохранении характеризуется как «острая»?

Дело в том, что качественно врать и заниматься приписками — сложно. Практически невозможно фальсифицировать все данные, чтобы они выглядели гармонично. Всегда найдется проболтавшийся чиновник, неподтертая цифра и т. д. Сегодня мы посмотрим на частности, и поймем, почему они никак не согласуются с «генеральной линией благоденствия», которая транслируется по официальным каналам.

Изучим, как складывалось соотношение принятых на работу и уволенных в беларуской медицине в прошлом году.

Заметно, что практически все время из отрасли наблюдается стабильный отток кадров, который пополняется лишь в те несколько месяцев, когда в сферу вливают по распределению очередную партию молодых специалистов. Недавно прозвучало очень странное заявление от Лукашенко о том, что в медицине — «президентские зарплаты». На этом графике мы видим фактическое опровержение этих глупостей: из сферы с «президентскими зарплатами» люди не уходят постоянно и массово. (Подробнее о зарплатах мы рассказали здесь)

Стоит также учитывать, что теряет медицина в основном опытных специалистов, а получает «зеленых» выпускников, которым потребуются годы, чтобы полностью раскрыться в специальности. Помимо этого, важно держать в уме и то, что при любой возможности большинство опытных медиков стараются перейти работать в частную медицину.

В итоге, если смотреть на госсектор, мы можем предположить, что именно там наиболее быстрый темп оттока кадров и вместе с тем — общее снижение уровня профессионализма.

Теперь посмотрим, как распределяется отток кадров по отдельным регионам республики.

Беглого взгляда достаточно, чтобы понять: помимо Минской области и непосредственно столицы, кризис наблюдается абсолютно везде. Причем пик оттока специалистов из медицины пришелся на 2020–2021 годы, после чего правительство отчаянно пыталось опасную тенденцию погасить, но все принятые меры не оказались эффективными — в 2023 году падение продолжилось с новой силой. Наиболее тревожная ситуация — в Витебской и Брестской областях.

По факту мы наблюдаем следующую ситуацию: относительно приемлемые условия (с точки зрения охвата медициной) затрагивают лишь одну область с населением меньше трети от всего, что есть в стране. Все остальные регионы с каждым годом «оголяются». Причем именно во всех остальных областях страны больше:

- пожилых людей;

- пострадавших от аварии на ЧАЭС;

- людей с невысокими доходами, которые могут рассчитывать только на государственную медицину

То есть там и врачей меньше, и нуждающихся в медпомощи — больше. При этом качество оказываемых медицинских услуг в основном хуже. Именно поэтому мы можем с уверенностью сказать, что живущие в столице, скорее всего, не заметили тревожных и значительных перемен в системе здравоохранения, зато человек из райцентра Гомельской области, точно их увидел.

Вот официальные данные о том, как изменялось количество профильных врачей в 2020–2022 годах.

Напомним, что здесь представлены кризисные 2020–2021 годы и относительно благополучный 2022 год, во время которого отток медиков отчаянно старались остановить. Первое, что становится заметно — на протяжении  всего этого периода терапевтов становится все меньше. Еще одна интересная особенность — стремительное сокращение стоматологов в 2021-м, что мы связываем с оттоком этих специалистов за границу. А вот сокращение интернов в 2022-м, скорее всего, связано с  сокращением количества выпускников в этот год.

Будет ли правительство отчаянно предпринимать попытки привести рынок труда в системе здравоохранения в порядок? Конечно, да. Одна из неочевидных причин заключается в том, что Беларусь все больше становится страной, в которой правит геронтократия — в руководстве республики все больше стареющих и уже откровенно старых людей, не желающих делиться властью. Старшее поколение предсказуемо чаще болеет, а значит, обращает больше внимания на состояние медицины.

Однако сейчас все нормальные механизмы регулирования рынка труда в здравоохранении практически исчерпаны, остаются лишь принудительные и репрессивные меры. Возможно, они смогут ненадолго стабилизировать ситуацию в ближайший год, от силы — два. Но в дальнейшей перспективе все говорит о тотальной деградации. Мало того, вполне возможна ситуация, схожая с той, что возникла в период позднего правления Сталина, когда начались массовые «дела врачей» — стареющие геронтократы были недовольны, что медицина не всесильна и править вечно не получится.

«Прошу общественность, СМИ, профессиональные сообщества обратить внимание на эту ситуацию. Я чувствую себя уязвимой в этих обстоятельствах, но желание справедливости преобладает. Так как не существует в данных обстоятельствах организаций, которые бы регулировали деятельность психологов, мне ничего не остается, кроме как поделиться своим опытом с общественностью» — написала беларуска в своем Instagram.

Понимая, что в этой ситуации мы не вправе принимать ту или иную сторону, посчитали правильным лишь задать опытным специалистам несколько вопросов о базовых принципах работы психолога. Публикуем для вас компиляцию из ответов в тех местах, где мнения совпали или дополнили друг друга.

Отметим, что тема, как нам кажется, очень важная, особенно сейчас, когда многие беларусы и беларуски обращаются за психологической помощью. Если у вас возникли еще какие-то вопросы о взаимодействии с психологом, напишите их под этим постом. Мы постараемся собрать самые типичные запросы на эту тему и подготовить по ним более развернутый «гайд».

Может ли психолог выписывать лекарства или рекомендовать лекарства?

Психолог не может выписывать лекарства, так как это не врач и у него нет специального образования. Рекомендовать на словах, конечно, может, но это, скорее, признак непрофессионализма. Если психолог считает, что нужно назначить лечение, то корректная рекомендация с его стороны – это направление к врачу за назначением лечения. Если психолог видит, что лечение не срабатывает или дает сильные побочные эффекты, то тогда, опять же, нужно направить к врачу или, возможно, с согласия клиента, обсудить его состояние с врачом.

Отдельная ситуация — когда человек, оказывающий психологическую помощь, имеет профильное медицинское образование. Такой вариант возможен, и в этом случае психолог может выписать необходимое лекарство.

Мы настоятельно рекомендуем вам выяснить, имеет ли человек, рассказывающий вам, какие лекарства стоит употреблять, необходимое образование и соответствующий официальный статус, позволяющие давать такие рекомендации.

Должен ли психолог «поддерживать»? Многие идут к нему за «поддержкой» и «пониманием»

Зависит от состояния клиента, потому что в зависимости от ситуации эффективные стратегии отличаются. В ряде случаев нужна поддержка, иногда — наоборот, «пинок», и профессионализм психолога определяется в том числе его умением почувствовать и понять, какую тактику применить.

Важно понимать, что основная цель психолога не «похвалить» вас, а позволить посмотреть на мир и себя без искажений. Уважающий себя профессионал будет четко указывать на проблемы, которые увидит, но постарается сделать это в мягкой или нейтральной форме.

Может ли психолог советовать разорвать отношения с тем или иным человеком?

Зависит от направления психотерапии и от ситуации клиента. Если психолог видит, что жизнь и здоровье клиента находятся под прямой угрозой, то возможна рекомендация о том, как избежать опасности. В остальных случаях задача психолога не в советах про «отношеньки», а в том, чтобы научить и показать клиенту, как делать свой самостоятельный и ответственный выбор.

Для понимания покажем на конкретном, нарочито гипертрофированном примере. Представьте, что женщину дома бьет муж.  Профессиональный психолог обязательно покажет ей, что она находится в небезопасной ситуации, что есть угроза ее здоровью. Он проконсультирует, куда можно уехать на первое время, например — в специальный центр для женщин, переживших насилие. Но он ни в коем случае не начнет рассказывать, что мужа надо срочно бросать, хотя это всем нам кажется очевидным.  Что пострадавшей от домашнего насилия делать дальше со своими отношениями — ее личное дело. Она сама должна решить и никто не вправе здесь советовать.

Нормально ли то, что психолог ставит предварительные диагнозы вашим знакомым и близким?

Если это просто часть какой-то шутки, то, может быть, и нормально, но все равно сомнительно, особенно, если об этом не просят. Ну, и диагнозы ставит врач, а не психолог, то есть это не совсем профессионально.

Психолог может предположить, что, например, близкий человек страдает алкоголизмом. Но, опять же, здесь он не может зайти дальше предположения, диагноз должен быть подтвержден. Конечно, хороший специалист иногда по косвенным признакам может догадываться, что, скорее всего, у кого-то из близких клиента может быть психиатрическое заболевание, хоть он ни разу не обращался за лечением. Но, максимум, как это может быть высказано — как предположение, и только в том случае, если подобные размышления действительно необходимы для понимания ситуации клиентом.

Другое дело, что люди сами на приеме у психолога говорят о близких: «у меня мать психопатка», «отец алкаш» и так далее. Это уже не про диагноз, а про какие-то такие слова, которые берутся из медицинского словаря и используются как ярлыки.

Какие причины прерывания терапии психологом можно считать этичными, а какие — нет?

Нормальная причина:

Конфликт интересов – если психолог имеет какую-то потенциальную выгоду от неэффективного лечения, другие финансовые или личные причины заинтересованности.

Не хватает квалификации или специализации. Для меня всегда признаком профессионализма было четкое понимание психологом границ своей квалифицированности.

Терапия не приносит эффекта. В таком случае неэтичным будет продолжать терапию.

Ненормальная причина:

Оставление клиента в опасности или кризисном состоянии.

Внезапное прекращение.

Личные проблемы психолога.

Александр закончил в БГМУ 4-й курс, но сейчас продолжает обучение в одном из польских медицинских университетов. Как так вышло? В этом разговоре мы выясним подробности, а также сравним условия жизни и учебы беларуских и польских студентов-медиков и поразмышляем об их перспективах на будущее.

— В начале разговора нам важно понять мотивы. Для чего ты вообще решил связать свою жизнь с медициной?

— Я родился в семье, где по материнской линии — династия врачей. С медициной связаны моя мама, бабушка, тетя и даже прабабушка. Помимо этого, я очень любил в школе химию, и медуниверситет выглядит вполне логичным продолжением учебы. Важно отметить, что родители оставили мне право выбирать. Единственное, на чем они категорически настаивали — поступать только на платную форму обучения, даже несмотря на то, что была возможность учиться бесплатно. Почему? Потому что они не хотели, чтобы я после учебы попал в рабство.

Признаюсь, что на момент поступления смотрел на мир через «розовые очки», потому что до этого учился школе, где к нам относились как к взрослым людям, которые имеют свое мнение и право его отстаивать. Почему-то думал, что так же будет и в медуниверситете. Тут, конечно, ошибся.

— Как твой взгляд на обучение в БГМУ изменился после поступления?

— Если говорить коротко, меня поразила серость, бездушность и формализм. Первое, что заметил — преподаватели ставят себя выше студентов, у нас невозможен диалог на равных.

Конкретный пример, недавно преподаватель в БГМУ спросил студентов: «Как вы думаете, зачем вас учат шесть лет?». Высказывались версии о том, что врачи должны получить много знаний, практики, погрузиться в профессию и т д. Но ответ всех ошарашил: «Вас учат шесть лет для того, чтобы сломать». Вы должны просто стать частью системы». И вы знаете — это чистая правда, я видел подтверждение таким словам на протяжении всей учебы.

Помню момент, когда розовые очки окончательно пропали. Мы пришли на занятия в 11-ю больницу и я увидел там гардероб. Он располагался в подвале, где текли трубы и жутко воняло, а еще там не включался свет. В тот момент я понял свое настоящее место в глазах системы. И не только студентов, но и врачей в общем.

— Однако ты продолжил учиться. Какой ты увидел беларускую медицину без «розовых очков»?

— Мама работала в частном центре, поэтому плотно с государственной медициной я столкнулся впервые. Я слегка офигел, узнав зарплаты врачей. Слышал бесконечные истории о том, что врачи больше всего опасаются жалоб со стороны пациентов. Возникало ощущение, что тебя готовят стать не высококвалифицированным, уважаемым специалистом, а лишенным воли, собственного мнения обслуживающим персоналом. И аналогия с рабством здесь прослеживается очень четкая. При этом я видел, что многие медики каким-то чудом сохраняют эмпатию, и действительно горят желанием помогать людям, даже в таких невыносимых условиях. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как им удается сохранять столько энтузиазма.

— А почему ты сохранял этот энтузиазм?

— Наверное потому, что я изначально выбрал специальность, которая востребована в первую очередь в частных клиниках. Решил для себя, что этот этап просто надо перетерпеть, что после все изменится.

— И все же, в какой-то момент ты решил отказаться от продолжения образования в Беларуси. Что произошло?

— Все накапливалось снежным комом с 2020 года. Конечно, я, как и многие мои однокурсники, занял твердую гражданскую позицию. И это породило массу проблем. Начались постоянные конфликты с деканатом. Я отказывался писать объяснительные на такие темы как: «Зачем вы сидели на лестнице?», «Зачем вы пели Купалинку?», «За какую-такую свободу вы там боретесь?», «Зачем вы разговариваете на белоруском языке?». Я отказывался извиняться за то, что вслух озвучиваю свои взгляды на происходящее в стране.

Меня возмущало, что очень быстро преподаватели перешли в разговоре с нами на «ты», требуя при этом уважительного отношения к себе. Я видел запуганных и трусливых взрослых, которые не способны справится со своим страхом. Жалкое зрелище.

Когда началась война в Украине, мама переехала в Польшу. Я начал учить польский язык. Мы с мамой договорились, что мне надо доучиться до конца 4-го курса и сразу после этого я уехал вслед за ней. Это было абсолютно прагматическое решение, мы выяснили, что, переводясь таким образом, в Польше ты потеряешь меньше всего лет на обучение.

— Возникли проблемы с тем, чтобы забрать документы?

— Думаю, мне просто повезло. Во-первых, я дотошно собирал все необходимые документы на протяжении всей учебы. Во-вторых, документы получали мои родственники по доверенности, и буквально поймали декана на слове: он придумал несколько причин, почему не отдаст документы, но все их удалось оперативно закрыть буквально в последний день. На самом деле, у них на столе в тот момент уже лежал приказ на мое отчисление. Хорошо, что родители настояли на платном обучении, это сняло многие проблемы.

— Сложно ли было поступить на учебу в Польше?

— Изначально я предполагал, что пойду учиться на третий курс (из-за большой разницы в программе). Плюс к этому, если раньше в Европе БГМУ котировался, то сейчас к качеству образования в нем относятся с большей настороженностью. Я начал с того, что подал документы буквально во все медуниверситеты Польши (а их больше десяти). Если надо было приезжать лично — ездил. В итоге документы согласились взять несколько вузов. Один из них готов был принять меня сразу на пятый курс. Конечно, я выбрал именно его.

Досдавать при этом пришлось не так много. Из экзаменов — биофизику и инфекционные болезни. Есть предметы, которые надо «доучивать»: токсикология, основы превентивной медицины с элементами телемедицины, лабораторная диагностика, ортопедия и травматология и несколько других. Кажется, что много. Но надо иметь ввиду, что часть предметов мы выучили в Беларуси, и мне их уже не требуется сдавать в Польше.

— Ты уже можешь сравнить учебу в польском и беларуском ВУЗе?

— Да, многие вещи стали видны очень скоро. Первое, что бросается в глаза — великолепная техническая база в Польше. Новые технологии, о которых ты даже не слышал в Беларуси, можно увидеть наяву. По больнице, в буквальном смысле, ездит робот-помощник!

Ну и самое главное — отношение к ученикам. Преподаватели видят в тебе равного, они четко понимают свою задачу — учить, объяснять, передавать знания. Еще момент с живыми лекциями: в Беларуси, как правило их буквально читали «по книжке» и мы понимали, что все это можно прочитать самостоятельно дома. В Польше каждая лекция — это живое общение, снабженное презентацией, при этом разбираются конкретные примеры.

— Где тяжелее учиться, в Польше или Беларуси?

— Мне кажется, что нагрузка примерно одинаковая. При этом в Беларуси проблема в том, что часто надо не учиться, а просто «отсиживать» необходимые пары. Здесь такого нет, все четко, логично и по делу.

— Можешь отметить какие-то преимущества беларуского образования?

— В Беларуси дают крепкую базу по предклиническим предметам. Это здесь очень помогает. Еще одно, хоть и спорное, преимущество заключается в том, что при учебе в Беларуси тебе больше дают практиковаться на пациентах. Здесь с этим значительно строже, но это вполне логично (особенно с точки зрения пациента).

— Сравнивал ли ты беларуские и польские общежития для студентов?

— В Беларуси очень сильно отличаются старые общежития (например, 5-е или 2-е) и новое — 10-е, построенное в студенческой деревне. В старых — до сих пор атмосфера «совка»: тараканы, разваливающаяся мебель и обваливающаяся штукатурка. В 10-м общежитии все очень даже прилично.

В польских общагах все, можно сказать, скромно, аккуратно и функционально: студенты живут по одному-два человека в комнате с общим душем и уборной на блок из двух комнат. При этом, что важно, ты можешь поставить любую кухонную технику по своему усмотрению. А еще в общежитие можно приводить гостей в любое время, когда захочешь.

— Получая образование, мы должны понимать, к чему придем, когда будем иметь на руках диплом. Представляешь ли ты уровень зарплат медиков в Беларуси, и можешь ли сравнить его с тем, что знаешь сейчас о Польше?

— Я могу сравнивать, потому что мама работала в беларуской медицине и многое рассказывала, и здесь я, конечно, интересовался этим вопросом. Но уточню, что говорю только о специализации, которую для себя выбрал.

Первые годы после окончания университета в Минске ты будешь получать около 500 рублей. В Польше — около $1 000. Спустя пять лет, нагрузив себя дежурствами в больнице, ты можешь рассчитывать на зарплату от 1 000 до 1 800 рублей (верхняя планка — если ты «живешь» в больнице). В Польше, став через пять лет полноценным специалистом, ты получаешь от $1 800 и выше в государственной клинике и $3 000 в частной. Это при стандартном рабочем дне, без переработок. А открыв частную практику, ты получаешь $75 в час без уплаты налогов. Дальше — считайте сами.

— Что бы ты сказал своим сверстникам-студентам, поступившим в медицинские ВУЗы, и оставшимся в Беларуси?

— Тем, кто недавно поступил я бы советовал учить языки и уезжать. Тем, кто почти доучился — получить диплом на руки и сразу уезжать. Тем, кто распределился, я могу только искренне посочувствовать. У меня есть друзья, которые учатся на «целевом» и я не представляю, что они будут делать дальше. При нынешних условиях, через десять лет отработки каждый из них будет представлять из себя полностью эмоционально выгоревшего человека.

— С какими мыслями вы и ваши сверстники поступали в медуниверситет? Что вами двигало? Как представляли себе свою будущую специальность?

— Большинству в это время было 17–19 лет и в этом возрасте у человека крайне расплывчатое представление о том, чего можно ждать от профессии врача. В лучшем случае какие-то идеалистические картинки из сериала «Клиника», в худшем — из «Доктора Хауса». В реальности же медицина — это тяжелая работа, рутина, к чему многие оказываются не готовы.

Почему люди выбирают медицинский? Скажу по себе: если ты в школе учишь углубленно химию и биологию, у тебя есть только два выбора: пойти в педагогический либо в медицинский. И так сложилось, что быть педагогом менее престижно.

Ты точно не идешь в медицину для того, чтобы зарабатывать деньги. Каким бы наивным ты ни был, понимаешь, что в Беларуси врачи никогда не были состоятельными. Часто в медицину идут люди с синдромом спасателя и таких очень много. К слову — именно им тяжелее всего после сталкиваться с реальностью, когда становится понятна абсолютно неприглядная, циничная реальность работы, которую считал своим призванием.

Еще одна категория будущих медиков — продолжатели династии или те, кого врачом сделали родители.  А для парней немаловажный повод поступления в мед — военная кафедра. Многие выбирают этот вариант, не желая примерять кирзовые сапоги.

— Сильно ли изменился взгляд на профессию ближе к распределению? Не пожалела о своем выборе?

— Жалела. Я понимала, что впуталась во что-то, что мне не очень нравится, но особых альтернатив при этом не было. Мои мысли на момент выпуска в основном вращались вокруг денег — надо было как-то заработать на еду и проживание, и это оказалась не тривиальная задача. Для того, чтобы начать хоть что-то зарабатывать, требовалось как можно быстрее получить категорию, или каким-то чудом устроиться на работу в частную фирму.

Как и абсолютное большинство молодых медиков, я подрабатывала еще в то время, когда была студенткой — была ассистентом в частной медицинской фирме. И вот вам забавная ситуация: когда я «распределилась», то есть пошла работать на полную ставку как специалист, мои доходы упали примерно на 25%. Думаю, это многое говорит о том, в каких условиях находятся начинающие беларусские медики.

— Как проходило распределение? Почувствовала ли ты праздничную атмосферу во время официального прихода в профессию?

— Это был крайне специфический опыт. Проблема в том, что я распределялась после революции 2020 года. Была активной участницей протестов, об этом в университете знали, и, соответственно, отношение ко мне было скорее как к «врагу народа». Моим распределением занималась проректор по воспитательной работе, которая осуждала мою позицию и постоянно до этого рассказывала студентам, что я недостойна «высокого звания медика».

На распределении все случилось стремительно. Я видела ректора и министра, но они сидели, занимались своими делами, ни разу на меня даже не посмотрели. Меня же посадили прямо напротив проректора по воспитательной работе, и думаю, у меня на лице все отношение к ней было написано. Я родилась в Гомельской области и ожидала, что по распределению меня направят туда. Мой муж работал в Минске, поэтому другой вариант представлялся — распределение в столицу.  А она мне сразу говорит: поедешь в Вороново. Это был шок — я там ни разу в жизни не была! Почему именно туда?

Сказала, что никуда не уйду до тех пор, пока меня не направят туда, куда я имею право распределиться по закону. Просто села неподалеку от комиссии, и всем своим видом показала, что настроена решительно. Потребовалось так просидеть около получаса, и они изменили мнение. В итоге меня распределили в одну из минских поликлиник. Но это все, конечно, было крайне унизительно.

— Как вас приняли на  новом месте работы? Предложили ли жилье или какие-то социальные преимущества как молодому специалисту? Как обучали?

— Конечно, ничего этого не было. Я начала сама снимать квартиру, альтернативы не возникло. Устройство на работу происходило буквально следующим образом: в поликлинике мне назначили участок и сразу сказали идти и работать! Я пребывала в шоке, спросила: а вы не хотите объяснить, что мне в принципе надо делать? Оказалось, что ни у кого желания учить молодого сотрудника нет. Всучили в руки бланки, сказали их заполнять. Ну, я взяла и пошла. В первые же дни наделала множество ошибок, но это никого не смутило, помогать никто не собирался. Ко всему прочему это был период, когда бушевал ковид, так что пришлось мне особенно нелегко. По большому счету я почувствовала себя не умеющим плавать ребенком, которого бросили в воду.

Спустя какое-то время «ментор» все-же появился, но его выделили только для того, что бы ругать меня за то, что я неправильно заполняла бланки больничных. В скором времени я действительно «преисполнилась» в заполнении различных дурацких бумажек. А вот во врачебной практике времени на какой-то рост не было.

— А как насчет сверхурочной работы?

— Это как раз и стало одной из причин надлома. Конечно, меня хотели загрузить «по полной» — пытались заставить работать по выходным, оставаться допоздна на работе. Тогда я пришла к начмеду и сказала: «я готова работать больше чем на ставку, если это будет адекватно оплачиваться». В ответ покивали. Так как деньги были очень нужны, набрала на себя множество работы. Но по итогу первого месяца мне заплатили минимальную ставку — около $150–200 в эквиваленте. При этом  я работала примерно по 11 часов в день, включая субботу, а иногда и воскресенье.

Пришла к начмеду, устроила скандал. Мне сказали, что на более я не заработала, начали давить, мол, ты подводишь коллектив своими капризами: работай как все, от рассвета до заката, без выходных, и не возмущайся. После этого несколько раз были инциденты: например коллега заболел, и мне предлагали бесплатно взять его вызовы на участке, я отказывалась. Или требовали выйти в субботу — я не соглашалась. Удивленно спрашивала у бывалых врачей в поликлинике: почему они все это «проглатывают»? Как можно себя так не уважать? Те в ответ только глаза отводили, говорили, что привыкли. Я привыкать к подобному не собиралась.

Понимая, что мне грозит реальное рабство на долгие годы, я в какой-то момент приняла решение и уехала из страны. Сейчас работаю не по профессии, но зарабатываю, конечно, деньги, которые абсолютно не сравнимы с теми, что получала в беларусской поликлинике.

— Что бы вы сказали людям, которые сейчас учатся в медуниверситете или только планируют поступать?

— Я бы советовала сразу поступать в зарубежный ВУЗ. Это сложнее, но открывает массу перспектив. Главное, вы не попадете в рабство. Если уже поступили и учитесь, скажу цинично: постарайтесь получить от этого максимальный профит в плане образования, одновременно изучая иностранный язык. Уже на третьем курсе начинайте целенаправленно составлять «план побега». И как только вы получите в руки диплом —  сразу бегите из страны.

Мы провели небольшое исследование, в котором выяснили, сколько в среднем получают люди, занятые в медицинской сфере в пяти граничащих друг с другом странах: Беларуси, России, Польше, Литве и Латвии.

Отметим интересную разницу в статистике ЕС и Беларуси. В Евросоюзе, как правило, в первую очередь говорят о почасовой заработной плате, что наиболее точно показывает среднюю оплату труда по рынку и позволяет легко сравнить ее с другими отраслями. В беларуской же статистике всегда говорится о некой «ставке» — условной месячной зарплате в пересчете на восьмичасовой рабочий день одного специалиста. И это цифра  максимально далека от реальности. Во-первых, медики работают намного больше, чем на ставку; во-вторых, немалая часть их работы (например, заполнение бесчисленных бумажек) происходит за пределами трудового времени.

Посмотрев на первый график, мы сразу можем констатировать: к сожалению, Беларусь, с точки зрения оплаты медицинских специалистов, выглядит намного хуже соседних стран. Мы всегда были стабильным аутсайдером рейтинга, в то время как за его «топ», особенно в ковидные и постковидные времена, среди западных соседей идет напряженная борьба. На первом месте сначала была Польша, но с 2018 года его перехватила Литва, и после этого поляки делят с латышами 2 и 3 место с переменным успехом.

При этом Россия, в последний год, начала стремительно скатываться по уровню зарплат медиков в сторону Беларуси. Это можно проследить чётче, взяв за базу беларускую среднюю зарплату и сравнив, как она соотносится с соседними странами. Если с Латвией, Литвой и Польшей разрыв постепенно увеличивался и сейчас составляет от 2 до 2,9 раза, то с Россией ситуация выглядит с точностью наоборот: еще в 2018 году разница была ощутимой, 1,78 раза, но к 2023 она сократилась до 1,38 раз.

Помимо этого, можно легко заметить, что после пандемии в цивилизованных странах кардинально пересмотрели зарплаты в медицинской сфере в сторону увеличения. Они честно росли не только в сам пандемийный год, но и далее. В то время как в России и Беларуси медиков «наградили» лишь в тот момент, когда они массово рисковали своими жизнями. Как только опасность миновала, интерес к сфере заметно упал, рост есть, но крайне низкий.

Теперь сравним зарплаты медиков с теми, что были в среднем по стране во всех отраслях. Посмотрев на график, мы увидим, что еще в 2016 году все страны, кроме Литвы, платили медикам меньше средней ЗП. Но уже в 2019 году рассматриваемые страны Евросоюза полностью вышли на показатели выше чем в среднем по стране. В Беларуси в тот момент зарплата медиков была меньше на 22%, чем в среднем по стране, а в России — меньше на 10%. В момент пандемии, как мы уже говорили, показатели немного подтянулись, но они начали снова падать и к 2023 году доползли до позорных минус 17% как в России, так и в Беларуси. В это время в Польше и Латвии это плюс 8%, а в Литве — плюс 20%.

Кто-то возразит нам, мол, не сравнивайте жизнь в Беларуси и Литве: стоит учитывать цены, стоимость аренды и т.д. Для того, чтобы чуть лучше разобраться в этом вопросе, мы подготовили для вас еще два наглядных графика. В первом мы пересчитали зарплаты в изучаемых нами странах, используя знаменитый «Индекс Биг Мака». Его суть очень проста: он демонстрирует реальную покупательную способность зарплаты на примере конкретных продуктов. Исходя из этого индекса мы видим, что Беларусь катастрофически отстает от всех стран, включая Россию. При этом стоит учитывать, что достаточно высокая позиция России сохраняется сейчас лишь потому, что заведения, имитирующие McDonald's в этой стране, очень сильно снизили цены на свою продукцию (вместе с качеством, естественно).

А второй график показывает еще один понятный показатель достатка: он демонстрирует, какую часть зарплаты приходится тратить врачам в каждой из стран. Как мы видим, разница между Россией, Беларусью и остальными колоссальна.

В заключение хотим добавить несколько важных оговорок.

🔻Мы считаем зарплаты уже за вычетом налогов, вероятно, при этом может быть небольшая погрешность, но не более чем в пару процентов.

🔻Особенности статистических исследований в разных странах вынудили нас охватить взглядом несколько больший круг специалистов чем просто медики, мы будем говорить о большой сфере «здравоохранение и соцобслуживание», хотя, конечно, большая часть людей, занятых в ней, имеют отношение именно к медицине.

🔻Пусть вас не пугает средняя заработная плата за одну ставку в беларуской медицине. Важно понимать, что при ее подсчете учитывает зарплата главврача, водителя скорой и санитарки и уборщицы. В результате мы получаем «среднюю по больнице» температуру.

🔻Мы исследуем данные с 2016 по 2023 год и важно учитывать, что курс евро за это время очень сильно потерял в покупательской способности. Смотря на рост зарплат важно учитывать рост инфляции и рост экономик этих стран. Особенно — период резкого роста цен в 2022 году.

И наконец — последний важный вопрос. Для чего мы написали эту статью? Нам кажется крайне важным реанимировать у представителей медицинского сообщества в Беларуси чувство собственного достоинства. К сожалению, сегодня на всех уровнях им пытаются влить в уши историю о том, что «за границей вы никому не нужны», что «там вы будете уборщиками и курьерами», а работа медика — это «святой долг» и «подвиг», за который безнравственно требовать нормальную оплату. Все это — глупость, к которой лучше не привыкать. Смотрите по сторонам и регулярно вспоминайте, насколько вы ценны для общества.

Сегодня мы обсудим, как в Беларуси проходит принудительная госпитализация большинства таких пациентов. Оставив за скобками трагический случай, который произошел недавно (это будет тема отдельного разговора), посмотрим на это мероприятие с точки зрения пациента. Нашим собеседником выступает психиатр-нарколог с более чем 20-летним стажем, работавший как в системе Минздрава, так и в частной клинике.

— Давайте разберемся с тем, когда происходит принудительная госпитализация, а когда — нет?

— Вопреки тем представлениям, которые, скорее всего, бытуют среди «простых смертных», основная масса психиатрических госпитализаций происходит добровольно. Или якобы добровольно, потому что существуют некоторые нюансы, о которых мы и собираемся поговорить чуть позже. В целом по умолчанию предполагается, что человек, заболев психическими расстройствами разного рода, и будучи в достаточно нехорошем состоянии (потому что госпитализация — это далеко не обычная история, даже в психиатрии), вполне способен осознавать, что с ним происходит, и отвечать за свои поступки. В том числе — принимать решения о собственной госпитализации.

На всякий случай проговорим очевидную аксиому: если у человека есть психическое расстройство, самого по себе этого факта недостаточно для того, чтобы он нуждался в стационарном лечении, и чтобы он на это лечение попал. 

Госпитализация проводится тогда, когда человек нуждается в интенсивных мерах по оказанию помощи. Но даже в этом случае по умолчанию предполагается, что человек обращается за помощью добровольно. И в самом деле, это обычное явление, когда пациент болеет давно, и по определенным симптомам уже понимает, что с ним начинает происходить. Он приходит на прием к врачу и говорит: «я опять начинаю слышать голоса, пожалуйста, положите меня в больницу». Случается, что самостоятельно обращаются с просьбой о госпитализации люди в серьезной депрессии, опасаясь своих суицидальных мыслей. Иногда вызывают скорую психиатрическую и просят вывести из тяжелого запоя, особенно осложненного какими-то психическими проблемами.

Беларусское законодательство предусматривает три основных причины, по которым человека можно госпитализировать принудительно:

Первая — непосредственная опасность для себя и окружающих. Это может быть острая стадия психоза, алкогольный делирий, во время которого человек не тестирует реальность и может, условно, «выйти в окно» или, повинуясь звучащим в голове голосам, навредить окружающим.

Вторая — существенный вред здоровью при оставлении без помощи. Это довольно размытая формулировка. Врачи должны оценить ситуацию, когда, например, человек болеет, не получает медицинской помощи, живет в антисанитарных условиях и не осознает этого. Если есть очевидная опасность, что, продолжая такую жизнь, он может нанести существенный вред своему здоровью.

Третья — недопустимость оставления в беспомощном состоянии. В качестве примера можно вспомнить неприятные истории, которые порой происходят с одинокими стариками, которые впали в деменцию. Порой человек не в состоянии дать согласие на госпитализацию, потому что уже не понимает, что от него требуется.

В этих трех случаях согласие пациента на госпитализацию не требуется. Все они не часты в основной массе случаев, но сталкиваться с ними приходится.

— А каким основным документом регламентируется принудительная госпитализация в психиатрии?

— Интересный факт: первый закон в Беларуси, регулирующий эту деликатную и непростую сферу, появился в 1999 году. Назывался он «Закон о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании». Этот документ символизировал переход от советской психиатрии, которая не сильно беспокоилась о правах пациентов, к психиатрии современной, цивилизованной.  А в 2011 году название несколько сократилось, теперь он назывался «Закон о психиатрической помощи», без «разглагольствований» о гарантиях и правах. В любом случае, в обеих редакциях закона прописаны разумные причины, по которым человека могут принудительно госпитализировать, и это весомый шаг в сторону цивилизованной медицины.

Но вместе с этим стоит признать, что, несмотря на принятый закон, институции остались такими, какими были: клиники не стали в один день работать по-новому, не преобразился существующий документооборот, мало изменились методы работы, прежними остались врачи и прочие работники сферы охраны психического здоровья.

По большому счету, мы видим, что система, которую хотели построить для реализации новых подходов, так и не создана. Причин этому масса, от бюрократических до экзистенциальных. Например, новый закон предусматривал довольно сложную процедуру оформления случаев, связанных с принудительным лечением. В частности, чаще всего для проведения принудительного обследования требуется санкция прокурора.

И очевидно, что дополнительная волокита, потеря времени, излишнее внимание к каждому случаю, связанному с взаимодействием с прокуратурой (сотрудники которой крайне далеки от психиатрии), отсутствие работоспособной юридической системы, позволяющей просто и быстро оценить необходимость и законность принудительной госпитализации, не делает подобного рода механизмы популярными среди медиков. Принудительная госпитализация оформляется по всем правилам в нашей стране крайне редко, я бы сказал — на уровне статистической погрешности.

В результате закон как бы есть, но он практически не работает.

— Но, чаще всего, когда приезжает психбригада, слышим о том, что человека «забрали». Как будто его увезли насильно.

— То, что предполагается и зафиксировано на бумаге, далеко не всегда согласуется с реальностью. На практике мы видим, что вполне ожидаемо происходит следующее:

а) психиатрические бригады продолжают работать по старинке, причем порой «совковыми» методами;

б) они работают таким образом, каким в нынешних условиях возможно хоть как-то выполнить поставленные задачи;

в) чаще всего происходит все «не совсем по закону».

Подавляющее большинство людей, которых требовалось госпитализировать принудительно, попадают в клинику как бы добровольно. В разнообразных «сложных случаях», когда получить согласие на госпитализацию простым путем невозможно, а госпитализировать хочется/необходимо, пациента так или иначе доставляют в клинику, а там предлагают ему расписаться, что он «ознакомлен с режимом» или «согласен на анализы». Как правило, на самом деле, он ставит подпись под согласием о добровольной госпитализации. В некоторых случаях получение подписи могут и отложить «до улучшения состояния». Если не получается, может продолжится давление на пациента, в том числе — через родственников.

В итоге, часто пациенты, лежащие в психиатрической больнице, абсолютно не в курсе, что они находятся в ней «добровольно». При этом очень важно подчеркнуть, что немалая часть людей, обманутых таким образом, действительно соответствовала критериям, которые предполагают принудительную госпитализацию, или как минимум всерьез нуждались в лечении. Просто врачи пошли более простым и удобным путем.

— А случается ли так, что такие госпитализации производятся потому, что близкие хотят «госпитализировать»?

— Часть случаев (но это, определенно, меньшинство) действительно можно так квалифицировать. Подобным образом поступают с людьми, имеющими хроническое психическое расстройство, которое обременяет родственников.

Это могут быть больные шизофренией в стадии обострения. Зачастую они вполне могут лечиться амбулаторно, но близким это тяжело пережить и тяжело с ними справляться. Важно понимать, что альтернативы стационару, какой-то иной, промежуточной системы помощи и поддержки для таких больных и их родственников у нас в стране не существует. Поэтому выбор невелик.

Старики с деменцией. Ухаживать за ними испытание, и в какой-то момент близкие хотят отдохнуть хотя бы несколько недель. Например, съездить в отпуск. Такие дедушки и бабушки, как правило, стабильны и абсолютно не нуждаются в стационарном лечении, в основном им требуется уход и наблюдение, и медики просто идут навстречу измотанным близким, потому что понимают, что иного выхода нет.

Иногда основаниями для госпитализации становятся не столько медицинские показания, сколько предубеждение или страх: сумасшедший человек в беларусском обществе воспринимается как что-то пугающее. Проявления такого рода расстройств вселяют ужас, родственники или окружающие воображают, что больной представляет для них опасность (хотя это абсолютно не так) и буквально требуют увезти и госпитализировать.

Еще случается, что причиной принудительной госпитализации становятся семейные конфликты. Когда у одного из членов семьи есть задокументированный психический диагноз, это может стать поводом для регулярного шантажа: не будешь делать так, как я скажу — сдам тебя в психушку. Человек начинает отстаивать свои права, на него вызывают бригаду: посмотрите, мы здоровые, а он тут больной и буйный.

И наконец последняя категория — когда ко всему добавляется какой-то финансовый интерес. Отправляя человека раз за разом в психиатрическую больницу, можно различными способами добиться в последующем, например, помещения в дом-интернат и даже лишения его дееспособности.

— Почему такое становится возможным?

— В подавляющем числе случаев объяснение простое: все привыкли так делать. В большинстве случаев нет никакого злого умысла, просто в нашей стране не уделяют внимание правам определенной категории людей. Все негласно договорились о том, что пациенты с психическими расстройствами имеют «чуть меньше» прав, за них можно принимать решения, а существующий закон — неудобный, и им вообще мало кто пользуется.

В условиях невысокой в принципе ценности прав человека наиболее уязвимые группы людей, например, люди с психическими расстройствами, чаще и легче будут оказываться в ситуации нарушения их прав.

— Что вы почувствовали, прочитав новость о произошедшем в Минске?

— Было жалко коллег. Но как бы это дико не звучало, я не удивился, потому что уже давно не надеюсь, что что-то изменится в ситуации с безопасностью врачей, фельдшеров и санитаров. Мы всегда предлагали пересмотреть подходы к ответственности за нападение на медиков либо применение физической силы по отношению к медикам, но вряд ли это случится.

— Откуда такой пессимизм?

— На подстанции, где работал я, нападения на бригады «скорой» случались по несколько раз в году. При этом вас, возможно, удивит, но чаще попадают «под раздачу» детские бригады. Потому что родители ребенка реагируют очень остро, если «скорая» ехала дольше, чем они рассчитывали. Часто при этом, испугавшись, они оценивают состояние своего ребенка гораздо хуже, чем это есть на самом деле.

В пик заболеваемости гриппом, когда вызовов в городе очень много, родители уверены, что именно к их ребенку мы должны спешить, бросив всех остальных пациентов, и делать это на «реактивной тяге». Каждый раз пытаемся объяснить ситуацию, не нарываясь на конфликт, но бывает, что раздосадованный отец или даже мать могут сорваться до рукоприкладства.

Учитывайте, что в детских бригадах, как правило, работают женщины, для «злого папы», который при этом еще и «накатил», это возможность почувствовать себя безнаказанным. Конечно, если в дом заходит реанимационная бригада (где обычно работает двое-трое мужчин-медиков), ведут себя они значительно тише.

Еще одна распространенная категория людей, готовых применять насилие — пьяные. Особенно сложно работать в условиях, когда в доме алкоголь употребляли несколько человек, и на момент приезда врачей все они изрядно выпили и расположены давать советы, спорить, что-то доказывать. Нередко это перерастает в конфликт.

На третьем месте как раз психиатрические бригады. Они выезжают ко всем учетным пациентам с диагнозами группы «Ф», среди которых шизофрения, различного вида психозы, депрессивные эпизоды, алкогольный делирий, осложненный галлюцинациями и т д. В психиатрические бригады у нас всегда стараются поставить на позиции фельдшера и санитара мужчин. Хотя психически больного человека это абсолютно не останавливает, но зато есть больший шанс с ним совладать и обойтись без жертв.

— Государство что-то делает для того, чтобы защитить медиков?

— Больше нет, чем да. Я думаю, что недавний случай в Минске будет показательным, и напавшего накажут по всей строгости, особенно потому, что очевидно — уже есть тяжкие телесные повреждения.

— А если легкие телесные, сошло бы с рук?

— В большинстве случаев нападение, в результате которого у врача синяк под глазом или небольшая ссадина, заканчивается тем, что агрессивному пациенту грозит «административка», максимум — штраф.

Задумайтесь: спасатель тушит пожар, и к нему подбегает выпивший гражданин и затевает драку, или кто-то начинает бить сотрудника ГАИ при исполнении. Не сильно, всего лишь до синяка под глазом. Как считаете, чем это закончится для нападавшего? Вот поэтому я настаиваю, что медики скорой — наиболее незащищенные среди всех сотрудников экстренных служб, а опасности они подвергаются регулярно, если не чаще всех.

— Вероятно, с хамским отношением дело обстоит еще тяжелее?

— Если же говорить о грубом отношении и оскорблениях — с этим врачи «скорой» сталкиваются регулярно, буквально ежедневно. Чаще всего, просто пропускаешь его мимо ушей, уже вырабатывается определенная «толстокожесть». Но бывает, что люди настолько перегибают палку, что оставлять происходящее безнаказанным не хочется. Лично я писал заявление в милицию об оскорблении меня на вызове неоднократно, но каждый раз получал ответ «была проведена профилактическая беседа», даже штрафа никто не получил.

— Обязанности водителя скорой — довезти пациента до больницы как можно быстрее, от этого порой зависит жизнь человека. Если пройтись по городам Европы, сирены «скорой» можно услышать регулярно, ее включают при малейшей необходимости и летят, нередко расталкивая машины в прямом смысле. В Беларуси же сирен почти не слышно, а пропускать скорую (с мигалкой или без) готовы далеко не все. Что происходит?

— По сути, происходит ровно то же, что и с врачами: водители «скорой» абсолютно не защищены. На словах у них есть возможность, используя спецсигналы, игнорировать некоторые правила дорожного движения, но на практике… Фактически в любом ДТП, даже если скорая ехала с мигалками, будет виноват водитель «неотложки». Потому что в правилах написано: ты можешь нарушать, но обязан обеспечить безопасность движения. В трактовке нашей ГАИ это значит, что лучше машина простоит 10 минут в пробке, чем поцарапает крыло или бампер легковушки, пытаясь ее объехать.

Я неоднократно попадал в ДТП на «скорой», которая неслась, спасая жизнь человеку. Остальные участники движения не пропускали нас, специально или непреднамеренно создавая аварийные ситуации. И когда аварии случались, водителей «скорой» лишали прав, выставляли им неподъемные счета на компенсацию ущерба, увольняли с работы. На мой взгляд, это абсолютно абсурдная ситуация.

Скажу больше. В период пандемии стали появляться совсем уж странные приказы. Сверху приходили устные распоряжения, чтобы кареты «скорой» не включали лишний раз мигалки и сирены (мол, зачем беспокоить людей частыми громкими звуками). Или требовали, чтобы доктор не садился в машину в противочумном костюме — опять же для того, чтобы граждане не пугались.

— Возможно причина всего происходящего заключается в том, что наше общество привыкло жить в ситуации, когда врачи — не более чем обслуживающий персонал, к ним крайне потребительски относятся…

— Думаю, в этом есть зерно истины, понимание термина «социальное государство» у нас предполагает возможность давить и манипулировать службами здравоохранения. Люди теряют чувство меры, это проявляется хотя бы в том, что они очень быстро в разговоре с врачом готовы перейти на прямые оскорбления. Я думаю, что проблема и в том, что не работает нормально правоприменительная практика к подобным случаям. За хамство и насилие по отношению к медику надо наказывать: регулярно и очень строго.

— Пытались ли вы как-то изменить ситуацию с безопасностью врачей на скорой?

— Мы предлагали, например, отправлять на вызовы к учетным психиатрическим пациентам медиков в сопровождении милиционеров. Там действительно высокий риск ЧП, медики абсолютно не имеют никаких прав и возможности себя защитить. При этом вызовов таких не так уж и много, и сотрудники милиции вполне могли бы оказывать помощь. Конечно, нашу инициативу сразу «похоронили», кому нужна лишняя работа?

— Быть может, стоит ввести обязательную работу с видеорегистраторами. Это решило бы многие вопросы с доказательством проявления агрессии.

— Этот вопрос не раз поднимался. Но дело в том, что возникает конфликт с концепцией сохранения медицинской тайны. Все же во время разговора с пациентами может быть озвучено много очень щепетильных и личных подробностей. В этом случае возникает множество вопросов: где хранить записи такого видео, как обеспечить их безопасность и так далее. К тому же, некоторые пациенты могут отказываться выполнять определенные просьбы врача, если видят, что это снимается на видео.

— Признайтесь, когда вы ездили к потенциально опасным пациентам, было страшно?

— Конечно, было. А что бы вы чувствовали, приехав на вызов, и встретившись с абсолютно невменяемым амбалом с ножом в руках? Вызвали и вас, и милицию, но она еще не успела приехать. И вот стоите вы на кухне: ты и амбал с ножом, истекающий кровью (он сам себя порезал) и смотрите друг на друга… За окном ночь, вы — в глухой деревне. Ну как, страшно?

Бывали случаи, когда на вызове были милиционеры, и даже они боялись вмешиваться. Однажды мы приехали в квартиру, а там сидит двухметровый огромный мужчина с ножом в груди. Всех, кто к нему подходил, сразу посылал, не позволяя до себя дотронуться. Ситуацию разрешила наша девушка-фельдшер, она постепенно «уболтала» буйного, сначала уговорив его давление померять, потом — капельницу поставить.

— В заключение еще несколько слов про историю с топором в Минске. Вам не кажется странным, что после случившегося все: милиция врачи и общество, в один голос требуют привлечь нападавшего к уголовной ответственности по всей строгости закона, забывая, что он вполне мог быть в невменяемом состоянии, которое требует лечения. Ни в одном СМИ, ни в одном интервью это не прозвучало…

— А ведь правда, никто об этом не упомянул… Хотя стоило бы. Реакция общества очень радикальная. Судя даже по официальной информации — человек болен, и он мог не отдавать отчет в своих действиях из-за обострения хронической болезни. А значит, ему действительно нужна помощь, лечение, а не наказание. Я надеюсь, что случай будет рассмотрен и верно квалифицирован. Что обойдется без «показательной расправы».