Распутывать этот клубочек я начала с точки зрения эволюции. 

Эволюционная биология — это наука, объясняющая наше поведение через поведение наших предков на протяжении миллионов лет, в течение которых эти самые предки думали не о самореализации, не о совместимости по ценностям и даже не о том, кто кому поставил огонёчек на сторис. Их интересовал только вопрос, передадутся ли гены дальше. Романтично, не правда ли?

В связи с этим, как только мы пытаемся рассмотреть вопрос отношений с точки зрения эволюции, выясняется, что моногамия, полигамия, ревность, привязанность и даже страдания после расставания — это не только ценные человеческие чувства, но и сформированные по действием естественного отбора биологические стратегии.

Но обо всём по порядку!

Здесь начать хочется с эволюционных стратегий размножения, и ключевая идея здесь — родительский вклад. Роберт Триверс в 1972 году сформулировал теорию родительского вклада примерно следующим образом: тот, кто вкладывает в потомство больше ресурсов, обычно становится более избирательным в выборе партнёра. У млекопитающих самка вынашивает, рожает, кормит детёныша, соответственно, вносит огромный вклад в воспроизводство и поддержание жизнеспособности потомства. Самец в минимальной версии своего участия действительно может ограничиться…хм…биоматериалом. Из этого выросла классическая модель: самки более избирательны, самцы менее. Самки выбирают качество, самцы — количество. Звучит обидно для всех участников процесса, и, к счастью, для людей эта схема работает не совсем так, как для братьев наших меньших. Но зафиксируем эту отправную точку.

Если посмотреть на животный мир в целом, моногамия — редкость. Около трёх процентов видов млекопитающих практикуют что-то похожее на социальную моногамию. Среди птиц цифра выше (около девяноста процентов), но есть один нюанс: социальная моногамия и сексуальная моногамия — это две большие разницы.

Социальная моногамия означает, что пара живёт вместе, растит потомство, делит территорию. Сексуальная — что они спариваются только друг с другом. Орнитологи долго умилялись верности птичьих пар, пока в восьмидесятых не появились генетические тесты. И, сюрприз-сюрприз, оказалось, что у многих «моногамных» птиц в гнезде сидят птенцы от разных отцов. Даже лебеди, прости господи, изображаемые на свадебных открытках, тоже таким промышляют. 

И тут мы задаемся вопросом: а люди полигамны или моногамны?

Для того, чтобы попытаться ответить на этот вопрос, посмотрим на наших ближайших родственников — приматов и их поведенческие конструкты.

Например, гориллы живут в группах с одним доминантным самцом (т.н. гаремная полигиния). Самец крупнее самок почти вдвое, и именно такая разница в размерах характерна для видов, где самцы конкурируют за монополию на размножение. Шимпанзе устроены иначе — самки спариваются с несколькими самцами, а самцы соперничают не столько физически, сколько на уровне сперматозоидов. Отсюда непропорционально большие яички относительно размера тела — эволюция вложилась в количество производимого биоматериала, а не в условную физическую силу.

Бонобо, наш второй ближайший родственник наравне с шимпанзе — вообще отдельная песня. У них секс выполняет прежде всего социальную функцию: снимает напряжение, восстанавливает отношения после конфликта, укрепляет связи внутри группы. Бонобо не воюют так, как шимпанзе, и исследователи давно связывают это именно с их сексуальной культурой. Не реклама!!

Гиббоны в этом плане тоже интересны, поскольку практикуют социальную моногамию, живут парами и вместе охраняют территорию. Долгое время их приводили как образцовый пример естественной моногамии у приматов. Потом, хе-хе, сделали генетические тесты. Оказалось, что около семи процентов детёнышей белоруких гиббонов рождаются не от основного партнёра. Немного, но достаточно, чтобы говорить о «преимущественной моногамии с элементами гибкости». Ханна Монтана была права — никто не идеален.

На этом фоне человек выглядит как вид, который взял по чуть-чуть отовсюду и не определился. Степень полового диморфизма у нас меньше, чем у горилл, но больше, чем у гиббонов. Размер яичек — меньше, чем у шимпанзе, но больше, чем у строго моногамных видов. Анатомия намекает на то, что мы скорее конкурентный вид — но умеренно. Антропологи называют это «умеренной полигинией с тенденцией к парным связям». Согласно ареальной картотеке человеческих отношений из 1231 изученного человеческого культурного сообщества со всего мира 186 были моногамны, 453 имели многожёнство в отдельные периоды времени, 588 имели достаточно частое многожёнство, и у 4 было многомужество.

Также существует мнение, что мужчины по своей природе полигамны, а женщины моногамны. Однако, это так не работает. Не потому даже, что мы один вид, а потому что у женщин тоже есть эволюционные причины не быть моногамными — и данные это подтверждают. Долгое время эволюционная биология смотрела на женское поведение через довольно узкую оптику: самка выбирает лучшего самца и хранит верность. Потом в дело вмешались генетики (снова!), и оказалось, что у многих видов самки тоже активно спариваются с несколькими партнёрами. И у этого даже есть эволюционная логика.

Одна из гипотез — генетическое разнообразие потомства: если потомство генетически разнообразно, шансы хотя бы части детёнышей выжить при изменении условий среды выше. Другая — страховка от бесплодия: если основной партнёр окажется бесплодным, это репродуктивная катастрофа, а дополнительные партнёры — биологический план Б, таксскть. Есть и гипотеза «хороших генов»: социальный партнёр может быть надёжным и заботливым, но генетически — не самым выдающимся.

Но это же как-то…не по-христиански!! В смысле, а как же любовь?

В 1976 году Ричард Докинз опубликовал книгу, после которой смотреть на романтику стало немного труднее. Идея эгоистичного гена переворачивает привычную логику эволюции. Мы привыкли думать, что организм борется за выживание, но Докинз предлагает посмотреть на уровень ниже, показывая, что настоящая единица эволюции не особь, а ген. Организм — лишь временный носитель, машина выживания, созданная генами для собственного воспроизводства.

Если принять эту логику, влюблённость выглядит иначе. Интенсивное чувство влечения к конкретному человеку — это способ генов заставить носителя действовать в их интересах: найти партнёра, размножиться, обеспечить выживание потомства. Романтическая любовь с её туннельным зрением и ощущением уникальности объекта — эволюционный механизм фокусировки, который не даёт распыляться.

Идея эгоистичного гена также объясняет альтруизм внутри семьи или готовность жертвовать собой ради детей, братьев и сестёр. Билл Гамильтон сформулировал это математически ещё до Докинза: мы с большей вероятностью помогаем тем, с кем разделяем больше генов.

Но сам Докинз подчёркивал то, что в заголовках обычно теряется — знание о том, что гены эгоистичны, не означает, что мы обязаны им подчиняться. Люди — единственный вид, который осознаёт механизмы своей эволюции и способен действовать вопреки им. Контрацепция, усыновление, добровольный отказ от размножения — всё это примеры того, как культура и сознание переписывают эволюционный сценарий.

Раз уж мы затронули тему генов, хочется ещё упомянуть легендарный «ген изменщика».

В 2008 году шведские исследователи действительно нашли связь между определёнными вариантами гена AVPR1A, связанного с рецепторами вазопрессина, и менее стабильными партнёрскими отношениями у мужчин. Журналисты, разумеется, немедленно написали заголовки в духе: «ШОК!!! Учёные нашли ген неверности!!!»

Проблема в том, что между «небольшая статистическая связь» и «ген, который заставляет изменять» разница как между степлером и носорогом.

Да, вазопрессин участвует в системе привязанности. Да, генетические варианты могут немного влиять на социальное поведение. Нет, один ген не определяет, будет ли человек хранить верность партнёру.

Так что фраза «это не я, у меня просто ген свободолюбивый» не является научно убедительным алиби. Сочувствую))

Хорошо, мы выяснили, что дело не прям в генах. Но, может быть, мы сможем найти ответ на уровне гормонов?

Привязанность, нежность, желание быть рядом, боль от расставания — не только лишь чувства, но вполне конкретные нейрохимические процессы. Два главных действующих лица здесь — окситоцин и вазопрессин. Их часто называют гормонами любви, что одновременно и правда, и является довольно сильным упрощением.

Окситоцин вырабатывается в гипоталамусе и выбрасывается в моменты физической близости, объятий, кормления грудью, оргазма — везде, где есть телесный контакт и доверие. Он снижает тревогу, усиливает ощущение близости и буквально делает другого человека субъективно привлекательнее. Это он заставляет смотреть на спящего партнёра с необъяснимой нежностью в шесть утра.

Вазопрессин — его ближайший родственник по структуре — больше связан с долгосрочной привязанностью и защитой партнёра. А ещё он связан с очень прикольным фактом из мира нейробиологи!!

Есть два вида полёвок — степная и луговая. Генетически они почти идентичны. Поведенчески — полная противоположность. Степные полёвки моногамны, они создают пары, живут вместе, самец активно участвует в воспитании потомства. Луговые полёвки пары не создают, а самец уходит сразу после спаривания.

Разница оказалась в плотности рецепторов вазопрессина в системе вознаграждения мозга. У степных полёвок их значительно больше в вентральном паллидуме — и это означает, что спаривание у них буквально активирует центры удовольствия в связке с конкретным партнёром. Мозг запоминает, что вот эта вот прекрасная полёвочка — источник хорошего. Соответственно, формируется привязанность. У людей система устроена похоже, только сложнее, поскольку у нас ещё есть префронтальная кора, культура и привычка всё усложнять.

Отсюда, кстати, понятна боль расставания, представляющая собой самую настоящую ломку, так как мозг лишается источника нейрохимического вознаграждения, к которому успел адаптироваться. Разрыв отношений и отмена вещества действуют на мозг похожим образом. 

Помимо этого, с гормонами также связывают выражение «любовь живёт три года». Точнее, острая влюблённость, как правило, живёт от двенадцати до восемнадцати месяцев. Именно столько нейрохимия поддерживает дофаминовый шторм — активацию тех же зон мозга, что и при азартных играх или ставках на споооорт, одержимость мыслями о человеке, идеализацию. После этого система перестраивается и на смену приходит более спокойная привязанность на основе окситоцина и вазопрессина. Эволюции больше не нужно тебя пушить — первый критический период пройден.

Важная оговорка: это не значит, что любовь заканчивается через полтора или даже три года. Исследования с фМРТ показывают, что часть пар, проживших вместе более двадцати лет, демонстрирует ту же активацию дофаминовой системы вознаграждения, что и влюблённые. Просто это уже другая нейрохимия — более устойчивая и менее похожая на пресловутых бабочек в животе. Короче, эволюция не потирает ручки за углом, чтобы сделать нас несчастными через 36 месяцев. Она вообще редко думает о нашем счастье.

На самом деле, все эти разговоры про гены, гормоны и эволюцию очень легко превратить в оправдание. «Я полигамен по природе», «Ревность — это инстинкт», «Мужчины запрограммированы…»,«Женщины эволюционно…» и бла-бла-бла.

Это классический пример натуралистической ошибки — вывод о том, что если что-то естественно, то оно правильно или неизбежно. Или не сверхъестественно.

Кариес естественен. Агрессия естественна. Желание съесть весь торт в два часа ночи тоже вполне естественно. Тем не менее, это не делает их обязательными.

Эволюция формирует склонности, создавая диапазон возможных стратегий. А культура, воспитание, личные ценности, опыт и осознанность влияют на то, какую стратегию человек выбирает в конкретной ситуации.

Моногамия не противоестественна — иначе она не была бы настолько распространена в человеческих сообществах.

Немоногамия не является автоматически патологией.

Измена не перестаёт быть изменой только потому, что у человека есть биология.

И, пожалуй, именно это делает людей интереснее полёвок.

Хотя полёвки, конечно, очень старались.

В итоге ответ на вопрос «мы моногамны или нет?» звучит так: мы слишком сложны для однозначного ответа.

В нас одновременно работают древние эволюционные механизмы, гормоны привязанности, система вознаграждения, культурные нормы, личная история и способность принимать решения вопреки собственным импульсам.

Биология объясняет, откуда берётся желание. Но кто ты такой — определяется не только желанием, а тем, что ты делаешь с ним дальше.

И, возможно, это единственная по-настоящему романтичная часть всей этой истории.

Обнимаю 💖

— Андрей, доброе утро. Прошу прощения, я сегодня не смогу выйти на смену, у меня жуткая мигрень, — сказала я менеджеру ресторана, где на тот момент работала официанткой.

— Болезнь мыслителей, однако. Вам очень идёт, Арина. Поправляйтесь (Андрей учился в медицинском, пока не ушел в академ, поэтому лишних вопросов не задавал).

Конечно же, это утро было никаким не добрым. И поправляйтесь…легко сказать! Мне было 19 лет, я ничего не знала о мигрени, но мои утры начинались так довольно часто. К тому моменту я уже перепробовала все доступные нестероидные противовоспалительные препараты (НПВП) и начала их миксовать (сочетание кеторол+нурофен заставляет засыпать на ходу, btw). 

Сейчас мне 27, приступы мигрени у меня случаются всего лишь (по сравнению с тем, что было раньше) несколько раз в год, преимущественно — весной. И если раньше мне казалось, что единственный способ справиться с болью — отпилить правую половину головы, то сейчас я уже кое-чего знаю про эту красивую и уродливую болезнь. Расскажу и вам, пожалуй. Погнали!

Мигрень — одно из старейших задокументированных заболеваний в истории человечества. Первые описания приступов головной боли, сопровождавшихся тошнотой и непереносимостью света, встречаются ещё в шумерских текстах около 3000 лет до нашей эры. Древние египтяне лечили её прикладыванием к голове глиняного крокодила с зерном во рту — об эффективности метода история умалчивает.

Само слово «мигрень» пришло из греческого через латынь (hemicrania — «половина черепа»). Гален во II веке нашей эры описал её именно так — боль, которая охватывает ровно одну сторону головы и не собирается уходить по-хорошему. Название прижилось, потому что точнее не скажешь.

В Средневековье мигрень считалась либо божьим знаком, либо происками дьявола — зависело от того, насколько красивыми были зрительные галлюцинации во время ауры. Люди видели вспышки, геометрические узоры, радужные зигзаги — и шли описывать это монахам. Часть икон с нимбами, по некоторым версиям, написана именно с таких «видений».

Мигренью страдали — и творили несмотря на это — люди, чьи имена сейчас в учебниках.

Льюис Кэрролл. Исследователи полагают, что знаменитые галлюцинации Алисы — «вдруг стала маленькой, потом огромной» — списаны с его собственных приступов ауры. Синдром так и называется: «синдром Алисы в Стране чудес» — искажение восприятия размеров предметов и собственного тела, которое некоторые мигреники описывают перед приступом.

Фредерик Шопен. Писал ноктюрны, кашлял, страдал мигренями — классический образ гения XIX века, у которого всё болит, но музыка получается.

Наполеон Бонапарт. По некоторым версиям, решение отступить из Москвы принималось на фоне многодневного изматывающего приступа. История не знает сослагательного наклонения, но мигрень, возможно, знает.

Зигмунд Фрейд. Всю жизнь лечил чужие неврозы и параллельно вёл дневник своих приступов. Принимал кокаин — отчасти именно для снятия боли. Штош, времена были интересные тогда.

Долгое время мигрень считали сосудистым заболеванием — мол, сосуды сужаются, потом резко расширяются, отсюда и боль. Сейчас эта теория считается устаревшей. Современная наука смотрит на мигрень как на нейроваскулярное расстройство — то есть история начинается в мозге, а сосуды подключаются уже потом.

Ключевое действующее лицо — тройничный нерв, один из крупнейших черепных нервов. При запуске приступа он активируется и начинает выделять воспалительные нейропептиды — в первую очередь CGRP (кальцитонин-ген-родственный пептид). Эти молекулы расширяют сосуды мозговых оболочек и вызывают нейрогенное воспаление — боль пульсирует именно поэтому, в такт сердцебиению.

Но до этого происходит кое-что интересное! У части людей приступ начинается с ауры — неврологических симптомов, которые предшествуют боли. В основе ауры лежит феномен кортикальной распространяющейся депрессии: волна сниженной электрической активности медленно прокатывается по коре головного мозга со скоростью около трёх миллиметров в минуту. Именно она порождает зрительные эффекты, онемение, иногда — нарушения речи.

Мозг мигреника отличается повышенной возбудимостью — он острее реагирует на внешние стимулы. Триггерами могут быть что угодно: резкий запах, пропущенный приём пищи, смена погоды, недосып или, наоборот, слишком долгий сон, красное вино, яркий свет, гормональные колебания. В общем, жизнь.

По статистике, мигренями часто страдают женщины, но это не значит, что мужчин это не касается!!

Классический приступ мигрени разворачивается в четыре акта:

Продром — за несколько часов или даже дней до боли. Раздражительность, зевота, тяга к сладкому, лёгкая шея. Многие мигреники со стажем научились читать эти сигналы как прогноз погоды: «кажется, начинается».

Аура — есть примерно у трети пациентов. Зрительные вспышки, зигзаги, слепые пятна в поле зрения. Иногда — онемение руки или лица, трудности с подбором слов. Длится от нескольких минут до часа. Инсульт, скажете вы. Ха, как бы не так!

Сама боль — пульсирующая, чаще односторонняя, средней или сильной интенсивности. Усиливается от физической активности, света, звука, запахов. Тошнота — почти обязательный спутник. Длится от четырёх часов до трёх суток. Да, было…

Постдром — мигреневое похмелье. Боль ушла, но ещё день человек чувствует себя как выжатый лимон: туман в голове, усталость, ощущение, что только что пережил что-то серьёзное. Спасибо, что живой, таксскть.

Если у вы узнали себя — эта часть текста для вас!

Мигрень не лечится — но контролируется, что важно.

Первое и основное — поставить диагноз у невролога. Мигрень имеет чёткие диагностические критерии, и врач их знает. Самодиагностика тут скользкая история, потому что за похожими симптомами могут скрываться другие состояния.

Если приступы уже есть — стоит завести дневник головной боли. Записывать дату, продолжительность, интенсивность, что предшествовало. Через пару месяцев паттерн становится виден, и триггеры перестают быть загадкой.

Для снятия острого приступа существуют триптаны — препараты, которые действуют прицельно на рецепторы серотонина и блокируют выброс тех самых воспалительных нейропептидов. Это не обычное обезболивающее, и их назначает врач. Принятый вовремя, в самом начале приступа, триптан может остановить его за час. Принятый поздно — уже нет, увы. Я попадалась на эту удочку десятки раз!! С*матриптан у меня всегда есть дома и на работе, потому что никогда не знаешь, где именно ебанёт. 

Если приступы частые (больше четырёх в месяц), стоит рассмотреть вариант профилактической терапии. Это могут быть препараты из разных групп — бета-блокаторы, антидепрессанты, антиконвульсанты, а в последние годы — моноклональные антитела к CGRP, те самые новые биологические препараты, которые блокируют ключевую молекулу мигренозного приступа. Инъекция раз в месяц вдвое снижает частоту приступов у многих пациентов.

Из того, что в наших руках: режим сна (ложиться и вставать в одно время — серьёзно, это работает), регулярное питание (голод — один из самых частых триггеров), умеренная физическая активность в межприступный период и управление стрессом — не в смысле «просто не нервничайте», а в смысле конкретных практик: дыхание, медитация, что угодно, что работает лично для вас.

И да — тёмная тихая комната и холодный компресс на лоб во время приступа это не бабушкины советы, а вполне рабочая симптоматическая помощь. Не стесняйтесь отпроситься с работы и уйти домой страдать — это мне буквально невролог сказал!!

В заключение скажу: важно понимать, что это не просто обычная головная боль, которую можно перетерпеть и тэдэ. Мигрень — это хроническое неврологическое заболевание, с которым живут около миллиарда человек на планете. Миллиард — это много. И я одна из них.

Берегите себя.

Обнимаю 💖

Выходит, я что…наглядная иллюстрация аутоиммунного процесса?

Давайте разберёмся, что происходит, когда возникает реальное аутоиммунное заболевание, а тело внезапно решает, что ты его враг.

Для начала — немного о том, как работает сферическая иммунная система в вакууме: у каждой клетки в нашем теле есть что-то типа паспорта — уникальная комбинация молекул на поверхности, антигены. В базе иммунной системы находятся данные докУментов каждой клетки — примерно как ты на паспортом контроле в аэропорту. Если просто рандомный человек попытается пройти в зону вылета, за ним придёт служба безопасности и выведет его под белы рученьки, но если у человечка имеется билет и он числится в базе — всё ок.

Это называется иммунологическая толерантность — способность системы не атаковать собственные ткани. Она формируется ещё в детстве, преимущественно в тимусе (вилочковая железа), где Т-лимфоциты проходят суровый отбор. Те, кто слишком агрессивно реагирует на «свои» антигены — выбраковываются и уничтожаются. В теории.

На практике иногда что-то идёт не так.

Что происходит при аутоиммунном заболевании?

Иммунная система теряет способность отличать свои клетки от чужих и начинает атаку на собственные ткани. — буквально вырабатываются аутоантитела, которые целенаправленно идут разрушать конкретный орган или систему. Ты не туда воюешь, бро.

Масштаб трагедии при этом варьируется: одни заболевания бьют точечно — по одному конкретному органу, другие разворачиваются как системное явление и атакуют весь организм.

Кстати, именно этот механизм распознавания объясняет одну из главных проблем трансплантологии. Когда в тело подсаживают донорский орган, иммунная система делает ровно то, для чего она создана — замечает «безбилетника» и объявляет тревогу. Донорские клетки несут чужие антигены, и даже очень скрупулёзно подобранный трансплантат имеет риск быть отторгнутым. Именно поэтому после пересадки пациенты пожизненно принимают иммуносупрессоры — препараты, которые успокаивают иммунный ответ. Это работает. Но есть один нюанс — сниженная защита от других внешних угроз (бактерий там всяких, etc).

На сегодняшний день у науки нет однозначного ответа на вопрос, почему в организме вообще возникают аутоиммунные процессы, но есть несколько крепко устоявшихся теорий:

Генетика — первое, на что смотрят учёные. Аутоиммунные заболевания часто, хотя и не по прямой наследственной линии, передаются от предков потомкам. При этом, наследуется не сам диагноз, а предрасположенность к аутоиммунным заболеваниям — определённая конфигурация генов иммунного ответа. Те же гены MHC (главный комплекс гистосовместимости), о которых мы уже говорили в контексте феромонов — они тут тоже в деле, потому что именно они определяют, как иммунная система распознаёт «своих» и «чужих».

Триггеры окружающей среды — второй ключевой фактор. Инфекции, особенно вирусные, могут возбудить аутоиммунный процесс у генетически предрасположенного человека. Механизм называется молекулярная мимикрия: некоторые вирусы так похожи структурно на клетки твоего собственного тела, что иммунная система, разделавшись с вирусом, продолжает атаковать уже собственные ткани по инерции. ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ШАРИШЬ В ЭТОЙ ТЕМЕ.

Дисбаланс кишечного микробиома — относительно новая, но уже весомая теория. Кишечник содержит около 70% иммунных клеток организма, и его микробное население напрямую влияет на настройку иммунного ответа. Антибиотики, стресс, питание — всё это может нарушить этот баланс с непредсказуемыми последствиями.

Ну и стресс. Хронический. Тот самый, который мы все переживаем в фоновом режиме. Кортизол в больших количествах подавляет иммунную регуляцию, и система начинает работать как расстроенное пианино — при попытках сыграть «Mad World» получается какофония.

Короче, иммунная система становится абьюзером-нарциссом-манипулятором, который раньше задаривал подарками, а теперь запрещает видеться с подругами и ходить на работу. 

Условно аутоиммунные заболевания делят на органоспецифические (когда атакуется один конкретный орган) и системные (когда страдает весь организм в целом).

Органоспецифические — это, например, тиреоидит Хашимото: иммунная система атакует щитовидную железу, и та постепенно перестаёт вырабатывать гормоны. Заболевание развивается тихо — усталость, депрессия, выпадение волос, набор веса. Люди годами ходят с ощущением, что «просто очень устали от жизни», пока не сдадут анализы.

Сахарный диабет 1 типа тоже сюда — иммунные клетки разрушают бета-клетки островков Лангерганса поджелудочной железы, производящие инсулин. В итоге организм не может самостоятельно регулировать уровень сахара в крови.

Системные заболевания — это совсем другой уровень сложности.  Системная красная волчанка — пожалуй, самая известная из них (передаём привет Доктору Хаусу). Она может атаковать суставы, кожу, почки, сердце, нервную систему одновременно. Её классический симптом — эритема в виде бабочки на щеках. Звучит красиво, конечно, но ситуация страшная.

Ревматоидный артрит — не просто «болят суставы от возраста», как принято думать. Это системное аутоиммунное воспаление, которое разрушает суставы изнутри и может затрагивать сердце и лёгкие. Из курса иммунологии я запомнила, что артроз — это когда суставы болят вечером, после тяжелого дня, а на аутоиммунную природу (артрит) может указывать то, что суставы болят утром, сразу после пробуждения.

Рассеянный склероз — ещё один пример, когда иммунная система атакует миелиновую оболочку нервных волокон, нарушая передачу нервных импульсов. Буквально глухой телефон в масштабе отдельно взятого человеческого организма.

Ещё один занимательный факт: аутоиммунные заболевания встречаются у женщин примерно в три раза чаще. Спасибо пожалуйста, а то нам мало было. Иммунная система у женщин исторически настроена агрессивнее — эволюция делала ставку на то, что организм матери должен максимально защищать будущее потомство. Заодно эстрогены активно стимулируют иммунный ответ, влияя на регуляцию иммунной системы настолько значительно, что многие аутоиммунные заболевания впервые проявляются или обостряются в период гормональных перестроек — пубертат, беременность, менопауза. Получается, превышение допустимых пределов самообороны. 

Поговорим и про то, как люди живут с аутоиммунными заболеваниями.

Для начала, вылечить аутоиммунное заболевание пока нельзя, но можно добиться ремиссии и контролировать состояние. Основа терапии — иммуносупрессоры, препараты, которые приглушают активность иммунной системы, позволяя снизить уровень атаки до приемлемого, не подавив при этом защиту от реальных инфекций совсем. Это требует очень тонкой настройки и пациент нуждается в постоянном мониторинге.

Появляются и более прицельные решения — биологические препараты. В отличие от классических иммуносупрессоров, которые действуют как глушилка на всю иммунную систему сразу, биологики работают адресно, поскольку представляют собой синтетические антитела, созданные под конкретную молекулу-мишень. Например, при ревматоидном артрите или болезни Крона часто назначают препараты, блокирующие ФНО-альфа (фактор некроза опухоли) — один из ключевых медиаторов воспаления. Есть препараты, которые блокируют интерлейкины — сигнальные молекулы, через которые иммунные клетки общаются между собой и координируют атаку. При этом, если отключить нужный сигнал, воспалительный каскад не запускается. Это принципиально другой уровень точности: не обязательно выключать комп, чтобы закрыть одну конкретную программу. Минусы будут — стоимость таких препаратов остаётся очень высокой, и доступны они далеко не всем.

Важно ещё и то, что диагностика этих заболеваний — отдельная история. Среднее время от первых симптомов до постановки диагноза при волчанке — шесть лет. Шесть!! Потому что симптомы размытые, похожи на тысячу других вещей, и врачи нередко исключают всё остальное методом перебора.

Поэтому если что-то в теле явно не так уже долго, а по анализам всё ок — иногда стоит попросить проверить маркеры аутоиммунного воспаления. Антинуклеарные антитела, ревматоидный фактор, анти-ТПО. Простите, пожалуйста, граждане ипохондрики, ради Христа. 

Дамблдор говорил, что нужна настоящая храбрость, чтобы противостоять не врагам, а друзьям — и иммунная система, кажется, с этим категорически не согласна. Наш организм — это невероятно сложная, многоуровневая система, где миллионы процессов каждую секунду балансируют на грани между защитой и разрушением. Иногда этот баланс нарушается — и тело начинает войну с самим собой. Так, например, клетки иммунной системы выделяют эндогенные пирогены — цитокины, вызывающие повышение температуры тела. Лихорадка замедляет размножение патогенов и усиливает иммунный ответ, однако при температуре выше 41–42°C запускается денатурация собственных белков организма, что делает неконтролируемое повышение температуры опасным для жизни. Иронично, неправда ли?

Кажется, это повод задуматься о том, чтобы относиться к себе более снисходительно. Помощь точно не придёт ко мне снаружи, не жду её и изнутри. Но иммуносупрессоров для перфекционизм не существует, а жизнь одна, кайфуйте и всё такое!

И, конечно же, берегите себя и свой иммунитет.

Обнимаю 💖

А в любви, как на войне, все средства хороши. Кто-то прибегает к приворотам, кто-то проверяет совместимость по дате рождения, а кто-то надеется на парфюм с феромонами, дабы привлечь того самого. И если с эзотерикой всё более-менее понятно, то феромоны остаются в некой серой зоне. Давайте попробуем разобраться вместе, бро они нам или же не бро, и как вообще работает обонятельная привлекательность.

Любовь с первого взгляда часто, на самом деле, является любовью с первого вдоха. Пока мы оцениваем стиль одежды или чувство юмора собеседника, наш мозг уже проводит что-то вроде биохимического анализа.

Дело в том, что каждой капле пота содержатся молекулы главного комплекса гистосовместимости (MHC - major histocompatibility complex). Этот «генетический паспорт» сообщает нашему мозгу, насколько силен иммунитет человек перед нами и подходит ли он нам для создания жизнеспособного потомства. Мы называем это химией, но на самом деле это сложное взаимодействие молекул и рецепторов, где нос выступает в роли жюри на конкурсе талантов.

Сам главный комплекс гистосовместимости — это уникальная для каждого организма комбинация генов, которая определяет, как наша иммунная система распознает врагов: вирусы, бактерии и опухолевые клетки. Чем разнообразнее гены MHC, тем шире спектр угроз, которые организм может отразить.

С точки зрения биологии, идеальный союз — это не встреча двух половинок одного целого, а объединение двух радикально разных защитных систем. Если у родителей наборы генов MHC сильно отличаются, их ребенок получит супер-пупер-иммунитет, способный справиться с большинством известных инфекций. Именно поэтому природа научила нас в буквальном смысле вынюхивать генетическое разнообразие.

Самое известное подтверждение этой теории — эксперимент швейцарского биолога Клауса Ведекинда, вошедший в историю как «исследование потных футболок». Группу студентов-мужчин попросили два дня носить одну и ту же хлопковую футболку, не пользуясь при этом дезодорантами, ароматным мылом и не употребляя острую пищу. Затем эти футболки дали понюхать девушкам-добровольцам. Ответ убил: подавляющее большинство женщин выбрали запахи тех мужчин, чей набор генов MHC максимально отличался от их собственного. Интересно и то, что запах мужчин с похожим набором генов часто описывался ими как неприятный или вызывающий ассоциации с запахом родственников (так работает природный механизм защиты от инцеста).

Но как набор генов превращается в запах?

С точки зрения биохимии, этот процесс напоминает извлечение звука с виниловой пластинки — превращение неровностей, нацарапанных на её поверхности, в вашу любимую пестню. Но если конкретнее, гены MHC кодируют белки, которые выводят продукты распада клеток на поверхность посредством потовых желез. Там за дело принимаются бактерии, составляющие микробом нашей кожи. Они расщепляют эти органические соединения, превращая их в летучие вещества — те самые молекулы, которые мы вдыхаем.

Этот «селективный парфюм» так же индивидуален, как рисунок сетчатки глаза. Мы не ощущаем его как явный запах пота в бытовом понимании, скорее, это едва уловимый шлейф, который мозг интерпретирует как свой, чужой, привлекательный или отталкивающий.

Стоит отметить, что эта сложная система, тем не менее, может обманываться. Исследования показывают, что прием гормональных контрацептивов может менять восприятие запахов у женщин. Изменяя гормональный фон (имитируя состояние беременности), таблетки могут переключать предпочтения: женщину начинает привлекать запах людей с похожим MHC. С биологической точки зрения это объясняется тем, что во время беременности организму нужна поддержка родственников, а не поиск нового, генетически отличающегося партнера. Однако в долгосрочной перспективе это может привести к тому, что после отмены препарата химия в паре внезапно исчезает.

Таким образом, наш нос — это своеобразный биологический сканер. Он ищет не просто приятный аромат, а недостающие части нашей собственной генетической головоломки, доказывая, что влечение — это не только магия, но и строгая, отточенная миллионами лет эволюции система.

Давайте теперь разберемся, каким образом чужой запах отзывается в нашем сердечке (ну, в мозге, на самом деле).

Если гены MHC — это код совместимости, то биохимия мозга — это «Энигма», запускающая каскад реакций, которые мы привыкли называть страстью. В отличие от зрения или слуха, информация о запахах проделывает в нашем теле уникальный путь. Она не проходит через фильтры сознательного анализа в таламусе, а отправляется прямиком в лимбическую систему, ответственную за инстинкты, эмоции и память.

Как только молекулы запаха подходящего партнера связываются с рецепторами в носу, в головном мозге вспыхивает нейрохимическая гирлянда.

Сперва обонятельный сигнал достигает миндалевидного тела (амигдалы) и гипоталамуса. Амигдала окрашивает запах эмоцией, а гипоталамус, будучи главным эндокринным ночальником, отдает команду к действию. В этот момент биохимия берет верх над логикой. Вместо сухого анализа ДНК мозг начинает синтезировать самый жестокий коктейль из нейромедиаторов.

Одним из первых в игру вступает фенилэтиламин (PEA). Его часто называют «молекулой любви с первого взгляда». Это природный амфетамин, который вызывает состояние легкой эйфории, возбуждения и заставляет сердце биться чаще. Именно из-за него при вдохе того самого запаха у нас могут вспотеть ладони или появиться пресловутые бабочки в животе. PEA отключает критическое мышление, заставляя нас концентрироваться только на объекте симпатии, орать серенады под балконом в час ночи и выкладывать «Я тебя люблю» лепестками роз.

Следом за PEA выбрасывается дофамин — гормон предвкушения и удовольствия. Он создает систему вознаграждения: мозг запоминает этот запах как источник высшего наслаждения и требует ещё и ещё. В паре с ним работает норадреналин, который обостряет внимание и память. Именно поэтому запах любимого человека мы способны узнать из тысячи и помнить его десятилетиями (её образ на сердце высечен ароматами гладиолуса, ю ноу).

Однако, не всегда запах ощущается как парфюм или что-то явное. Здесь мы вступаем на территорию хемосигналов — веществ, которые не имеют выраженного аромата, но считываются нашим организмом на подсознательном уровне.

Когда мы заходим в магазин и видим флакон с надписью «парфюм с феромонами», мы, по сути, сталкиваемся с попыткой человека взломать код эволюции. Если наш естественный запах — это сложная музыкальная композиция, записанная на виниле генов, то такие духи обещают добавить в эту музыку немного грува, который заставит всех вокруг танцевать под вашу дудку.

Идея проста: если животные используют феромоны для мгновенной передачи сигналов (возбуждение, агрессия, страх), то почему бы не выделить эти молекулы и не нанести их на кожу?

Хотя существование феромонов у людей до сих пор является предметом жарких научных споров, ученые выделяют определенные соединения, влияющие на наше поведение:

Андростадиенон - производное тестостерона, содержащееся в мужском поту. Исследования показывают, что он способен улучшать настроение у женщин, повышать уровень их сексуального возбуждения и даже влиять на ритм выброса гормонов гипофиза.

Эстратетраенол - женский хемосигнал, который при вдыхании активирует у мужчин области мозга, отвечающие за репродуктивное поведение и социальное доминирование.

В состав духов обычно добавляют синтетические аналоги этих веществ.

Научный консенсус склоняется к тому, что покупные феромоны в бутылке — это скорее плацебо с двойным дном.

Во-первых, они создают эффект для владельца: нанося такой парфюм, человек чувствует себя более уверенным, сексуальным и привлекательным. Эта психологическая установка меняет его поведение: он расправляет плечи, чаще улыбается, увереннее держит зрительный контакт. Окружающие реагируют именно на эти социальные сигналы, а не на сами духи.

Также некоторые исследования подтверждают, что хемосигналы (описанные выше) действительно могут немного улучшить настроение женщины или сделать ее чуть более восприимчивой к социальным стимулам. Но это не приворотное зелье, а скорее лёгкий фильтрик на фото, который делает картинку чуть приятнее.

Подводя итоги, хочется сказать, что попытки обмануть природу обычно не заканчиваются ничем приятным. Окей, если бы даже и существовало какое-то волшебное средство для привлечения потенциального партнера, это как бюстгальтер с пушапом — временная мера. Возможно, самый эффективный парфюм с феромонами — это ваше собственное тело в состоянии здоровья и психологического комфорта. Когда ваша лимбическая система не подавлена стрессом, а ваше тело транслирует ваш уникальный код без искажений, вы звучите для своего партнера громче и чище, чем любой синтетический концентрат из флакона.

Так запах становится фундаментом для близости. Он не просто манит нас к человеку, он сообщает телу: «С этим партнером можно расслабиться, ему можно доверять, с ним можно продолжать род». В этом смысле наш нос — самый эффективный детектор лжи: можно надеть каблуки, чтобы стать выше ростом, заучить шутки или перекрасить волосы, но обмануть биохимическую лабораторию мозга практически невозможно.

Всем любви. Обнимаю 💖

Мы с вами уже успели разобраться в базовой информации о ВИЧ, так что пора нам с вами, детки, узнать как я встретил вашу маму как вирусу удалось распространиться по планете и не подать виду (ну, почти).

Сегодня мало кто не слышал о вирусе иммунодефицита человека, но немногие задумывались, что его история началась задолго до 1980-х, когда мир впервые услышал аббревиатуру СПИД. ВИЧ, каким мы его знаем сейчас, — результат тысяч случайных мутаций, человеческих миграций и биологических адаптаций. Его истоки уходят в анналы истории и дебри африканских лесов.

Итак, начнем с того, что ВИЧ произошёл от вируса иммунодефицита обезьян (SIV), широко распространённого среди африканских приматов.

Две разновидности сыграли решающую роль:

• SIVcpz у шимпанзе (Pan troglodytes troglodytes) дал начало ВИЧ-1;
• SIVsmm у соотиевых мангобеев (Cercocebus atys) стал предком ВИЧ-2.

Интересно и то, что каждый из этих вирусов смог самостоятельно преодолеть межвидовой барьер. Научное слово для такого хет-трика в финале турнира «Кожаный мяч» — зооноз, а на деле это означает, что человек, вероятнее всего, инфицировался при контакте с кровью заражённого животного — во время охоты, разделки туш или, реже, при употреблении мяса. Да, знаю, легенда про «секс с обезьяной» звучит куда пикантнее, но увы — факты скучнее.

Как учёные поняли, когда всё это произошло? С помощью метода «молекулярных часов» — вирусологической машины времени. Данный метод позволяет вычислить, когда существовал самый ранний общий предок современных штаммов. Оказывается, вирус начал своё «расхождение» в человеческой популяции примерно в начале XX века. При этом, имела место быть не одна глобальная вспышка, а несколько независимых случаев передачи вируса от обезьян человеку.

На заре своего существования вирус тихо циркулировал в Центральной Африке, вблизи бассейна реки Конго. Но в середине XX века всё изменилось: урбанизация, миграции, доступность транспорта — и вот уже ВИЧ начинает свое путешествие по планете. Через Гаити он добрался до США, а оттуда отправился в некоторый «бэд трип», оставляя за собой след в Европе, Азии и где только не.

Чтобы восстановить это путешествие, учёные буквально раскапывают прошлое — исследуют старые образцы крови и тканей из архивов африканских больниц. Каждый такой образец — капсула времени, которая позволяет понять, как вирус эволюционировал десятилетиями прежде, чем его заметили.

На основании генетических данных удалось определить, что общий предок ВИЧ-1 группы M — главного виновника глобальной пандемии — возник примерно в 1908 году в районе Конго. Позже возникли и другие группы: O (около 1920 года), N (1960-е) и P. Все они — результат независимых «прыжков» от обезьян к человеку. ВИЧ-2, судя по всему, перешёл к людям в 1930-х и по сей день остаётся в основном в Западной Африке.

Одна из причин, почему ВИЧ так успешно уходит от наших попыток его контролировать, — его высокая скорость мутации. Каждая ошибка копирования порождает новые варианты вируса. В районах, где несколько подтипов циркулируют одновременно, образуются рекомбинантные формы — своеобразные вирусные гибриды, приобретающие новые «фичи»: некоторые из них устойчивы к терапии, другие распространяются быстрее и тэдэ, и тэпэ.

В качестве примера, подтип D чаще вызывает быстрое развитие СПИДа, тогда как подтип C прогрессирует медленнее, что, иронично, даёт вирусу больше времени для передачи. Сейчас субтип C — абсолютный лидер в Южной и Восточной Африке, на него приходится более половины мировых инфекций. Субтип B доминирует в Европе и Америке, а в Азии преобладают рекомбинантные формы, вроде CRF01_AE и CRF07_BC. В регионе Восточной Европы и Центральной Азии (куда относится и наша страна), доминирует субтип А6.

История ВИЧ — это столетняя хроника его адаптации к новому виду. Из локальной африканской инфекции он превратился в глобальную пандемию, чему поспособствовали колонизация, массовые перемещения людей и развитие транспорта.

И этот процесс продолжается прямо сейчас, пока вы читаете этот текст (за сутки в отдельно взятом организме образуется около 1 миллиона новых вирусных частиц, и в каждой из них могут возникать новые мутации). Прямо сегодня разные варианты вируса встречаются, смешиваются кони-люди, создавая новые гибридные формы. Современная мобильность стирает все границы, а вирус, как хитрый автостопщик, пользуется каждой возможностью для перемещения.

Из плюсов: понимание истории распространения ВИЧ помогает нам смотреть в будущее. Генетический мониторинг позволяет не просто исследовать мутации, но и предсказывать новые вспышки, адаптируя профилактику и лечение вируса. При этом, урок ВИЧ универсален, поскольку любая новая инфекция — это зеркало того, как мы живём, перемещаемся и взаимодействуем с окружающим миром. И такие уроки помогают нам справляться с новыми вызовами, которые от щедрот посылает нам матушка-природа.

Обнимаю💖

Часть 1. Собственно, подорожник.

В детстве синяки и ссадины были моими постоянными спутниками. Я падала с велосипеда, с деревьев, скатывалась кубарем в овраги, шлёпалась об землю, перелезая через забор. А когда приходила домой отмываться от крови, моя бабушка всегда привязывала к ранкам листочек подорожника. Кажется, я все ещё помню ощущение прохлады, которое он приносил.

И вот, буквально вчера, увидев подорожник в парке, я задумалась о том, почему же мы забыли о таком волшебном средстве, выбирая вместо буквально растущего у нас под ногами дара природы жгучую зелёнку и бездушные аптечные мази?

Для того чтобы найти ответ на свой вопрос, я залезла в пабмед и давай там всё листать по запросу «Plantago major» (лат. Подорожник большой), потому что, хоть прошло уже 8 лет со времен курса латыни, шо-то да помню ещё. И вот что мне удалось найти: многочисленные исследования не предоставили достаточно убедительных и качественных доказательств, чтобы рекомендовать подорожник в качестве основного и самого эффективного средства для лечения ран в современной медицине, особенно в сравнении с аптечными препаратами с доказанной эффективностью. Бум!

Есть некоторое количество исследований разного качества (это и про дизайн исследования, и про объемы выборки), которые, тем не менее, позволяют мне сделать вывод о том, что подорожник — не самое лучшее средство из имеющихся. Также, помимо всего прочего, вам необходимо правильно приготовить экстракт подорожника, потому что именно в таком формате его исследовали — просто помыть в ржавой бочке недостаточно. В общем, вы получите гораздо более качественный эффект, если воспользуетесь бепантеном и заклеите ранку пластырем. Детство кончается прямо тут.

Почему же мы забыли о подорожнике? Потому что у нас появились более надежные, стандартизированные, стерильные и изученные средства. Подорожник — это исторический прототип современной антисептической и ранозаживляющей мази. Мы не забыли о принципе — мы усовершенствовали его исполнение.

Но не подорожником единым! У меня для вас есть ещё парочка историй.

Часть 2. Витамины.

Эта часть появилась благодаря тому, что мой друг Никита интересуется всякими разными возможностями для улучшения своего самочувствия. Однажды, сидя в маке по дороге из Суздаля, я отвечала на его вопрос: почему нам все-таки нужно дополнительно принимать препараты витамина D, к примеру, ведь базово мы должны овитаминиваться естественным образом? И эта часть текста будет более развернутым вариантом ответа на данный вопросик.

Так почему же у современного человека может возникнуть такой дефицит? Суть в том, что нынешние условия окружающей среды сильно отличаются от тех, в которых формировался наш организм. Например, мы больше не ходим голышом (не все из нас, но вы, надеюсь, не ходите). То, что вы надели с утра футболку, снижает выработку витамина D в организме на ~80%, а солнцезащитные средства с уровнем защиты 20 (SPF 20) — на ~90%; но по факту многие (и я в том числе) используют кремы SPF 50. Окей, мы можем получать витамин Д с пищей. Но кто из нас ест достаточное количество жирной рыбы, печени трески и других богатых витамином Д продуктов? Если вы прямо завтра не переезжаете на нудистский пляж, то капсула с 2000 мЕ витамина D в сутки — ваш бро. Вот и получается, что теперь мы вынуждены «лечить» последствия цивилизованного образа жизни с помощью продуктов этой самой цивилизации. Иронично!

Да, раньше люди не сидели в офисах и получали больше витамина D. Но зато они массово страдали от цинги (дефицит витамина C), пеллагры (дефицит ниацина), бери-бери (дефицит витамина B1) и прочих авитаминозов, которые уносили тысячи жизней. Они не жили в гармонии с природой — они умирали от её суровых условий. Цивилизация же дала нам не только солнцезащитный крем, но и возможность синтезировать и принимать эти витамины в биодоступном виде, победив тем самым голод и болезни

Также не стоит забывать и о том, что мы питаемся не всегда достаточно разнообразно (передаю привет моей диете из гречки и фасоли на первом курсе и периоду, когда я ела один только творог во время написания магистерской по этому самому витамину Д), а современная пища более обработанная — в ней больше сахара и меньше питательных веществ.

Есть и ещё один нюанс — современное интенсивное сельское хозяйство. Почвы, на которых выращиваются овощи и злаки, за десятки лет эксплуатации могут истощаться и терять часть микроэлементов, например, тот же селен или цинк. Поэтому даже в свежем яблоке из супермаркета может быть меньше железа, чем в яблоке из сада вашей прабабушки. Это не значит, что не нужно есть овощи и фрукты — значит, что на один только этот источник надеяться наивно.

И ещё у нас есть различные «болезни цивилизации», которых не было у наших предков и которые могут снижать всасываемость витаминов из пищи или увеличивать потребность в них. Взять, к примеру, распространенный сейчас синдром раздраженного кишечника (СРК) или воспалительные заболевания кишечника (болезнь Крона, язвенный колит). Они напрямую влияют на всасывающую способность кишечника, и человек может есть тонны той же печени трески, но просто не сможет усвоить из неё необходимые питательные вещества в полном объеме. Так что добавки помогают компенсировать разрыв между физиологическими потребностями и фактическим потреблением, и хорошо, что у нас есть такая возможность.

Конечно, я настоятельно рекомендую для начала сдать анализы на все эти дефициты, прежде чем рандомно принимать рандомные витамины! Хоть мне однажды и полегчало от случайно купленной банки Витрума.

Часть 3. Вакцины.

Эта тема чуть менее животрепещущая, чем 5 лет назад, во время пандемии коронавируса (матерь божья, как быстро летит время!), но, пока я продолжаю встречать сообщения о вспышках заболеваний, считающихся побеждёнными, и вообще дискуссии о том, нужно ли прививаться и прививать детей, я буду аргументированно гореть жопой. Присаживайтесь поудобнее.

Вакцинация — это одно из величайших достижений медицины, которое спасло больше жизней, чем любая другая медицинская процедура в истории. Изобретение вакцины против оспы в конце XVIII века произвело настоящую революцию. Шутка ли: в Европе ежегодно умирало от оспы более 1,5 миллионов человек; это была самая страшная болезнь после чумы. Ситуация в России была не лучше — считается, что смертность к 1768-му году составляла более 2 миллионов человек ежегодно. И только благодаря массовой вакцинации эпидемию удалось остановить.

Чтобы проиллюстрировать важность таких штук, как вакцины, представляю вашему вниманию график случаев (красным) и смертей (зелёным) от полиомиелита в США.

Такие графики легко найти примерно по любой вакцине; ниже добавлю ещё парочку.

И вот перед нами поколение, которое, благодаря обязательной вакцинации, не видело массовых смертей от таких болезней, как корь, столбняк, коклюш, дифтерия и гемофильная инфекция. Что, в свою очередь, к сожалению, сформировало антипрививочное движение, представителям которого даже такие наглядные графики — как об стенку горох. Знали бы вы, как часто я вижу в интернете высказывания по типу «а вот я слышал, что ВИЧ не существует» или «нет никаких вирусов, это всё фальсификации».

Однако если вы не придерживаетесь теорий заговора, вывод из этих данных простой – вакцинируйтесь! Жизнь нам дана для того, чтобы почивать на лаврах научных достижений, поэтому экспериментировать на себе необязательно.

Хочется ещё добавить, что вакцины — одни из самых тщательно тестируемых препаратов в мире. Их производство и применение жёстко регламентировано. Побочные эффекты (такие как кратковременное повышение температуры или покраснение в месте укола) обычно легкие и быстро проходят, в то время как последствия перенесённых болезней — это энцефалит от кори, паралич от полиомиелита, смерть от столбняка. Choose your fighter, что называется.

Часть 4. Гомеопатия.

Анекдот: Борцы с гомеопатией неправильно понимают свою целевую аудиторию. Они зачем-то пытаются им логически доказать, что она не работает, в то время как нужно рассказывать, что гомеопатию придумали иллюминаты, чтобы управлять разумом через закодированное в воде излучение.

На связи ветеран битвы за арбидол. Точнее, против арбидола. И сейчас я попробую немного рассказать, почему гомеопатия — отстой.

Ключевая проблема гомеопатии заключается в том, что активный ингредиент в большинстве препаратов отсутствует физически. После многократных разведений, часто превышающих число Авогадро (предел, после которого вероятность найти хотя бы одну молекулу исходного вещества становится нулевой), препарат превращается в чистый растворитель — воду или сахар. Гомеопаты утверждают, что вода «помнит» структуру растворённого вещества, однако это представление не имеет ни экспериментальных подтверждений, ни теоретического обоснования. С точки зрения науки, «память воды» — это псевдонаучное понятие, несовместимое с известными свойствами воды. Такие дела.

Ещё нотка навуки туда же — многочисленные масштабные клинические исследования, а также метаанализы (обзоры множества исследований) демонстрируют, что гомеопатические средства не оказывают искомого лечебного эффекта, превышающего эффект плацебо (не музыкальной группы). Когда испытания проводятся корректно — с двойным слепым контролем и рандомизацией — гомеопатия не показывает эффективности при лечении каких-либо заболеваний.

На самом деле, в арбидоле нет ничего плохого, как и в других гомеопатических средствах. Их можно, к примеру, добавлять в чай — вместо сахара. Самая большая опасность возникает, когда гомеопатия предлагается как замена эффективным методам лечения серьёзных заболеваний (онкологических, инфекционных, сердечно-сосудистых). Это промедление может привести к тяжёлым осложнениям, инвалидизации и смерти.

Так что я убиваю для вас кагоцел исключительно из заботы. Килограмм сахара стоит 80 рублей, арбидол — 500 рублей, лечиться препаратами с доказанной эффективностью — бесценно.

Ну и база гомеопатических препаратов (эйкей фуфломицинов) — для вас.

Таким образом, выбор между «природным» и «искусственным» — это ложный выбор. Природа, безусловно, гениальный инженер и дизайнер, чьи наработки мы с благодарностью используем. К счастью, научный метод дал нам возможность доработать их и взять для себя лучшее. Потому что круто — это не «назад к природе». Круто — это иметь возможность принять капсулу с витамином D, будучи уверенным в ее дозировке, заклеить порез бактерицидным пластырем и применять лекарства, в которых всё-таки содержится действующее вещество.

Потому что возможность не болеть оспой и не умирать от царапины — это и есть самый крутой подарок цивилизации.

Обнимаю 💖

Я уже писала про то, что мне нравится смешить людей. Но, справедливости ради, ещё больше я люблю смеяться сама.

Мне стало интересно немного поисследовать тему юмора в целом, потому что это большая и важная часть моей жизни и личности. Ну, и чтобы быть здоровыми психически, надо смеяться хихически. Так что погнали!

Раз уж мы тут наукой балуемся, стоит сказать, что юмор — это очень важный эволюционный механизм. Считается, что он служил способом социальной регуляции и облегчения напряжения в группе. Также смех — это сигнал безопасности: если все шутят шуточки и прибаутят прибауточки, значит, угрозы нет. Ну и, конечно, юмор был способом сплочения и укрепления связей в сообществе.

О том, что юмор существовал практически всегда, говорит и то, что первые юморески были найдены в Месопотамии (Глиномесопотамии, лол) около 1900 г. до н.э. Саркастические (сыркосические) заметки обнаруживались в Древнем Египте (ок. 1100 до н.э.). Древнегреческий философ Аристофан ещё в V-IV вв. до н.э. троллил Сократа в своих пьесах, а в Древнем Риме в III-IV веках н.э. вообще появился первый сборник анекдотов в истории! Он назывался "Филогелос", и анекдоты из него просто уморительные. Вот несколько для примера:

Но это я всё нагуглила, конечно же. Я же не ебанутая — такие факты в голове держать.

Решила нагуглить ещё вот что: какие бывают виды юмора? Нагуглила. Классификаций довольно много, но мне понравилась та, которая распределяет юмор по его психологической функции:

1. Аффилиативный юмор — это юмор, который объединяет людей. К нему относятся различные безопасные, доброжелательные шутки. Например, мы с моей подругой Олей поймали мэээтч, когда я пошутила про восстание Пугачёва (Оля — историк).

2. Самоутверждающий — к нему относятся самоирония, адаптивный юмор, который помогает справляться со стрессом. Это моя самая классическая классика, ситуация из первого абзаца наиболее полно (порно) иллюстрирует такую штуку.

3. Агрессивный юмор направлен на других, к нему относятся сарказм, высмеивание, поддевание и чёрный юмор. Чернуху я обожаю, в целом. Но в моём складе памяти лежит ещё пара ситуаций, когда я злой иронией доводила людей до слёз (специально). Не горжусь, но было и было.

4. Самоуничижительный юмор направлен на себя. Это смех над собой ради принятия и защиты. Мне всегда проще обсмеять себя, знаете ли. Ну, и, как говорится, если драка неизбежна — бить надо первым (ауф). Если я уже пошутила про свою огромную жопу, то кто уже мне чего сделает, хоть обшутитесь.

К разговору о чувстве юмора хочется добавить ещё вот что: пока пабмедила, наткнулась на цитату, которую приводит Джошуа Яффа в статье про писателя Юрия Трифонова. Мать Юрия, перед тем как её отправили в ГУЛАГ, повернулась к своим детям и сказала: "Дети, что бы ни случилось, никогда не теряйте чувство юмора". И, как мне кажется, это самая главная функция юмора — переживание тяжелых жизненных ситуаций.

Существуют также исследования, доказывающие, что юмор помогает тяжелым пациентам быстрее выздоравливать. Например, по результатам семилетнего наблюдения за пациентами в Норвегии, было обнаружено снижение риска возникновения сердечно-сосудистых заболеваний, сахарного диабета, рака и тэдэ и тэпэ у людей с чувством юмора. При этом пол пациентов не влиял на результат — кто хохотал, тот молодец.

Следующий момент, который мне захотелось понять: а почему вообще шутки вызывают смех? То есть почему мы смеёмся над одной фразой, но не смеёмся над другой?

Возможно, вы уже знаете это, но всё равно стоит сказать, ай гесс.
Классическая структура шутки включает в себя завязку (сэтап) и кульминацию (панчлайн). Завязка создаёт ожидание, а кульминация нарушает его неожиданным образом.

На любую шутку можно навертеть приёмчики, усиливающие комедийный эффект. Вот они слева направо:

• Ирония: «О, так ты рассказываешь детям, как переспал с кучей женщин перед тем, как встретить их мать? Классный урок для них!».
• Гипербола: «Если бы я соблюдал все правила этой больницы, пациенты бы умирали от скуки, а не от болезней».
• Двусмысленность: «Кроули не то чтобы искусил Еву яблоком... Он просто подсунул ей деловое предложение».
• Неожиданный поворот: «Мы с Шелдоном как братья!». «Да. Каин и Авель».

Также я нашла статью, которая исследует когнитивные, эмоциональные и социальные механизмы, лежащие в основе создания юмора. В ней авторы изучают, какие факторы способствуют созданию юмористических высказываний.

Участникам предлагали пары слов (например, "деньги и шоколад" — одно оседает в кошельке, другое на бедрах) и просили придумать 5 характеристик, чем они похожи или отличаются, причём либо в смешной форме (намеренный юмор), либо в запоминающейся форме (случайный юмор). Также варьировали смысловую связанность слов, аффективную окраску (табуированные темы), пол участников и тип задания. Результаты были следующими:

1. Участники создавали более смешные ответы, когда их не просили "быть смешными" — инцидентный юмор работает лучше.

2. Более забавные ответы получались при сравнении не связанных по смыслу слов.

3. Больше смешных ответов получалось, если затрагивались табуированные темы (секс, смерть). В общем, чернуха как всегда рулит.

4. Мужчины чаще были смешными, когда не было прямой инструкции пошутить, женщины же наоборот — чаще генерировали более смешные шутки, когда ставилось такое условие.

Также исследователи пришли к выводу, что юмористический эффект чаще возникает, когда происходит структурное сопоставление несочетаемых концептов, особенно при отсутствии давления типа "придумай шутку". Это дало исследователям считать когнитивное несоответствие ключевым механизмом в юмористическом мышлении. Вероятно, поэтому каламбуры такие смешные. Обожаю, блин, каламбуры.

Каламбур — это литературный приём, основанный на игре слов, когда разные значения одного слова или схожие по звучанию слова используются в одном контексте для создания комического эффекта.

В другой же статье, целью которой было понять, воспринимается ли "идеальное чувство юмора" как преимущественно мужская черта и какие характеристики юмора считаются идеальными, большинство респондентов считали мужчин более смешными. Вернее, именно мужчины являлись "юмористическим идеалом". Возможно, поэтому женщины-комики всё ещё воспринимаются скорее как исключение из правил. При этом большинство респондентов выделяли "креативность" как наиболее универсальную характеристику юмора.

Вообще, гендерные различия в чувстве юмора — это активно изучаемая тема в психологии и нейробиологии. Считается, что женщины такие же смешные, как и мужчины, но они склонны недооценивать своё чувство юмора, поэтому реже его демонстрируют. Это связано и с тем, что девочек чаще поощряют за "милое" поведение, а мальчиков — за "острословие".

Что уж говорить, даже я сталкивалась с "Ариша, ты же девочка!" из-за своих шуточек. Как здорово, что мне было поебать. Но я всё равно замечаю, что мужчины, которых я нахожу смешными, более смелые по части юмора. Например, если я увижу, что моя шутка кого-то задела, я отступлю и извинюсь. В то время как парни в такой ситуации ещё сверху навалят и скажут что-то вроде: "Ну ты ещё мамочке пожалуйся. Слабая аура."

Также есть разница в стилях юмора мужчин и женщин. Мужской юмор чаще агрессивный (подколки, сарказм), абсурдный, включает шутки про секс и прочую чернуху. Для женщин же характерна самоирония, юмор, укрепляющий социальные связи, мягкая ирония. Также женщины менее склонны к прямому высмеиванию. Однако, когда женщины нарушают гендерные ожидания, их юмор тоже оценивают высоко.

"А ты офигенно шутишь для девчонки" (с)

Так, а к чему это я? А, да. Мне, на самом деле, интересно понять, как сформировалось моё чувство юмора.

Дело в том, что порой я шучу раньше, чем успеваю подумать. Просто на автомате. С одной стороны, это круто, потому что это говорит о скорости работы мозга, но иногда это вызывает некоторые проблемы. Например, шутка получается настолько отвратительной, что меня аж саму корёжит. Или я могу неосознанно обидеть человека, просто потому что ляпнула неподумавши.

Давайте попробуем разобраться, как формируется чувство юмора и почему одни люди смешные, а другие... не очень.

Начнём с того, что формирование чувства юмора — это сложный процесс, зависящий от когнитивных, социальных и эмоциональных факторов. Запускается он ещё в младенчестве: младенцы смеются, когда родители делают неожиданные гримасы. В два-три года дети смеются над нарушением ожиданий, а к шести-семи годам начинают понимать иронию и каламбуры, что требует более сложных когнитивных навыков.

Далее подключается социальное подкрепление: дети учатся шутить, наблюдая за реакцией окружающих. "Ага, вот после этой фразы все посмеялись, а после этой — нет, запомнили". В подростковом возрасте юмор служит социальным мостиком и используется для укрепления статуса в группе (приемлемые шутки повышают популярность, неуместные — ведут к отвержению). Кстати, в школе я из-за своей клоунскости была скорее в аутсайдерах — мои шутки почти никогда не заходили. Не моя публика.

Разбираясь с рецептом хорошего чувства юмора, нужно учитывать в первую очередь когнитивные факторы и социальные навыки. Считается, что люди с высоким IQ (хотя это и сомнительная метрика для определения интеллектуальных способностей, но да ладно) чаще придумывают оригинальные шутки. То есть интеллект + креативность = хехе. Также имеет значение и скорость обработки информации: чтобы шутка "сработала", нужно действовать быстро и решительно.

Если говорить о социальном аспекте, то здесь на передний план выходит эмпатия: понимание, что кажется смешным другим, а что нет. Тот самый фактор уместности юмора, из-за которого я, например, в зависимости от компании, в которой нахожусь, шучу шутки разной степени "жесткости" (на работе анекдот про бабку был рассказан 0 раз). И сюда же стоит добавить важность тайминга, ведь даже удачная шутка может провалиться, если была рассказана невовремя.

И, конечно же, на чувство юмора влияют личностные особенности человека. Так, экстраверты чаще используют юмор для привлечения внимания, интроверты — более саркастичны. А, например, тревожные люди реже шутят из-за страха быть непонятыми.

Таким образом, люди, которые шутят "несмешно", часто либо не улавливают контекст, либо не чувствуют аудиторию. Либо, как раз-таки, не вывозят тайминг. Но вообще, юмор — это тоже навык, который можно развивать при желании. Даже я, если честно, задумываюсь о том, чтобы чуть-чуть скорректировать своё чувство юмора, потому что устала уже от самой себя фейспалмы ловить.

Анализируя всё вышесказанное, я думаю, что этот блядский цирк имени меня не мог не случиться. В моей семье все в разной степени смешные, и моё чувство юмора такое многогранное как раз потому, что я нахваталась милых шуток от своей тёти, абсурдного юмора от своих сестёр, нормализовала шутки про секс для меня моя прабабушка, а за черноту стоит сказать спасибо свободному интернету в мои 13-16 лет. Общая эрудиция позволяет мне делать отсылки к литературе, музыке, кинематографу и истории в шутках, отчего даже не очень качественно сконструированная шутка может зайти. Ну, и мой мозг генерирует шутки очень быстро, так что иногда они вызывают смех просто из-за эффекта неожиданности.

Так или иначе, я очень рада, что периодически достигаю конца сенс оф юмор, потому что не знаю, как вы, а я шутить люблю пиздец.

Не забывайте хихикать, пожалуйста!

Обнимаю 💖

— Не знаю. Откуда-то знаю, но откуда — не знаю.

Этот небольшой диалог наиболее точно репрезентует то, как работает моя память.

Есть ощущение, что в моей голове какой-то огромный склад, где на стеллажах расставлены предметы (не всегда супер аккуратно), а на некоторых полках проебались этикетки. И вот штука лежит, но непонятно, кому принадлежит. На полках лежат песни группы Ранетки, диалоги из Псковского порно, сонеты Шекспира и гигабайты мемов за 2013-й год. Конечно, там и много полезного лежит. И радует хотя бы то, что мой мозг умеет качественно всей этой информацией оперировать.

Когда я работала официанткой, мне нравилось, что я могу запоминать заказы. Можно было записывать (а где-то даже и нужно было, поэтому я делала вид, что записываю), но это была своего рода игра. Однажды я в точности запомнила заказ на двенадцать человек — со всякими там сиропами к кофе и «мне без лука». Всё ещё считаю, что это было круто!

Но вот сижу я в лабе, напеваю песню, которую слушаю впервые за пять лет, работаю по протоколу, который запомнила с точностью до микролитра, и думаю о том, что снова забыла заказать лосьон для тела, так что завтра утром мне будет нечем мазаться. А ещё я постоянно забываю вечером купить творог. И тогда я завтракаю водой и сигареткой, ведь кофе я забыла купить ещё неделю назад.

Задумалась: почему же мой мозг, способный запомнить табличку в Excel и потом воспроизвести все цифры с точностью до сотых, периодически делает: «Ой, а зачем я сюда пришла?»

Давайте попробуем разобраться с тем, как работает наша память, и точно ли в ней всё дело.

Для начала стоит сказать, что память — это не абстрактное нечто, а довольно сложная система взаимодействия между различными областями мозга, биохимическими процессами и функциями психики. Помимо этого, память подразделяется на краткосрочную и долгосрочную.

Краткосрочная память (её ещё называют оперативной) вмещает в себя небольшое количество информации. Это может быть срок годности на пакетах молока, пока вы выбираете самое свежее, имя девушки, которую вы видите первый раз на вечеринке (Оля, кажется? Или Катя?), номер квартиры подруги, который никто никогда в жизни не запомнит. Отвечает за этот вид памяти префронтальная кора.

Объём краткосрочной памяти очень ограничен — примерно четыре- семь элементов. При этом он тесно связан с концентрацией внимания. Например, если мы идём на кухню за чаем, а по пути нам пришло сообщение, то новая информация вытесняет старую, и мы можем, придя на кухню, забыть, собственно, цель визита. Также на краткосрочную память влияет общее психоэмоциональное состояние. Если мы устали, загружены другими важными задачами или расстроены, мозг хуже фокусируется на деталях. Следовательно, хуже оперирует даже таким небольшим объёмом информации. Я замечаю на себе, что когда у меня очень много работы и всяких других дел — вообще ничего в голове не держится. Приходится вести списки до мельчайших подробностей, иначе точно забуду.

С долгосрочной памятью всё гораздо интереснее. Основные участки мозга, отвечающие за такой вид памяти, — гиппокамп и неокортекс. При этом гиппокамп здесь выступает в роли сортировочного пункта, отвечающего за консолидацию памяти — перевод из краткосрочной памяти в долгосрочную. Здесь хранятся различные факты и события, а также контекст этих событий: где и когда что-то произошло. Что же это была за вечеринка, где я встретил Олю? Или Катю?

Неокортекс — это основное хранилище долговременных воспоминаний. При этом все воспоминания распределены по разным областям: зрительная кора (затылок) отвечает за визуальные образы, слуховая кора (височная доля) — за звуки, париетальная кора — за пространственные и тактильные воспоминания, а лобная кора отвечает за семантические связи и логику.

Все эти отделы работают сообща, формируя сеть. Поэтому, например, внезапно услышанная где-то песня группы Грибы — «Тает лёд» — может мысленно перенести нас на ту самую вечеринку. А там Оля... там Катя...

Помимо этого, с формированием воспоминаний связано миндалевидное тело (амигдала), которое укрепляет эмоционально окрашенные воспоминания. Если событие вызвало сильную эмоцию (радость, страх, шок), амигдала делает это воспоминание более «живым» и запоминающимся. Например, если Оля-Катя случайно обольёт вас пивом на вечеринке, то её имя вы точно запомните.

Существует ещё и так называемая процедурная память (неосознанная), за которую ответственны базальные ганглии и мозжечок. Здесь записаны навыки, доведённые до автоматизма: езда на велосипеде, игра на музыкальных инструментах, слепая печать. Я, например, могу смотреть сериал или думать о чём-то своём, когда капаю что-то рутинное. Моё тело — это машина (не посудомоечная), которая превращает жидкость в пробирочках в буквы на мониторе.

Ну, ревизию на складах, кажется, провели. А что же помогает нам оперировать всем этим великолепием?

За контроль стратегического запоминания и извлечения информации отвечает префронтальная кора. Она участвует в поиске нужной информации, выборе стратегии запоминания, а также активируется при вспоминании чего-либо — особенно если нужно восстановить контекст. С возрастом или при переутомлении она может «сбоить» — отсюда трудности в запоминании. Всё-таки её звали Оля! Хотя..

Сам процесс «записи» воспоминания запускает ретикулярная формация. Она участвует в регуляции внимания и бодрствования, тем самым позволяя нам концентрироваться на событии. А помогает фильтровать, что будет передано в гиппокамп, — таламус, работающий как переключатель сенсорной информации.

Так, что-то я опять надушнила. Сейчас кратенько резюмируем всё вышесказанное, чтобы было более понятно.

Штош, со всеми этими мозговыми незабудками мы разобрались. Но лосьон для тела так и остался некупленным. Как же так получается, что он быстро кончается, а всякие бытовые мелочи не запоминаются? Возвращаемся к вопросу о внимании.

Внимание — это фильтр, через который информация попадает в память. Без него мы не «записываем» ничего осознанного. Нарушения внимания (например, при усталости, стрессе, многозадачности) сильно снижают способность к запоминанию. Помочь нам может тренировка внимания, например медитации или упражнения на фокусировку.

Развивать память тоже можно. Существуют различные лайфхаки для развития памяти, например:

• повторение, или интервальное повторение (например, методика Anki);
• ассоциации — связывание новой информации с уже известной;
• визуализация — картинки и ментальные образы;
• метод loci, «дворец памяти» — привязка информации к воображаемым локациям;
• эмоциональное вовлечение — яркая, необычная подача информации;
• качественный сон, особенно фаза медленного сна и REM;
• физическая активность и здоровое питание — улучшают нейропластичность.

Ну вот, пожалуй, и всё. Попробую однажды хорошо спать и физически активничать, а пока составлю список, в который обязательно внесу пункты «поесть», «подышать» и «КУПИТЬ ТВОРОГ ОБЯЗАТЕЛЬНО СРОЧНО ВАЖНО».

Обнимаю 💖

На самом деле в этом было зерно истины: я точно знала, что и где у меня валяется, но не знала, что это кончится ровно тогда, когда я съеду от родителей. Если мне нужна была резинка для волос, я точно знала, что она валяется справа под кроватью. А нужная мне футболка находится вооооот в этой куче вещей — четвёртая сверху. Конечно, в 14 лет я ничего не знала о теории хаоса. Как и о том, что всё описанное выше хаосом, строго говоря, не является.

Перенесёмся в 2017 год. Нет, не для того чтобы впервые послушать «Дико, например» Фараона, а по делу. Во время каникул после первого курса я случайно наткнулась в интернете на отрывок лекции Роберта Сапольски (я уже упоминала о нём в тексте об исследовании экзистенциального вопросика). А потом и весь его стэнфордский курс «Биология поведения человека» посмотрела. Всё ещё считаю, что это лучшее, что может посмотреть не-биолог (и биолог тоже) для общего развития и понимания людского в целом. Ну и ещё он жесть крутой и остроумный чел, так что, если вдруг решите поглядеть — скучно не будет.

Так вот. В начале цикла Сапольски давал список дополнительной литературы. В числе прочего он назвал книгу «Хаос» Джеймса Глейка, сказав о ней следующее:

Интригует, не правда ли? Но поскольку это было в самой первой лекции, к моменту окончания курса я благополучно забыла об этой книге. Пока пару лет назад не решила пересмотреть весь цикл. Помимо того, что и сами лекции заиграли для меня новыми красками, на этот раз я внесла в заметки, что точно нужно книгу-то прочитать. И вот я, снедаемая любопытством, пришлёпала в «Читай-город».

Сегодня я хочу немного рассказать об этой книге, потому что сейчас, спустя два года, я понимаю, насколько сильно она изменила мой взгляд на мир. А ещё из-за этой книги я как-то раз испортила свидание, хехе.

«Хаос. Создание новой науки» — книга американского писателя и журналиста Джеймса Глейка (на обложке книги он — Глик, но как будто бы правильнее — Глейк), впервые издана в 1987 году. Она относится к научно-популярной литературе и, на первый взгляд, больше будет актуальна математикам или физикам (спойлер: нет). Книга рассказывает о зарождении и развитии теории хаоса — новой области науки, которая начала формироваться во второй половине XX века и изменила подход к изучению сложных систем, нелинейных процессов и их динамики.

Если кратко — теория хаоса показала, что даже простые системы с точными законами могут вести себя непредсказуемо из-за чувствительности к начальным условиям. А ещё она открыла науке глаза на то, что в кажущемся беспорядке может скрываться глубокий, сложный порядок, и дала инструменты для описания сложных явлений в природе — от погоды до биоритмов.

Начинается книга с истории Эдварда Лоренца, метеоролога из MIT, который случайно открыл чувствительность к начальным условиям — то, что позже назовут эффектом бабочки (это понятие вы, наверняка, уже слышали). Он пытался моделировать погоду на компьютере и однажды заметил, что даже крошечное изменение в начальных данных — такое как округление дробных чисел до тысячных — приводит к совершенно другому итоговому результату.

Далее мы знакомимся с Бенуа Мандельбротом и его фрактальной геометрией. Мандельброт изучал природные формы (облака, кроны деревьев), которые невозможно описать традиционной евклидовой геометрией. Тогда он предложил концепцию фракталов — фигур с самоподобием, структура которых повторяется на различных масштабах.

Очень сильно мне снесла крышу глава про Митчелла Фейгенбаума — физика, который показал, что бифуркации (двоение периодов в нелинейных системах) происходят по универсальному закону, независимо от конкретной системы: от химических реакций до экономических моделей. Ещё бифуркации существуют в биологии — так называют ветвление сосудов, бронхов, нервов и т. д., и т. п. И в данном случае ветвление подчиняется тем же законам, представляете? Ваще чума!

Также Глейк объясняет концепцию странных аттракторов — геометрических объектов, к которым притягиваются траектории системы, но которые при этом имеют фрактальную структуру. Самым известным является аттрактор Лоренца, изображающий сложную «бабочкообразную» структуру.

В книге также описывается, как теория хаоса долгое время оставалась на периферии науки. Учёные-новаторы — такие как Лоренц, Фейгенбаум, Гроссман и другие — работали на границах признанных дисциплин. Их труд сталкивался с непониманием и сопротивлением, поскольку нарушал стандарты строгости и предсказуемости. И это я нахожу одним из самых важных моментов в книге — для меня как для учёного.

Мне нравится, что автор фокусируется на личностях учёных и на том, как они приходили в своих рассуждениях к тому или иному открытию (иногда с ними происходила «Эврика!», а такое я очень сильно люблю). С какими сложностями исследователи сталкивались в процессе работы, как их публикации сначала считались вздором, а спустя годы находили признание. Очень сильно вдохновляющая штука, стоит заметить.

Книга довольно непростая, но жутко интересная. Даже для меня, двадцатичетырёхлетней, было сложновато, поэтому я сделала перерыв в середине книги, так как поняла, что мозг отказывается вообще что-либо понимать. Но когда я наконец закончила читать, книгу закрыла уже не та Арина, которая пришла за ней в книжный. Потому что спустя некоторое время я начала замечать странные вещи.

Обычно, когда я заболеваю, моим верным спутником становится чай с лимоном, мёдом и имбирём. И вот сижу я, значит, температурю, хлебаю чай и замечаю, что кусочки протёртого имбиря движутся хаотично, но при этом по определённой траектории, напоминающей странный аттрактор. Я наблюдала такое сотни раз, но только в тот момент осознала, что именно происходит. Я увидела хаос.

В следующий раз хаос настиг меня в лабе. Мне нужно было найти один образец в маленькой розовой пробирочке — одной из ста восьми, находящихся в зиплок-пакете. Я вытряхнула их все на стол, но, перебрав три раза, не нашла нужную. Тогда я взглянула на пакет — и увидела, что в нём случайно осталась одна. И это была именно та пробирка, которую я искала! Вероятность такого совпадения — 1 из 108, или 0,926%. Это был тот самый беспорядок, который неподвластен никому.

С тех пор я стала видеть хаос повсюду: в нуклеотидных последовательностях, кружащихся по земле листьях, струйках сигаретного дыма и крупных хлопьях снега. Все окружающие меня предметы и явления словно открылись для меня заново. Это было крышесносно! С другой стороны, новообретённые знания очень сильно меня успокоили. Я вдруг осознала, что некоторые явления не рациональны, а хаотичны. Что какие-то штуки просто происходят, и их невозможно предсказать или даже объяснить — ведь мы не можем учесть абсолютно каждую мелочь, которая могла повлиять на итоговое событие (тот самый эффект бабочки).

Мир, тем не менее, не изменился. Изменился мой взгляд на него. Такое вот прекрасное послевкусие подарил мне этот запретный плод (на самом деле, никто мне его не запрещал — просто метафора прикольная).

И, пожалуй, самое ценное осознание, которое подарила мне эта книга: чем больше мы знаем о мире вокруг, тем интереснее и увлекательнее в нём жить.

Надеюсь, вы тоже это почувствуете.

Обнимаю💖

Разговоры о важном: ВИЧ

Когда мы слышим аббревиатуру «ВИЧ», у многих до сих пор возникают страх и тревога, а в голове сразу всплывает масса мифов. Помните, как по интернету ходили картинки со шприцами в сидениях кинотеатров и в держателях для туалетной бумаги? Сразу обозначу, что даже если бы это действительно было, заразиться ВИЧ таким образом нельзя. Кто-то думает, что это касается только «определённых» людей. Кто-то — что заразиться можно через поцелуй или рукопожатие, до сих пор люди готовы переходить на другую сторону дороги, если узнают, что рядом с ними идет человек, живущий с ВИЧ. А кто-то считает, что если узнал диагноз — всё, жизнь закончена. Но правда — совсем другая.

Что такое ВИЧ?

Наш организм состоит из миллиардов клеток. У каждой — своя роль. А вирусы устроены так, что могут "заражать" только определённые типы клеток. ВИЧ, например, "нацелен" только на клетки человека, и не на любые, а на те, на поверхности которых есть особая молекула — рецептор CD4.

Эти CD4-клетки (CD4+ T-лимфоциты)— часть иммунной системы, то есть нашей внутренней обороны (Оооо, моя оборона. Простите). Они помогают организму бороться с вирусами, бактериями, а иногда и с опухолями. Когда ВИЧ попадает в организм, он "цепляется" за рецепторы этих клеток, проникает внутрь и, посредством встраивания РНК вируса в ДНК клетки-хозяина, перепрограммирует их на производство новых вирусов.  В итоге заражённая клетка погибает.

Со временем ВИЧ разрушает всё больше таких защитных клеток. А значит, иммунитет слабеет — человеку становится труднее сопротивляться даже тем инфекциям, с которыми раньше он справлялся легко. Это состояние и называют иммунодефицитом. Отсюда и расшифровка ВИЧ — вирус иммунодефицита человека.

Резюмируя все выше сказанное, ВИЧ разрушает иммунную систему — нашу защиту от болезней. Но с этим вирусом можно жить десятилетиями — и жить полноценно. Он не передаётся через воздух, воду, объятия, совместную еду или сидение на одном унитазе. Он живёт только в определённых жидкостях организма — крови, сперме, влагалищных выделениях и грудном молоке.

Если человек принимает терапию (АРТ — антиретровируснуя терапия), вирус перестаёт размножаться в организме, и его уровень становится неопределяемым. Это значит: он не передаётся другим. Вообще. Ни при сексе, ни при родах, ни при совместной жизни.

Что такое СПИД и чем он отличается от ВИЧ?

Многие путают ВИЧ и СПИД, думая, что это одно и то же. Но на самом деле это не так.

ВИЧ — это вирус. Человек может жить с ВИЧ годами и даже десятилетиями, особенно если вовремя начать лечение. В этом состоянии человек может чувствовать себя нормально, работать, учиться, заниматься спортом, заводить семью. Главное — принимать терапию.

СПИД — это не вирус, а состояние. Это последняя стадия ВИЧ-инфекции, когда иммунная система настолько ослаблена, что организм больше не может защищаться. На этом этапе появляются тяжёлые болезни, с которыми здоровый человек легко справился бы, а человек с сильно ослабленным иммунитетом — уже нет.

При СПИДе могут развиваться так называемые оппортунистические болезни — например, пневмоцистная пневмония, токсоплазмоз мозга, некоторые редкие формы рака, туберкулёз или грибковые инфекции, поражающие весь организм. У людей с нормальным иммунитетом такие болезни либо вообще не встречаются, либо проходят легко и незаметно.

Но вот что важно: СПИД можно не допустить. Если человек с ВИЧ принимает терапию, вирус перестаёт разрушать иммунную систему. И тогда до стадии СПИДа дело просто не доходит. То есть ВИЧ — это диагноз, а СПИД — это то, чего можно избежать, если вовремя лечиться.

Как ВИЧ передаётся?

Есть только три основных пути передачи:

1. Во время незащищённого секса — особенно при отсутствии презерватива и при наличии других инфекций, из-за которых могут возникать повреждения половых органов.
2. Через кровь — чаще всего при совместном использовании шприцев или нестерильных инструментов.
3. От матери ребёнку — во время беременности, родов или кормления грудью. Но при лечении риск снижается почти до нуля.

ВИЧ не передаётся через поцелуи, укусы комаров, рукопожатия, общую посуду, спортзалы или бассейны.

Что происходит в России?

По данным на 2024 год в России с ВИЧ живут более 1,2 миллиона человек. Ежегодно выявляют около 60 тысяч новых случаев. И важно отметить: всё больше людей заражаются через гетеросексуальные отношения — то есть обычный секс между мужчиной и женщиной.

Основные пути передачи в России (по данным Роспотребнадзора на 2023 год):

• Гетеросексуальный путь — более 70% новых случаев.
• Инъекционный (через шприцы) — около 25%.
• Остальные случаи — крайне редко, включая вертикальную передачу (от матери к ребёнку).

Стоит отметить, что в соответствии с новым законодательством о пропаганде гомосексуализма, нам стало гораздо сложнее собирать объективную статистику. Однажды я из-за этого даже прослезилась, такой вот я человечек.

Возрастная группа с наибольшим числом новых случаев — 30–45 лет. Это взрослые, работающие, живущие в семьях люди. Уже давно ВИЧ — не «болезнь маргиналов», как это стереотипно считалось в 90-х. Это может касаться любого.

Почему важно знать и проверяться?

Большинство людей узнают о ВИЧ слишком поздно — когда иммунитет уже серьёзно повреждён. А ведь терапия есть, она бесплатна, и чем раньше начать — тем лучше. Но всё ещё есть люди, которые боятся даже словосочетания «антиретровирусные препараты». Есть люди, которые отрицают существование ВИЧ, думая, что это миф. Есть люди, которые считают, что СПИД (мне кажется, что в контексте стигмы, я чаще слышу именно эту аббревиатуру) - это болезнь геев и наркоманов. Особенно это касается регионов, где врач, который озвучил диагноз, может получить в табло (реальный случай).

ВИЧ — это не «стыдная болезнь». Это диагноз, с которым можно жить. И чем больше людей это поймут — тем меньше будет страха, мифов и предвзятости. Поэтому важно:

• Регулярно проходить тестирование (это бесплатно и анонимно).
• Пользоваться презервативами.
• Не делиться шприцами или иглами.
• Не стыдиться говорить о здоровье.

Чаще всего пугает неизвестность. Поэтому, чем больше мы знаем, тем, как ни странно, крепче спим.

Обнимаю 💖