За тридцать лет преподавания Общей-семантики я встречал энтузиастов, которые, по-видимому, видели в Общей-семантике надлежаще достоверную систему, разработанную на замену всем предшествующим ·не·надлежаще достоверным системам. Многие среди них понимали «не-аристотелево» как «·анти·-аристотелево». Мне это приходилось корректировать.

Коржибски много раз говорил, что все высказывания мы оцениваем как лишь вероятные в различных мерах.⁽¹⁾ Иногда, когда мы работаем усердно, когда прилагаем усилия, чтобы рассмотреть и сформулировать структрурно разумным образом, мы можем произвести надёжные высказывания. Однако, с точки зрения ·ориентирования·, повседневных и долгосрочных ожиданий мы получаем больше пользы, когда придерживаемся недостоверческих взглядов.

7 марта 1918 года Ян Лукасевич, польский логик, официально положивший начало многозначной логике, произнёс в Варшавшском университете речь о потребности в «неопределённости» в формальных логических системах. Он одним из первых указал на то, что в процессуальном, пространственно-временном мире, мы должны задать в себе то, что я называю ·градиентной оценкой·; эта градиентная оценка должна стать основным порядком нашей оценочной деятельности, а двузначные оценки следует свести к подкатегории «особых случаев».

К 1924 году Коржибски, который ознакомился с работой Лукасевича, уже доработал его формальную неопределённость до принципа общей неопределённости, которым охватил ·всю· человеческую оценку, учитывая характеристики человеческих символьных систем и нервных систем – мы абстрагируем. Воспользовавшись эйнштеновскими наработками, он утвердил, что⁽²⁾

⬩«⬩
всё, что мы знаем и можем знать, представляет собой ‘совместное явление’ наблюдателя и наблюдаемого.
⬩»⬩

В 1927 году немецкий физик Вернер Гейзенберг, ограничившись измерениями, применяемыми в становящейся области под названием «квантовая механика», изложил «принцип неопределённости», который вывел из своего понимания, что из-за возмущающего эффекта измерительного инструмента (нового электронного микроскопа и применяющего его человека), он не мог указать ·одновременно· и положение, и скорость субатомных частиц. Неопределённость удалось распознать на самом тонком уровне наблюдения и измерения, достигнутом людьми.

К 1933 году в ·Науке и здравомыслии· Коржибски сформулировал неопределённость Гейзенберга как ·ограниченный·, частный случай своего принципа ·общей неопределённости·.

Коржибски ·не· говорил, что мы не можем делать относительно надёжные высказывания. Он утверждал, что, выработав осознанность абстрагирования, мы можем проявить внимание к ·структуре·, мы можем достичь бóльших ·степеней· экстенсиональности и делать достаточно надёжные высказывания на данную дату – а также готовиться пересмотреть эти высказывания на случай выявления новых структурных данных. Утрата определённости не означает невозможность уверенности. На деле мы действуем ·более· надёжно, если принимаем недостоверчивые, вероятностные ориентирования, потому что наши высказывания с большей ·вероятностью· структурно сойдутся с (в конечном счёте) не-словесной областью, о которой мы говорим. Выше прогнозируемость → выше надёжность.

Давайте снова укажем⁽³⁾ на это внешне таинственное, но довольно простое понятие структурных, относящих сходств между языковыми событиями и не-словесными событиями.

У нас здесь не-словесная структура, представленная и, конечно, именованная мной. Теперь я сделаю высказывание о ‘руке’:

⬩‹⬩
На левой руке Боба одиннадцать пальцев.
⬩›⬩

Своим высказыванием я утверждаю структуру (комплекс отношений), которую мы ·не· находим на рисунке и, если рисунок сделан структурно разумно, то мы не находим её и в моей не-словесной «левой руке». Структура языка не сходится со структурой не-словесного события. (Да, в процессуальном, пространственно-временном мире моя рука относится к ·событиям·.)

В конечном счёте наименее надёжно действует достоверчивый формулировщик, который то и дело натыкается на непрогнозированные, непредвиденные, неожиданные события. Нервные системы плохо переносят такие частые структурные несоответствия/нападки.

Мы можем резюмировать сказанное и его подоплёки именованным рисунком, которым я пользуюсь на Институтских семинарах: «Зонт неопределённости».

Для начала, я замечу, что зонты служат защите и профилактике суровости климата. Наше ·признание· и ·принятие· неопределённости (вероятности, ‘нечёткости’) позволяет нам с улыбкой укрыться под зонтом неопределённости, который представляет ·ориентирование·, набор ожиданий, более согласованных с событиями/структурами в экстраневральном пространство-времени.

Как только мы твёрдо решили практиковать неопределённость, мы, осознанно абстрагирующие, можем приложить усилия к достижению ‘локальной’ точности и низко-порядковой ответственности добиваться настолько ‘правильных’ результатов, насколько можем. Знание о том, что

⬩«⬩
карта не есть территория
⬩»⬩

никоим образом не освобождает нас от попыток составить наилучшую карту в пространство-времени П-В (1 … n). По мере получения нами знаний из нечёткой логики, множеств и т. д., принятие градиентов в отношении темпоральности ведёт к большей ·точности· в наблюдениях, а прогнозное картирование становится структурно конгруэнтнее тому, что мы картируем.

Ежеквартальный отчёт (карта) о деятельности подразделений корпорации не может представлять ‘всё’, что произошло за эти три месяца. Он, вероятно, не покажет всех, кто внёс полезный (или вредный) вклад за этот период. Отчёт ·не есть· квартал. Составителю отчёта нужно об этом помнить. Отчёт, однако, следует составлять настолько точным и полным, насколько его можно таким сделать, иначе на его основе не получится сделать относительно надёжные высказывания; отдел и корпорация могут пуститься по ложному пути.

Коржибски рекомендовал устанавливать ·баланс· между неопределённостью на уровне ориентирования и точностью на уровне действия здесь/сейчас. Этот баланс несёт пользу во всей человеческой оценке – даже в игре.⁽⁴⁾

····· Сноски ·····

⬩1⬩ –⇧– Узнать о вероятностном характере высказываний, а также общем и ограниченном принципах неопределённости можно в книге Альфреда Коржибски ·Наука и здравомыслие: введение в не-аристотелевы системы и Общую семантику· (1933), 5-е издание. Энглвуд, шт. Нью-Джерси: Международная не-аристотелева библиотека/Институт Общей семантики, 1994, сс. 93, 107, 310, 405, 540, 541 и 760.

⬩2⬩ –⇧– Альфред Коржибски, ·Время-связывание: общая теория·. Два доклада, 1924 – 1926. Лэйквил, шт. Коннектикут (ныне Энглвуд, шт. Нью-Джерси): Институт Общей семантики, 1949, с. 7. Цитата приведена из доклада 1924 г.

⬩3⬩ –⇧– См. Ⱉ Роберт Пула, «Глоссарий по Общей семантике», ·ETC.: A Review of General Semantics·, Том 48, № 4, зима, 1991–92, с. 464.

⬩4⬩ –⇧– С более полным рассмотрением этих вопросов можно ознакомиться в моёй статье «Знания, неопределённость и храбрость: Гейзенберг и Коржибски» в журнале ·General Semantics Bulletin· № 46, 1979 г., сс. 10–25.

В написании этого ·Глоссария· я по необходимости часто употреблял термины «формулировка» и «оценка», а также различные родственные им формы. Вспомним несколько примеров из предыдущих частей. (Римскими числами в скобках обозначены их номера.)

⬩«⬩
Коржибски очень не понравилось это недопонимание и недо-формулировка.
⬩»⬩
(Ⅰ)

⬩«⬩
Коржибски утверждал, что, если мы изучаем и ·применяем· Общую-семантику, мы можем научиться лучше оценивать то, что, по-видимому, происходит в мире, включая нас, и, научившись, произвести новые формулировки с целью совершенствоваться.
⬩»⬩
(Ⅰ)

⬩«⬩
Шарлот Рид заметила…, что я сделал акцент на «ошибках в оценке». Она сочла, что акцента заслуживают «надлежащие» или «более подходящие» оценки….
⬩»⬩
(Ⅱ)

⬩«⬩
…не-словесное абстрагирование, вызвав ·словесное·, символо-творящее абстрагирование, ·само· подвергнется влиянию (реструктуризации) того, как мы символизуем – как оцениваем, как разговариваем с собой и с другими.
⬩»⬩
(Ⅲ)

⬩«⬩
Коржибски сформулировал время-связывание как ·определяющий· человеческий акт;….
⬩»⬩
(Ⅳ)

⬩«⬩
За три десятилетия изучения и преподавания Общей-семантики мне пришлось испытать много трудностей в связи с недопониманиями (недо-оценками)….
⬩»⬩
(Ⅴ)

⬩«⬩
Как бы мы ни характеризовали эти реакции, эти ·оценки·, мы говорим о наших реакциях организма-как-целого, которые составляют для нас ‘значения’; наши «семантические реакции».
⬩»⬩
(Ⅴ)

⬩«⬩
Термином «не-аристотелево» Коржибски сформулировал перспективу, охватывающую ценные аспекты Аристотеля и вместе с этим пошёл дальше (в ‘не’, в современном философско-научном смысле) великого формулировщика из Стагира.
⬩»⬩
(Ⅶ)

И т. д., и т. д. Они появляются здесь часто.

Эти термины [-formulation и evaluation-] доступны “по первому требованию” в традиционном английском (произошедшем от латинского) лексиконе. В частности термином «формулировка» часто пользуются в научных письменных трудах. Коржибски, однако, употреблял их с особым акцентом по узконаправленным методологическим причинам. Они тем самым относятся к терминам Общей-семантики. По этому случаю редактор попросил меня включить их в Глоссарий, что я и сделал.

«Формулировать» (глагол) в традиционном употреблении мы определяем как выражение какого-либо высказывания (сведение к таковому) формулой (или подобному таковой). Полученная «формулировка» представляет что-то, что ·сделал· [-·произвёл·-] какой-либо «формулировщик» – живущий (или некогда живший) человек, ·время-связующий·. Коржибски выбрал термины «формулировка» и «формулировщик», чтобы подчеркнуть, что даже нестрогое взвешивание (оценка) ·делается· [-·производится·-], и как сделанное его следует относить к его конкретному деятелю. Другие могут оценивать и формулировать о ·тех· сделанных формулировках. Во всех известных нам случаях, этим занимаются ·люди·. Формулиров·ки· делаются человеческими формулиров·щиками·.

В части об ·элементализме· (Ⅳ, ·ETC.· Том 50, № 1, весна 1993, сс. 69–72) я подчеркнул, что элементалистических терминов следует по возможности избегать в связи с их структурной неразумностью. Мы ошибочно обозначаем ими события как статичные, сами-себя-вызвавшие ‘сущности’. Три из них выделяются особенно: ‘идея’, ‘концепция’ и ‘универсалия’. Ничего страшного, что уважаемый Платон желал говорить об ‘идеях’ так, будто они существуют как отдельные, независимые (предположительно, парящие под потолком ‘пещеры’) ‘вещи’. Для нас, однако, это таки страшно. Мы знаем лучше – или должны. То же касается ‘концепции’ – всех элементалистически ‘отделённых’ терминов (подлежащих исследованию в области шизолингвистики).

Аллен Уокер Рид предложил «обобщения» или «наблюдаемые закономерности» в качестве структурно адекватных замен термину ‘универсалии’. Когда я работал редактором журнала ·General Semantics Bulletin·, я установил требование к заявкам на публикацию материалов ‘по’ или ‘об’ Общей-семантике избавляться от таких терминов, подыскивать более структурно разумные термины им на замену или, как минимум, применять одинарные кавычки, чтобы экстенсионально помечать элементалистические или иным образом подозрительные формулировки. (Это бесплатный совет нынешнему редактору.)

‘Идеи’ и т. д. относятся к формулировкам, сделанным каким-либо формулировщиком. Даже если их (предположительно) ‘повторить’, неизбежно происходит некоторая «семантическая инновация» (Блумфилд); ‘повторение’ какой-либо нервной системой / мозгом составляет, в некоторой степени, пере-формулировку. Коржибски предлагал пользоваться термином «формулировка», чтобы напоминать себе, что мы говорим о результате, произведённом каким-то «формулировщиком» – включая нас. Это может помочь нам взять на себя исключительную ответственность за то, что мы говорим.

Схожим образом, «оценки» (взвешивания) делаются [-производятся-] «оценивающими». Сбежать от этого, к сожалению, нельзя. Когда мы оцениваем, мы (·мы·; не Ийсус, не Яхве, не Старик-гора, не Ширли Маклейн и ·не·, царство ему небесное, Альфред Коржибски) присваиваем значения вещам – тому, о чём мы говорим / пишем. ·Мы· структурируем свои ‘субъекты’ – свои ‘объекты’ наблюдений или выдумок.

Коржибски отстаивал, что Общая-семантика – это система значений [-values-], метод оценки (присвоения значений), разработанный в целях развить нашу осознанность – осознанность нашего абстрагирования. Он употреблял слово value как в его этическом [-ценность-], так и математическом [-значение величины, функции-] смыслах. Насколько я могу судить, чаще всего, когда он пользовался этим термином он подразумевал ·оба· смысла одновременно. То, что Коржибски придерживался математического ригоризма и структурных методов оценки, мы правомерно называем ‘моральным’ поведением, потому что они влекут за собой принятие личной ответственности за свои высказывания.

Вспоминая, что название фундаментального труда Альфреда Коржибски ·Наука и здравомыслие·⁽¹⁾, – т. е. методы науки дают методы для ‘здравомыслия’ – мы можем закончить на этом высказывании:⁽²⁾

⬩«⬩
Когда мы учим наших детей одно-, дву-, трёх- и, более широко, мало-значным ·эл· [элементалистическим] ·А· [аристотелевым] реакциям, основанным на соответствующих языках, ‘логиках’., [и т. д.] они в результате испытывают трудности в адаптации к миру ·не-эл· ∞-значных фактов, и даже если они в нём преуспевают, это, в конечном счёте, случается только после огромных растрат усилий и страданий, которых удалось бы избежать.
⬩»⬩

То, как мы оцениваем и как формулируем наши оценки, ·имеет значение·.

····· Сноски ·····

⬩1⬩ –⇧– Альфред Коржибски, ·Наука и здравомыслие· (1933). 5-е издание. Предисловие от Роберта Пулы (1993). Энглвуд, шт. Нью-Джерси: Международная не-аристотелева библиотека / Институт Общей семантики, 1994.

⬩2⬩ –⇧– ·Наука и здравомыслие·, с. 464.

Часть вторая. В восьмой части это ·Глоссария· я написал, что обсужу применения «к таким увлекательным темам как холокост и феминизм».⁽¹⁾ Я рассмотрел холокост (а именно способы о нём ·говорить·) в ·Глоссарии (Ⅸ)·. Здесь я бы хотел исполнить своё обязательство – проиндексировать и продатировать ‘феминизм’, ‘феминистов’ и т. д. Мне стоит также сказать, что здесь мне придётся рассмотреть собственное умение, если не сказать ·смелость·, смиряться с положением вещей. Сдаётся мне (как сдавалось и раньше), что некоторые из вас мне напишут строчку-другую.

Несмотря на то, что многое из того, что я здесь пишу, я вывел из собственной жизни, из своих наблюдений и своего глубокого изучения Коржибски, я остаюсь в особом долгу перед двумя людьми.

Первым был первый ‘феминист’, которого я узнал, а именно Эдвард Пула: квалифицированный печатник, запойный читатель Британской энциклопедии (·всей·), отличный пианист, по случаю композитор, талантливый художник (рисовал преимущественно лошадей, на которых также делал ставки) и продуктивный сотрудник в производстве детей – включая меня.

За исключением некоторых особых соображений в отношении женщин (например, мне не разрешалось бить моих сестёр), отцовские ожидания от всех его детей были равны: ты ·будешь· учиться, и если приложишь усилия, то, возможно, осуществишь что-нибудь толковое; ещё ты должен терпеть мои афоризмы, колкие замечания, импровизованные шутки, лекции за обеденным столом и т. д. Среди женщин в той семье со временем появился аптекарь, офисный руководитель, учитель начальных классов / консультирующий специалист по обучению чтению, бактериолог, ещё один офисный руководитель / работник сферы недвижимости, и ещё один учитель (в старших классах и колледже) и, по совместительству, исследователь работы Конрада.

Во вторую очередь на мои формулировки оказала влияние Кристина Хофф Соммерс – автор книги ·Кто украл феминизм: как женщины предали женщин·.⁽²⁾ Я взял у неё первые два ·дифференцирующих· (следовательно, экстенсиональных) термина: «фемисты за равенство» и «гендерные феменисты». Она дала мне осознать, что мой отец и мать были «феминистами за равенство». Однако своей книгой она сделала гораздо больше.

Она произвела для меня и, потенциально, для вас сбалансированную, научную, тщательно документированную дискуссию об одной из первооснов культурного замешательства, которое одолело Соединённые Штаты в ‘девяностых’. (Не кажется ли вам этот декадизм, превалирующий в популярной ‘историографии’ нашего общества, незамеченным выражением невро-культурного элементализма? Вероятно. Так или иначе, близится смена тысячелетий….) Я сошлюсь на её работу ещё не раз в этой части глоссария.

Я хочу прояснить своё рабочее предположение, что обстоятельство, в котором меньшинство формально образованных женщин само-провозгласили право объявить ‘войну полов’ во имя более 50% нашего населения, составляет глубокую социо-биологическую патологию, которая, скорее всего, к сожалению, во многих случаях свидетельствует о глубоких индивидуальных патологиях. Если я не ошибся, то проблема сложилась серьёзная. Умение отличать индивидуальных ‘феминистов’ от статусных видится жизненно важной для наших социальных и индивидуальных отношений – для здоровья нашего общества и для человечности наших личных оценок.

Доктор Соммерс представляет ‘два феминизма’ в первой главе своей книги. Она утверждает:⁽³⁾

⬩«⬩
Половой\гендерный феминизм („гендерный феминизм“ для краткости) – это идеология, преобладающая среди современных феминистов-философов и лидеров.
⬩»⬩

⬩«⬩
Они видят себя как вторую волну феминистического движения – как моральный авангард в войне за спасение женщин.
⬩»⬩
(с. 21)

Она всячески их характеризует: «разгневанные, благообразные, – но, – обиженные, драматичные напоказ и хронически оскорблённые». По всей книге она тщательно разбирает враждебное двуличие, скудную образованность и вопиющие фальсификации, на которые идут некоторые из их лидеров в научном сообществе. Она, однако, не демонстрирует склонности вовлекаться в такой оценочный феминизм, который позволяет какому-нибудь Рашу Лимбо говорить о «феминацистах».

Соммерс резюмирует феминизм «первой волны» на странице 22:

⬩«⬩
Большинство американок философски поддерживают прежний феминизм «первой волны», цель которого состаяла в равенстве, особенно в политике и образовании. Феминистка первой волны, «общего направления», или «за равенство», хочет для женщины того, что она хочет для всех: справедливого отношения без дискриминации.

⬩„⬩
Мы не просим законы лучше тех, которые вы создали для себя. Нам не нужна защита лучше той, которой ваши нынешние законы обеспечивают вас.
⬩“⬩

– сказала Кэйди Стэнтон – пожалуй самый компетентный представитель феминизма за равенство – в обращении к Легислатуре штата Нью-Йорк в 1854 году. Вопрос равенства может оставаться в разумных мерах нерешённым, но феминизм за равенство стал примером успеха в Америке.
⬩»⬩

Да здравствуют мои родители, оба из которых были американскими феминистами первого поколения (детьми иммигрантов) за равенство – мать, в частности, была политически активно таковой.

Я настоятельно рекомендую читателям изучить важную книгу Кристины Хофф Соммерс, а также в равной степени твёрдые и сбалансированные высказывания таких тяжеловесов как Элизабет Фокс-Дженовезе, поздние труды Бетти Фридан и, пожалуй, менее сбалансированные, но уникальные в своём очаровании формулировки Камиллы Палья. Читателям постарше, вероятно, больше подойдут прохладные, примечательно классо-ориентированные, но демократичные прорицания Клэр Бут Люс.

В любом случае следует помнить, что феминист₁ Боб Пула ·не есть· феминист₂ Глория Стайнем ·не есть· феминист₃ Кристина Хофф Соммерс ·не есть· феминист₄ предполагаемый читатель этого глоссария.

····· Сноски ·····

⬩1⬩ –⇧– Роберт Пула, «Глоссарий по Общей семантике (Часть Ⅷ)» ·Et cetera· • Лето 1994.

⬩2⬩ –⇧– Christina Hoff Sommers, ·Who Stole Feminism: How Women Have Betrayed Women·. New York: Simon and Schuster, 1994.

⬩3⬩ –⇧– Соммерс, с. 22.

В предыдущей части⁽¹⁾ я рассмотрел ·индексирование· и ·датирование· в контексте, на мой взгляд, показательных применений. Здесь я коснусь других инструментов экстенсионализации и закончу на слишком-редко обсуждаемых, но основосоставляющих ·пере|недо-определённых терминах·.

Для начала, я с радостью отмечу удивительные отношения между Общей-семантикой, особенно ·экстенсиональными приёмами·, и аспектами нечёткой логики, сформулированной Лотфи Заде, почётным профессором Калифорнийского университета в Беркли. Нечёткую логику вполне можно отнести к не-аристотелевым системам, которые призывал разрабатывать Коржибски.

Я представлял доктора Заде на мемориальной лекции Альфреда Коржибски в Йельском клубе, в Нью-Йорке, 3–го ноября 1994 года, и тогда попросил аудиторию вспомнить перед его выступлением о формулировках ·экстенсиональных приёмов·, общей неопределённости и т. д., чтобы сравнить и сопоставить Общую-семантику и нечёткую логику. Заде позднее одобрил мои вступительные предложения и на коллоквиуме на следующий день (в субботу, 4–го ноября 1994 г.) сказал несколько раз, что знал об отношениях между его методами и Общей-семантикой, но не осознавал «насколько символическими» были/есть эти отношения.⁽²⁾ Мы здесь смотрим на толковую и важную тему для статьи (как минимум) или для докторской диссертации.

⁂

Я применял ·и т. д.· больше, чем открыто формулировал этот приём. Здесь я приведу его краткое определение. Я могу озвучить второе из трёх положений Коржибски, резюмирующих Общую-семантику:⁽³⁾ карта (любая карта) не (может) представляет ·всю· её (предполагаемую) территорию. Иногда мы называем это принципом ·не-всеобъемлемости·, выведенным для борьбы с патологией «всеобъемлемости». В нынешних (1995) нейронауках твёрдо подкрепляется понятие того, что мы абстрагируем в богатом коржибском смысле, и что в своём абстрагировании мы неизбежно, неизбежно, неизбежно упускаем много, не обращаем внимание на многое из того, на что обратили внимание, и что ·построили· сообразно своим же структурам (нам как нервным системам), что ведёт к общей неопределённости в абстрагировании, составлении карт, формулировке высказываний и т. д. Мы ни о чём не можем сказать ‘всё’ – и т. д. ·И т. д.·

Уильяму Джеймсу приписывают предложение начинать каждое предложение с «и» и заканчивать на «и». На своих семинарах в Институте Общей семантики я часто отмечаю, что мы можем сравнить наши жизни с ситуацией, когда мы входим в театр, где постановка или фильм уже идёт, а потом мы уходим раньше ‘окончания’. Подобное мы можем заметить в любой ситуации не-театрального мира – мира, из коего происходит драма. Следовательно, «и т. д.», чтобы напоминать себе о том, что мы упустили, что не заметили изначально, что забыли, ….

Коржибски называл три экстенсиональных приёма – ·индексы·, ·даты·, ·и т. д.· – рабочими приёмами. Он называл ·кавычки· и ·дефисы· безопасными приёмами – инструментами предупреждения о терминах, чьи структурные подоплёки наводят на подозрения.

Кавычки (одинарные), как мы видели по ходу чтения этого глоссария, применяются, чтобы отмечать термины, в большинстве давно устоявшиеся и широко употребляемые, такие как ‘разум’, само по себе ‘пространство’, само по себе ‘время’ и т. д., которые, как мы выяснили (благодаря физике, нейронаукам) структурно необоснованны, т. е. мы либо обозначаем ими выдумки, либо ошибочно обозначаем что-то, о чём нам нужно говорить. В качестве более глубинного решения проблем, которые представляют эти термины, я рекомендую своим студентам и коллегам обходиться без них и искать альтернативные более подходящие термины.

Дефисом мы пользуемся, чтобы соединять то, что традиционным употреблением элементалистически отделили, например, ‘разум’ от ‘тела’, ‘пространство’ от ‘времени’, ‘наблюдаемое’ от ‘наблюдателя’ и т. д. Я считаю необходимым увидеть, что то, что мы ‘соединяем’ или ‘воссоединяем’ с помощью дефиса, изначально не отделялось. Эмпирически мы не наблюдали ‘умов’ отдельных от ‘тел’ и, в случае эволюционировавших людей, ‘тел’ без ‘умов’ (а именно нервных систем высокой сложности). Проблема, следовательно, заключается в употреблении, в языке как мы его применяем – ·не· в не-словесных процессах, на которые ссылаемся.

Мы приходим к, и нарабатываем экстенсиональное ориентирование применением большего числа ·квалификаторов· в отношении пере|недо-определённых существительных и глаголов, которые составляют основную массу наших высказываний, в частности применением прилагательных, наречий и других степене-слов. В этом, однако, нам следует помнить, что квалифицированием занимаемся ·мы·.⁽⁴⁾

Коржибски представил пере|недо-определённые термины во Введении во второе издание ·Науки и здравомыслия· (сс. ⅹⅹⅹⅱ–ⅹⅹⅹⅶ; сс. ⅼⅹⅳ–ⅼⅹⅸ в новом пятом издании). Это понятие представляет собой производное из того, что он писал в первом издании, связанное в частности с только что упомянутым принципом ·не-всеобъемлемости·. Самая сжатая формулировка звучит так:

⬩‹⬩
… большинство терминов пере|недо-определены. Они пере-определены (пере-ограничены) по интенсии, или словесному определению, в связи с нашей ·верой· в определение; и они недо-определены по экстенсии или фактам, когда обобщения становятся лишь гипотетическими.
⬩›⬩

Кратко, но плотно. Затем он тратит 4⅘ страницы конкретизуя (экстенсионализуя) своё определение – чтобы его не пере-определили по интенсии.⁽⁵⁾

Нам следует напоминать себе, что Коржибски хотел, чтобы «интенсию» поняли как отношение/ориентирование, ведущее человека к чрезмерной уверенности в обращении с определениями и всяческими словесными формулировками и при этом пренебрежению потенциально эмпирической, низко-порядковой словесной или не-словесной областью – к тому, что человек слишком легко довольствуется взглядом:

⬩‹⬩
Раз я могу это определить, значит я это ·знаю·.
⬩›⬩

Примером мне вспоминается привередливый мистер Чадомор из ·Тяжёлых времён· Дикенса. В этом романе он сурово отчитывает ученика, который по своему личному опыту с лошадьми, определяет это животное экстенсионально, не ограничиваясь родом, видом, типом [-филумом-], классом, отрядом и т. д., или чем-то наподобие: «крупное, непарнокопытное, четвероногое, ·Equus caballus·».

Экстенсионально-ориентированные люди, умеющие до некоторой степени адекватности чётко выражать свои ‘мысли’, осознают, что

⬩«⬩
слово не есть вещь
⬩»⬩

и что большинство наших самых важных терминов демонстрируют ·многопорядковый· характер.⁽⁶⁾ Экстенсионально-ориентированные люди ·регулярно· сверяют свои словесные структуры со структурами наблюдений, подкреплённой документации и т. д.

Острый и, пожалуй, неожиданный аспект этой формулировки Коржибски заключается в настоянии на том, что большинство терминов (в частности существительных, которые мы можем понимать как разговорные “нечёткие конфигурации”) недо-определены по экстенсии. Он напоминает нам здесь, что несмотря на его рекомендации практиковать экстенсиональный подход, даже так мы не можем исчерпать (пронаблюдать или посчитать) ‘всё’ из того, к чему подходим экстенсионально. Мы ·абстрагируем· (опускаем, добавляем и т. д.) на ‘всех’ уровнях/порядках абстрагирования. Как он сам сообщает ближе к началу Введения ко второму изданию на странице ⅹⅹⅹⅱ:

⬩«⬩
‘Чистая’ экстенсия человечески невозможна; ‘чистая’ интенсия возможна; мы часто встречаем её в больницах для ‘психически’ больных и на некоторых кафедрах ‘философии’.
⬩»⬩

Я предлагаю читателю вернуться к предыдущей части этого глоссария, где мы продемонстрировали, что четыре термина, активно задействованные в обсуждении холокоста в оккупированной Германией и Россией Польше во время Второй мировой войны, оказались безнадёжно пере-определены по интенсии и недо-определены по экстенсии. Никаким словесным определением или ‘философской’ оценкой любого из тех терминов не удалось бы ‘охватить’ всё, что по заявлениям участников обсуждения они определяют. К тому же, представляется человечески невозможным указать, ·показать· каждого члена тех групп как так определённых.

Вновь, ничем из этого мы не утверждаем, что не можем оценивать ответственно, поступая настолько экстенсионально, насколько можем, принимая ‘нечёткость’ и вероятностные методы, которые как более ·структурно уместные· в применении к процессуальному миру, позволяют нам действовать ·более· – а не менее – точно.

Наконец, давайте вспомним мягкое, спокойное предостережение Коржибски:⁽⁷⁾

⬩«⬩
Мне следует подчеркнуть, что эта трудность не заложена в нашем языке как таковом, а зависит от нашего ·отношения· к ·применению· языка.
⬩»⬩

····· Сноски ·····

⬩1⬩ –⇧– Роберт П. Пула, «Глоссарий по Общей семантике (Часть Ⅸ): экстенсиональные приёмы: индексирование и датирование». ·ETC: A Review of General Semantics·, Том 51, № 4, зима 1994 г., сс. 440–452.

⬩2⬩ –⇧– Ниже следует приблизительно то, что сказал в своём представлении Лотфи Заде в Йельском Клубе. Я включаю это сюда в качестве дополнения в образовательных целях этого глоссария:

⬩‹⬩
Я не стану приводить здесь биографию Лотфи Заде. Вы прочли её в брошюрах, которые получили по почте или на входе. К тому же, в такое короткое вступление столько не уместишь – столько достижений, столько наград. Я ограничусь тем, что напомню нам о том, что мы здесь удостоились особой чести участия доктора Заде в этом мероприятии, потому что он настоящий пионер – по образцу Коржибски.

Я хочу кое-что выделить и предложить, что может прийтись полезным удержать в осознанности по ходу того, как вы будете слушать рассуждения доктора Заде о нечёткой логике, обращая внимания на схожести и отличия в отношении Общей-семантики.

Общая-семантика и нечёткая логика разделяют несколько, даже много факторов. Они разделяют некоторые основосоставляющие не-аристотелевы влияния, среди которых трёх-значная, затем много-значная, а затем ‘бесконечно’-значная математическая логика Яна Лукасевича (1878–1956). Они также разделяют соблюдение научной неопределённости [-uncertainty-], по меньшей мере (и в лучшем случае), частично выведенной из формулировок Лукасевича, который опубликовал свой первый доклад о «неопределённости» [-“indeterminancy”-] в 1906 году.

Эти дисциплины также заметно сходятся тем, что обеим дали названия, повлекшие трудности, неприятия, остро негативные семантические реакции. Общую-семантику (во многом в связи с тем, что некоторые практики небрежно с ней обошлись) постоянно путают с узкой лингвистической семантикой и с лингвистикой в целом. Термин «Общая-семантика», о выборе которого Коржибски впоследствии пожалел, по-видимому, пролетает мимо ·невроязыковых·, не-аристотелевых центров читателей в ходе их реакций на него. Я не знаю, жалеет ли Лотфи Заде о своём выборе «нечёткой логики», но я точно знаю, что многие деятели тех самых областей, на которые он прямо указал, не одобрили «нечёткую логику» в связи с тем, что приняли её за «смутную», «небрежную» и даже «мистическую». Тем не менее, его методы, позволяющие распознать и принять неопределённость, ·степени· и динамизм во всех известных нам структурах, дают более ·точные· представления этих структур; и, несмотря на то, что их всё больше применяют в «программировании софта», они оказались особенно эффективными в разработке и производстве сложного эксплуатационного железа. В Общей-семантике экстенсиональные приёмы выполняют подобную функцию.⁽ᵃ⁾ В обоих системах предлагается ориентироваться по степеням и уделять внимание градациям, оттенкам и т. д., ·и· их точному представлению.

Когда Шарлот Рид и я работали над черновиком моего предисловия к пятому изданию ·Науки и здравомыслия·, она убедила меня, что он получился слишком длинным. Она отметила:

⬩„⬩
Как-никак, Боб, это книга Альфреда.
⬩“⬩

Сейчас мне слышится её голос:

⬩„⬩
Как-никак, Боб, это лекция Лотфи.
⬩“⬩

Дамы и господа, Лотфи Заде!
⬩›⬩

⬩3⬩ –⇧– В своём последнем докладе Коржибски озвучил их так:

Карта ·не есть· территория.
Карта охватывает ·не всю· территорию.
Карта само-рефлексивна.

⬩4⬩ –⇧– Особенно добротную презентацию этих дополнений к экстенсиональным приёмам (названных экстенсиональными терминами) см. у Уэндэла Джонсона, ·Люди в затруднениях: семантика (sic!) персональной адаптации·, Harper and Brothers, 1946 г., сс. 205–239 (Гл. Ⅹ). Ныне доступно в Международном обществе по Общей семантике, Конкорд, шт. Калифорния.

⬩5⬩ –⇧– Я рекомендую читателю прочесть этот текст во Введении во второе издание ·Науки и здравомыслия·, сс. ⅼⅹⅳ–ⅼⅹⅸ в новом пятом издании. Полное 49-страничное ‘введение’ вполне можно назвать небольшой книгой или монографией. Настоятельно рекомендую.

Пере|недо-определённые термины Коржибски представил в ·Науке и здравомыслии·, но ему предшествовали два его доклада на ежегодных собраниях Американского сообщества математиков в 1935 и 1938, и ещё один на съезде Американской психиатрической ассоциации в 1940. Отрывки и разные версии этих докладов можно найти в ·Собрании письменных трудов·.

⬩6⬩ –⇧– Роберт П. Пула, «Глоссарий по Общей семантике (Часть Ⅵ): многопорядковость терминов и механизмов», ·ETC: A Review of General Semantics·, Том 50, № 4, зима 1993–94, сс. 492–495.

⬩7⬩ –⇧– Альфред Коржибски, ·Наука и здравомыслие, введение в не-аристотелевы системы и Общую семантику·, 5-е издание, с новым предисловием от Роберта П. Пула. Инглвуд, шт. Нью-Джерси: Институт Общей семантики, 1993, с. ⅼⅹⅵ.

⬩a⬩ –⇧– На нашем субботнем коллоквиуме доктор Алан Мейроуиц, директор Военно-морского центра исследований искусственного интеллекта при Научно-исследовательской лаборатории ВМС, в Вашингтоне ОК, прочитал важный доклад о «Роли Общей семантики в текущих исследованиях искусственного интеллекта и робототехники».

Рассел Маэрс

практикующий врач
магистр прикладной медицины
член Товарищества американского колледжа хирургов
Highlands Clinic и Appalachian Regional Hospital
в г. Уильямсон, шт. Западная Вирджиния

Работа представлена в сокращении в качестве президентского послания на собрании Американской академии по ДЦП 25 ноября 1963 г. в г. Даллас, шт. Техас. Сокращённую версию также публиковали в журнале ·Developmental Medicine and Child Neurology·, Лондон, Том 6, № 6, декабрь 1964 г., сс. 565–572.

···· Ⅰ Введение ····

Покуда люди, активно вовлечённые в медицинскую практику жаждут пополнить ряды учёных, они ориентируют свои серьёзные намерения, подобно учёным, занимающимся прикладными исследованиями разных уровней, на поиски и, по возможности, разработки ·совершенствования прогнозов· в отношении предметов их интереса. В лечебной практике прогнозы, несомненно, неотъемлемо сосуществуют с диагнозами. Прогноз и терапия состоят в отношениях как с действительными, так с потенциальными пациентами.

Вышеупомянутые намерения сопровождает подоплёка ответственности за периодическое, насколько возможно критическое и беспристрастное рассмотрение абстрактных формулировок, которые в совокупности служат каркасом для научной дисциплины данного деятеля. Воздвигнутый каркас неизбежно определяет не только место на нём, где мы размещаем новоприобретённые кирпичи фактической информации, но и, равно важно, научные ‘значения’, кирпичам присвоенные. Иными словами, каркас дисциплины задаёт порядок отношений, в которые согласно предположениям практиков этой дисциплины должны вступать (или попросту вступают) свеже- и ранее полученные фрагменты технических [-полученных наблюдениями-] данных. Отсюда следует, что научные прогнозы подвергаются влиянию ‘значений’, присвоенных данным, не менее глубоким образом, чем влиянию самих данных.

Подобным образом, прогнозы оказываются более или менее надёжными и долговечными согласно ‘значениям’, присвоенным им ·pro tem·⁽ⁱ⁾ практиками данной дисциплины, в сравнении, например, с иными значениями, принятыми в других случаях или при других обстоятельствах. (Периодическая таблица химических элементов Менделеева и бензольное кольцо Кекуле служат подходящими примерами.)

Мы можем пойти с этим дальше, сказав, что история науки чётко показывает, что принципиальные развитие и ограничения какой-либо научной дисциплины в значительной мере задаются абстрактными формулировками, внедрёнными практиками в её каркас. (Наглядным примером служит длительный период сдерживающего влияния доктрины флогистона на развитие термодинамики.)

Приняв ответственность за рассмотрение и, по показаниям, за пере-оценку каркаса наших клинических научных дисциплин, я предлагаю тщательно рассмотреть одну из множества таких отличимых формулировок. Я говорю о дву-значности в традиционной оценке ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний. Бесчисленное множество заголовков и строк в докладах, монографиях и книгах по медицине, таких как «Органические и функциональные нервные заболевания» ⁽⁴⁰⁾ и «Психогенные психозы» ⁽⁹⁾, cвидетельствуют о засилии этой формулировки.

Действие этой дву-значности отнюдь не ограничивается областью профессионально заинтересованных в неврологических и общих поведенческих явлениях работников здравоохранения. Она проникает во все сферы западной медицины и науки, в юриспруденцию, образование и религию, в профессиональные и семейные отношения, по меньшей мере, более образованных представителей светского общества. Кратко говоря, значительное число людей оценивают дву-значность как очевидную истину и факт в сущности.

Такова ли она ·есть·?

Этот тревожный вопрос возник у меня в первые годы (1939–42) моих исследований патогенетических механизмов гиперкинезии и расстройств мышечного тонуса⁽¹⁴⁻¹⁶⁾. В то время клинические состояния, называемые атетозом, гемибаллизмом, хореей, дистонией, миоклонией, тиками и несколькими разновидностями дрожи, многие, если не все, мои современники, считали заболеваниями на грани между ‘разумом’ и ‘мозгом’. В целом, конечно, к тому времени их считали ‘органическими’. Однако уже в 1915 каждое из перечисленных расстройств авторитетные авторы уверенно характеризовали и категоризовали как ‘функциональное’; например, в знаменитом «Lehrbuch der Nervenkrankheiten für Ärzte und Studierende»⁽²⁵⁾ Оппенгейма вы найдёте целые главы описаний тревожных состояний, истероэпилепсии, истерии и других ‘неврозов’. Пуцел⁽²⁸⁾ сообщил, что нашёл свидетельства у «нескольких» из своих 83 пациентов, страдающих хореей, указывающих на мастурбацию как на основную причину заболевания. Он перечислил страх, возбудимость, симуляцию и предродовое влияние матери среди других, более частых причин этого ‘функционального невроза’. Дэйна⁽⁶⁾ принял влажную и холодную среду, страх, травмы и умственную тревогу как непосредственные причины дрожательного паралича.

Такими были ‘принятые факты’ на тот день.

Современным студентам не стоит удивляться этим положением дел. Во-первых, профессионалы среди наших предшественников рассматривали гиперкинетические расстройства как схожие с дрожью, иными навязчивыми движениями и повышенными мышечными напряжениями, которые проявляются у здоровых людей, испытывающих эмоциональные всплески. Во-вторых, было известно, что они подкреплялись возбуждёнными состояниями, ослаблялись во время покоя и прекращались на время сна. Подходя к важному, гистологическими техниками в распоряжении на тот день не удалось выявить почти никаких убедительных свидетельств действия патологических изменений в головном или спинном мозге. О дрожательном параличе Стар (с. 761) заключил:

⬩«⬩
Патологию поражения следует по-прежнему считать неизвестной.
⬩»⬩

Даже сегодня проблема ‘органического’ против ‘функционального’ происхождения заболеваний далека от решения в случаях лицевого тика, спастической кривошеи, определённых дистоний и, по меньшей мере, некоторых случаев паркинсонизма. Работы, авторы которых утверждают, что эти расстройства происходят в сущности ‘психогенно’, продолжают появляться в современной литературе. К этому, логически ошибочное утверждение, к которому слепо прибегали авторы минувших дней, о том, что неспособность продемонстрировать патологические изменения равносильна констатации не-существования структурных изменений, из чего следует, что эти расстройства должны были произойти ‘функционально’, продолжает появляться в публикациях дня сегодняшнего.

Невзирая на начальное нежелание решительно взяться за вопрос уместности доктринального разделения ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний, он продолжал навязчиво возникать в той или иной связи, будто напрашиваясь на внимание. Когда стало ясно, что я не смог бы двинуться дальше в своём широком исследовании определённых аспектов патогенеза гипергенетических расстройств до тех пор, пока не решил⁽²³⁻²⁴⁾ некоторые затруднения с этой дву-значностью, мне не оставалось делать ничего иного.

Подобное уже случалось. До этого мне пришлось проводить критические разборы ‘концепций’ ‘центра сознания’,’⁽¹⁹⁻²²⁾ ‘супрессорных полос коры головного мозга’⁽²¹⁾ и трёх других, глубже укоренившихся дву-значностей: ‘языка и мышления’⁽¹⁷⁾, ‘интеллекта и эмоций’⁽¹⁸⁾ и ‘пирамидной и экстрапирамидной’ двигательных систем.⁽²⁰⁾

В результате раздумий, к изложению которых я скоро перейду, я пришёл к следующим убеждениям:

1 · Дву-значность ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний представляет собой не ‘факт’, не ‘очевидную истину’, а высоко-порядковую, некритически выработанную, глубоко укоренившуюся лингво-культурную привычку.

2 · Эта дву-значность нагляднее показывает уровень наивности и невежества, которые преобладали в прошлом и продолжают преобладать в текущий период западной медицинской и научной истории, нежели передаёт в каком-либо связном, действенном смысле процессы организма, которые мы якобы этой дву-значностью описываем.

3 · Поскольку эта дву-значность никаким образом не согласуется с эмпирическим опытом, от неё следует отказаться в пользу других формулировок, дающих больше преимуществ во внедрении общих и прикладных научных исследований в ближайшем будущем. Я предложу одну такую формулировку.

···· Ⅱ Методологическое ориентирование ····

Невзирая на выгоды, которые мы можем представить и, будем надеяться, осуществить с помощью тщательной пере-оценки и совершенствования устоявшихся формулировок нашей культуры, нам следует распознать масштабы и трудность задачи, за которую мы берёмся. Успех зависит от принятия взглядов, которыми обычно руководствуются только в среде культурантропологов, обученных наблюдать и заключать ‘значения’ конкретного поведения представителей культуры, ·исходя из постулатов и ценностей, лежащих в основе этой культуры·, нежели в рамках своих культур и субкультур.

Принять такое ориентирование в подготовке к любому исследованию оказывается проще на словах, чем на деле. Того труднее его получается принять в целях исследовать теоремы и постулаты собственной культуры и субкультур. Для этого приходится готовить себя к некоторой мере личного разочарования, потому что выявление несостоятельностей в своих культурных формулировках влечёт за собой обязательство преобразовать или, по необходимости, оставить их и взяться за изнурительный труд построения более подходящих. Вдобавок, следует готовиться к раздражающему равнодушию и часто к активному сопротивлению своих коллег.

Давайте начнём с того, что представим себя – практиков западной медицины – в процессе наблюдения за туземным шаманом, занятым оказанием помощи тяжело больному соплеменнику где-то на поросших кустарником просторах Африки. Мы видим на шамане устрашающую маску, амулеты, раскрас по телу; слышим его неблагозвучные заклинания и сопровождающий их звон его погремушек; мы осматриваем его глиняные куклы и другие ритуально уложенные предметы; мы отмечаем его символические жестикуляции в направлении отваров и припарок, готовящихся на церемониальном костре.

Как практики из иной медицинской субкультуры, что мы думаем об этой поведенческой процедуре?

Если мы оценим её неосознанно, как склонны поступать даже самые бывалые путешественники, в рамках формулировок нашей культуры и множества её субкультур, мы с высокой вероятностью заключим,

(a) что эта процедура не только не несёт пользы, но в некоторых отношениях может и навредить;

(b) что шаман действует либо из крайнего невежества, либо из мошеннических соображений.

Если, однако, у нас получится принять выше рекомендованные взгляды антропологов и тем самым задержать оценку поведения шамана достаточно, чтобы определить культурные положения, от которых оно происходит, мы неожиданно и с чувством внутреннего удовлетворения сможем оценить как логическую, так и семантическую адекватность этого ритуала, невзирая на серьёзные сомнения в его эмпирической эффективности.

По исследованию мы узнаём, что шаман-лекарь и его соплеменники принимают два основных постулата в отношении большинства, но не всех болезней, возникающих в их среде.

1 · Если кто-то, ·A·, заболевает, значит кто-то, ·B·, сделал его больным. ·B· может оказаться человек в том же или соседнем племени, или дух в дереве, ручье или птичьем гнезде неподалёку. (Туземцы не проводят чётких различий между людьми и духами.)

2 · Чтобы сделать ·A· больным, ·B· воспользовался определённой магией. Например, он в тайне и на расстоянии от ·A· указал на него костью, натыкал иголок в куклу, похожую на ·A·, внутрь которой поместил кусочки его ногтей, высохшей слюны или экскрементов.

По принятию этих постулатов, выводятся две теоремы для подходящей терапии:

1 · Личность ·B· и магию, которой он воспользовался, следует каким-то образом определить.

2 · Чтобы ·A· выздоровел, требуется как-то призвать магию, сильнее той, которую задействовал ·B·.

На решение этих задач шаман направляет свою интуицию и профессиональные навыки.

В свете пояснений выше поведение шамана теперь выглядит ‘рациональным’ для западного наблюдателя, особенно, если второй задумается, возможно, впервые о том, что процедурные приёмы (теоремы) его медицинской культуры вывели подобным образом из ·a priori· постулатов, и о том, что наблюдатели из других культур могут оценить его постулаты и теоремы как сомнительные, неприемлемые и эмпирически бесполезные.

К этому моменту представителю запада пойдёт на пользу поразмыслить о том, что в отношении поведенческих расстройств, которые в их медицинской субкультуре определяют в категорию «психогенных», принимаются следующие учения:

1 · По намерению или нет, кто-то в числе одного или нескольких из окружения пациента сделал его больным.

2 · Чтобы сделать его больным, он или они воспользовались определёнными мотивационными или обусловливающими приёмами, например, страхом, стыдом или гиперопекой.

Исходя из этих постулатов, западные психиатры считают принципиально значимым:

1 · Определить участника или участников.

2 · Глубоко рассмотреть особенности

(a) задействованных приёмов
(b) вызванные ими у жертвы оценочные реакции.

3 · Преобразовать взгляды пациента.

Следовательно, методологически мы можем посмотреть на себя как на ‘компоненты’ социо-языкового комплекса систем, который можем приблизительно представить следующим образом:

⬩Культура⬩
Западная цивилизация₁₉₆₃

⬩Субкультура⬩
Западная наука₁₉₆₃

⬩Суб-субкультура⬩
Западная
·· неврология
·· психология
·· социология
·· антропология
И так далее

⬩Суб₃-культура⬩
Западная клиническая неврология
·· психиатрия
Другие западные клинические специальности

⬩Суб₄-культура⬩
‘Школы’ вышеперечисленного (например, британская и французская неврология; фрейдовский, адлеровский, юнговский психоанализ; павловская психиатрия и так далее).

В каждой культуре, субкультуре и так далее действуют свои постулаты и выведенные теоремы, отношения между которыми оценивают с точки зрения ·консистентности· – единственного критерия ‘обоснованности’ [-‘допустимости’.,-] и ‘необоснованности’. Покуда участники данной культуры соблюдают её постулаты и теоремы, их поведение одобряют как правоверное, рациональное и логичное.

В этой среде мы обнаруживаем нашу дву-значность ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний.

Некоторые коллеги могут возразить, что вследствие развития психосоматической медицины, эта дву-значность заметно потеряла в действенности – до степени обещания её скорого ухода. Я не соглашусь с этим заявлением.

Несмотря на провозглашения об обратном⁽⁸'¹⁾, психосоматической медициной удалось осуществить мало, чтобы развенчать доктрину ‘органических’ и ‘функциональных’ сущностей, и ещё меньше, чтобы сформировать состоятельный монизм. Её главный вклад – если мы вообще можем таковой ей приписать – состоит в утверждении, что эффекты ‘органических’ заболеваний, например, рака груди, туберкулёза почки и коронаросклероза, не ограничиваются тесной категорией, в которую относят все ‘органические’ телесные процессы данного индивидуума, а могут достигать и часто достигают ‘умственных’ [-‘психических’-] процессов пациента, где внедряют скрытые и чётко распознаваемые ‘функциональные’ изменения в его личности. И наоборот, психосоматическая медицина утверждает, что ‘умственные’ отклонения, например, депрессии, подавленная враждебность и различные состояния тревоги, могут, если их запустить, достигать ‘телесных’ процессов пациента, где внедрять скрытые и чётко распознаваемые телесные изменения, т. е. ‘органическое’ заболевание.

Эта тема распознаётся по самому беглому ознакомлению с трудами её приверженцев, среди которых Фландэрс Данбар удостоился почётного места. Я приведу уместные цитаты из его второй монографии.⁽⁸'²⁾

⬩«⬩
Существуют личностные особенности и физические восприимчивости, которые предрасполагают нас к определённым недугам. Когда микробы находят себе подходящее место в жертве, тело и разум которой готовы их принять, вирулентность заболевания часто оказывается пугающей.
⬩»⬩
(с. 217)

⬩«⬩
Язва образуется в четыре шага. Решающим становится взаимодействие тела и разума.
⬩»⬩
(с. 155)

⬩«⬩
Отбор (симптомов) осуществляется действием эмоциональных конфликтов, продлившихся достаточно долго и остро, чтобы проявился физический эффект.
⬩»⬩
(с. 26)

⬩«⬩
Человек, увидевший, как на его близких родственниках и друзьях сказались заболевания сердца, и сохранивший связанный с этим страх, сам испытает симптомы этого заболевания, несмотря на полное отсутствие органического заболевания … если позволить ему испытывать выбранные симптомы, органический ущерб, с определённой вероятностью, проявится позднее.
⬩»⬩
(с. 40)

Отрицать, что автор говорит языком дуализма, представляется трудным.

···· Ⅲ Языковые сородичи проблемы ····

Теперь давайте представим себе студента, который, наслушавшись за два или три года жаргона преподавателей подготовительного и основного медицинского курсов, заинтересовался смыслом дву-значности ‘органических’ и ‘функциональных’ расстройств. Он следует освещённому веками совету поискать релевантные термины в словаре. Он открывает свой экземпляр [-словаря-] Дорланда⁽²'¹⁾ [-по медицине-] и на странице 536 обнаруживает, по-видимому, подходящее определение «функционального»:

⬩«⬩
То, что воздействует на функции, но не на структуру.
⬩»⬩

Ipse dixit:⁽ⁱⁱ⁾ функции могут в, по меньшей мере, некоторых обстоятельствах подвергаться изменениям без сопутствующих изменений в структуре. (Студент может заключить или не заключить, что допускается и обратное, но в любом случае, он достаточно осведомился, что ‘структура’ и ‘функция’ могут изменяться независимо друг от друга. Вознаграждением за свою любознательность он в придачу к той дву-значности, которая изначально привлекла его внимание обзавёлся ещё одной – ‘структуры’ и ‘функции’.)

Теперь наш студент листает до страницы 1128 и там читает определение «психогенного»:

⬩«⬩
Межпсихического происхождения. То, что имеет эмоциональное или психогенное происхождение в отличие от органического.
⬩»⬩

По горячим следам он отлистывает на страницу 1127, где находит «психику»:

⬩«⬩
Разум. Умственная жизнь, включающая как осознанные, так и неосознанные процессы.
⬩»⬩

Затем он смотрит «психическое»:

⬩«⬩
То, что относится к психике или к разуму; умственное.
⬩»⬩

На странице 815 он узнаёт, что «умственное» означает:

⬩«⬩
То, что относится к разуму.
⬩»⬩

Он может возрадоваться; поиски почти окончены. Осталось посмотреть определение «разума»; и тогда он ·узнает·.

К сожалению, в Дорланде не приводится термин «разум». На секунду растерявшись, студент предполагает, что пропустить термин такой основательной важности могли, скорее всего, по ошибке наборщика. Сообразно, он обращается к другому словарю, затем к ещё одному, и каждый раз либо напрасно, либо, в лучшем случае, находит словесные тавтологии, которые он распознаёт как таковые, невзирая на свою наивность.

Он окончательно разочаровывается, когда в последней отчаянной попытке, заглядывает в словарь Taber’s Cyclopedic Medical Dictionary⁽⁴¹⁾ и находит там прямое высказывание:

⬩«⬩
·Разум·: доказательных научных определений разума не приводили.
⬩»⬩

Очень жаль; в поиске просвещения о дву-значности ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний он обошёл множество улиц и переулков, но вернулся к началу.

⬩‹⬩
Как
⬩›⬩

– спрашивает студент, –

⬩‹⬩
такое может быть? Несомненно, кто-то где-то каким-то образом должен был отыскать правильный ответ.
⬩›⬩

К сожалению, – его и его коллег по всему свету – такого эксперта не найти.

Чтобы осмыслить эту плачевную ситуацию, нам придётся признать, что, на одном уровне изыскания эта дву-значность составляет ·постулат·, из которого, по-видимому, логически следуют определённые теоремы. Например,

⬩‹⬩
Лечите психогенные расстройства, такие как обсессии, компульсии и фобии, с помощью психологических техник.

Не пытайтесь лечить органические расстройства, например, ишиоректальные абсцессы и феохромоцитомы психологическими техниками.
⬩›⬩

На другом уровне изыскания эта двузначность составляет ·теорему·, выведенную в свою очередь из существующих постулатов. Например, ‘материя’ и ‘разум’, ‘мозг’ и ‘разум’, ‘структура’ и ‘функция’.

Рассмотрев её таким образом, мы видим эту дву-значность как только одну в пленуме [-заполненности-] философских умозрений западного человека.

Столетиями, как мы знаем, философы предпринимали смелые попытки сформировать всестороннее понимание человека и его места во вселенной. Представители некоторых философских школ, в своих попытках привести полные, связные объяснения, сочли целесообразным прибегнуть к двум или более независимым ‘принципам’, например, ‘разума’, ‘материи’, ‘духа’ и ‘души’, нежели к единому принципу. Школы таких убеждений, среди которых нам знакомы школы Эмпедокла (490–430 гг. до н. э.), Платона (429–348 гг. до н. э.) и Фомы Аквинского (1225–1274 гг. до н. э.), мы относим к «плюралистам».⁽⁷’ ²⁷'¹⁾ О том, что авторы работ по медицине особенно остро испытывали их воздействие не давнее, чем в середине прошлого века, свидетельствует частота появления только что упомянутых ‘принципов’ в научных журналах и учебниках того дня.

В следствие этого, студенты медицины всего нескольких поколений назад сдали или провалили свои экзамены согласно умениям, наработанным за счёт манипуляций терминами и ‘принципами’, которые продвигали их учителя. Исторически, их ситуацию во всяком аспекте мы можем сравнить с таковой университетских студентов периода раньше, – средневековья и ренессанса – чьё умение обращаться с принятыми тогда первичными элементами – ‘огнём’, ‘воздухом’, ‘землёй’ и ‘водой’ – и соответствующими им телесными гуморами – ‘сангвиником’, ‘холериком’, ‘меланхоликом’ и ‘флегматиком’ – служило мерой пригодности для медицинской практики. (Не видим ли мы здесь здравый, наглядный урок для работников медицинского образования и их студентов?)

Как нам известно, авторы современных научных и медицинских трудов редко пользуются такими терминами как «дух» или «душа» в своих докладах о здоровье и болезнях. По-видимому, эти принципы вышли из моды, по меньшей мере, к сегодняшнему дню. Современные авторы, тем не менее, продолжают обильно применять плюралистические формулировки, такие как, «тело» и «разум», а также их соответствующие суррогаты:

⬩ ‘физические’ и ‘психические’ события
⬩ ‘неврологические’ и ‘психологические’ процессы
⬩ ‘структурные’ и ‘функциональные’ преобразования
⬩ ‘объективные’ и ‘субъективные’ данные
⬩ ‘органические’ и ‘функциональные’ заболевания
⬩ и так далее.

Таким применением они демонстрируют не преодолённое влияние на сегодняшнюю медицину метафизиков-дуалистов, среди которых больше всего чествуют французского врача-философа Рене Декарта (1596–1650).⁽³⁸⁾

Кратко говоря, старая казуистика ‘тела’ и ‘разума’ продолжает ощутимо действовать в современном мышлении-и-действии.

Приняв понятия ‘тела’ и ‘разума’ таковыми, мы видим убедительную логичность в заключении, что одно, другое или оба могут испытывать состояние здоровья, как одно, другое или оба могут страдать от не-здоровья. Заболеваниям тела впоследствии отводится категория ‘органических’, а заболеваниям разума категория ‘функциональных’. Положительным в этой доктрине видится только то, что её легко преподавать. Однако, несмотря на то, что длительный опыт языковой привычки одвузначивать ‘тело’ и ‘разум’ ожидаемо ведёт к тому, что эти абстракции становятся ‘совершенно естественными фактами’ для людей, выросших в культурах, коим они присущи, это не означает, что их не требуется проверять или следовать им в принудительном порядке.

Например, послегомеровские философы не находили в этой двузначности ничего такого очевидного, чтобы её упомянуть. До нас дошло много таких письменных материалов. Например, в трудах Фалеса (640–546 гг. до н. э.) и Гераклита (540–480 гг. до н. э.) явно читается преобладание монистического ориентирования. Весьма вероятно, их и людей из их окружения озадачили бы дискуссии с допущением понятия разделённых ‘тела’ и ‘разума’.

Обратившись к истории, мы можем наиболее точно установить, что эта дву-значность сложилась как неожиданный побочный эффект столкновения материальных противоположностей. Во времена Гераклита, аристократии, которую до той поры принимали как полубожественных правителей и бессменных хранителей земли и её богатств, пришлось столкнуться с растущим влиянием коммерческого класса, чьи торговые суда растущими числами заполняли гавани Эгейского и Средиземного моря, и чьи экономическая и военная мощи росли вровень.

Когда в своё время торговцы, ремесленники и ростовщики, организованные тираном Поликратом (?–522 гг. до н. э.) открыто бросили вызов власти дворянства, последовали экономическая борьба, разграбления, конфискация собственности и принудительные изгнания. Это привело к существенным преобразованиям не только на политической, но и на социальной и философской сценах. Тотчас возникшая у аристократов потребность сберечь своё оказавшееся под угрозой достоинство заставило их присвоить высочайшую ценность тому, чему низшие классы не смогли бы навредить своими нападками, конкретно, своим образовательным и этическим заслугам, литературным и рациональным навыкам. Вынужденно их соперники отреклись от этих добродетелей и вместо них приняли противоположные ценности ‘материального мира’. Таким образом образовались аполлонический и дионисийский культы.⁽⁴³⁾

Всякий раз, когда ·pro tem· верх одерживало дворянство, как в Спарте, Сицилии и Южной Италии, избранной философией становился ·идеализм·, поощряющий заслуги ‘умственной’ жизни. И наоборот, всякий раз, когда ·pro tem· верх одерживали демократы, как в Афинах, предпочтение отдавали ·материализму·, ориентированному, среди прочего, на ‘тело’ и его дисциплину. Маятник этой борьбы качался три века, и за этот срок из неё вышла дву-значность ‘разума’ и ‘тела’, какой мы её знаем в западной цивилизации.

Концептуальных и языковых сородичей этой дву-значности существует, конечно, великое множество. Чувствительно ориентированный на них человек, который слушает обсуждения своих коллег от медицины у места пациента, на конференциях, во врачебных кабинетах, в аудиториях и лабораториях и на больших профессиональных сборах, едва ли может не впачатлиться их вездесущностью и независимостью друг от друга. В таких ситуациях коммуникации в скрытых или открытых отношениях демонстрируют себя следующие дву-значности:

1 ⬩ МАТЕРИЯ И РАЗУМ
· тело и разум
· мозг и разум
· физические и психические события
· физиология и психология
· неврология и психология (психиатрия)
· неврогенные и психогенные факторы
· органические и функциональные заболевания

2 ⬩ СТРУКТУРА И ФУНКЦИЯ
· форма (морфология) и функция (процесс)
· статические и кинетические явления
· анатомия и физиология
· рефлекторные и произвольные движения
· неосознанные и осознанные процессы
· двигательный и сенсорный нервные центры
· экстрапирамидная и пирамидная двигательные системы
· эмоции и интеллект
· таламус и кора
· центр мозга (или лимбическая система и т. д.) и новая кора

Простой перечень этих взаимозависимостей показывает охват задачи, за которую следует ожидать взяться человеку, осмелившемуся тщательно рассмотреть хотя бы одну из них. Если вы смотрите с надеждой разрешения одной конкретной проблемы, вам стоит готовиться к тому, что вы в лоб столкнётесь с другими, а в ином случае ваши усилия исчерпают и обесплодят участники вашей дискуссии, изобретательно эксплуатируя одну дву-значность в подкрепление другой. В здешней полемике творятся настоящие чудеса тавтологических рассуждений.

О дуализмах в целом профессор Прингл-Паттисон из Эдинбурга⁽²⁷'²⁾ как-то раз высказал следующее:

⬩«⬩
… покуда в философии не удаётся привести в гармонию по-видимому независимые и даже конфликтующие факты опыта как аспекты или элементы, составляющие большее целое, стоит считать, что в ней не достигается необходимый идеал мышления. Дуализм, согласно философии в целом, представляется признанием неудачи попытки философии решить собственную задачу.

Некое (монистическое) единство мы можем назвать негласным предположением и целью всей философской работы.
⬩»⬩

Какое бы место монизм, в конечном счёте, ни занял в философии, мы не можем отрицать, что в истории ·эмпирической науки· самые революционные шаги совершаются неожиданными монистическими триумфами. Нам стоит вспомнить лишь, как внедрение тепловых эквивалентов повлекло инновационный синтез механических, химических, электрических и лучисто-энергетических принципов, которые физики и химики до этого считали принадлежностями четырёх независимых дисциплин – каждая со своими своеобразными ‘законами’. Как мы знаем сейчас, эта интеграция незамедлительно оживила и расширила разработки в термодинамике.

Схожим образом, ныне хорошо известная эйнштейновская формулировка E=mc² провозгласила инновационный синтез предшествующих ньютоновских принципов ‘материи’, ‘энергии’, ‘времени’ и ‘пространства’, которые до 1920 года считали предельными и независимыми структурными элементами вселенной. Эйнштейновская относительность и квантовые теории Планка повели нас в атомную и космическую эпоху.

С более широкой перспективы такие единящие шаги развития в истории науки демонстрируют значительную пользу, накопленную осознанным применением изречения:⁽ⁱⁱⁱ⁾

⬩«⬩
Entia non sunt multiplicanda praeter necissitatem.
⬩»⬩

Этот славный принцип экономии, ныне принимаемый как неотъемлемый в научном методе, сформулировал в 1330 до н. э. английский монах Уильям из Оккама. В современной форме мы утверждаем этот принцип, говоря, что из двух или более гипотез, предложенных объяснить объём данных, ту гипотезу, которая влечёт наименьшую сложность ·принципов·, оценивают научно предпочтительной. Исследователь отправляется на неустанные поиски монистических формулировок.

···· Ⅳ Критерий ‘органического’ заболевания ····

Однако по каким мерилам практик западной медицины заключает одно заболевание⁽ᵃ⁾ как ‘органическое’, а другое как ‘функциональное’? В поисках ответа на этот вопрос вскоре выявляется примечательное взаимодействие неоднозначностей и внутренних несовместимостей.

Выше мы напомнили себе о том, что определённые патологические состояния, например, хорея, атетоз и паркинсонизм, считались авторитетами одного периода медицинской истории ‘функциональными’, а более позднего периода ‘органическими’ заболеваниями. О ‘психогенном психозе’, пресенильной депрессии и множестве ‘психоневрозов’, которые к нашему времени свели к гипогликемическим, эндокринным и другим метаболическим расстройствам, мы можем сказать подобное. Мы задокументировали и обратные случаи, например, с военным неврозом, который в период начала Второй мировой войны считали ‘неврогенным’, а теперь широко признают ‘психогенным’. Даже ·в рамках· данного периода истории, например, настоящего, найдутся исследователи, которые считают определённые расстройства, например, спастическую кривошею, судорожные припадки и тики,⁽ᵛ⁾ ‘функциональными’ и лечат их психиатрически. В стенах того же учреждения находятся другие, кто считают те же расстройства ‘органическими’ и лечат их хирургическими и другими так называемыми физическими средствами.

Определённо, мы не можем ни объявить всех этих исследователей одновременно ‘правыми’, ни примирить их расхожие утверждения операционально, сказав:

⬩⸗⬩
Органическое с заметным слоем функционального.
⬩⸗⬩

Критики заподозрят, что ·не существует общепринятого критерия·, по которому ‘органические’ и ‘функциональные’ расстройства удалось бы чётко дифференцировать.

Несомненно, в отношении ‘органической природы’ некоторых ненормальных состояний преобладает общая согласованность. При таких состояниях ·мы выявляем· макро- и/или микроскопические ·преобразования телесных тканей· по осмотру живого пациента или по аутопсии, например, переломы конечностей, псориаз, почечный туберкулёз, окклюзию коронарной артерии и вирусный энцефалит. Однако, к сожалению, критерий таких болезненных изменений не применяют систематически и широко. О том, что его не придерживаются строго как обязательного условия именования болезненного состояния ‘органическим’, пóлно свидетельствуют такие состояния как тройничная, глоссофарингеальная и затылочная невралгии, при которых попытки распознать побуждающие патологические изменения многократно оказывались безуспешными.

В таком случае, применением какого критерия расстройства, такие как невралгии, принимаются как ‘органические’?

Определённо, не выявлением так называемых ‘·объективных·’ двигательных, рефлекторных, чувственных, координативных и/или по вегетативным признакам, потому что таковых до настоящего времени не продемонстрировали. Определённо же, не лёгким устранением этих расстройств с помощью хирургического вмешательства, потому что применение второго должно убедить нас в угоду логической последовательности определить тревожный невроз, ажитированную депрессию и т. д., которые, как мы знаем, удаётся устранить префронтальной лоботомией, в категорию ‘органических’ заболеваний.

Можем ли мы тогда в случае невралгий обозначить критерием ·согласования· между направлением жалоб пациента и известным распределением определённых анатомических агентов?

Возможно.

Однако, если так, то как мы можем отличить такие состояния как истерическая гемианестезия, моноплегия и дифония, все из которых согласуются с известным распределением анатомических агентов, от их ‘органического’ образа?

Следует ли нам теперь прибегнуть к критерию «клинической обратимости», явно характерного для множества предположительно ‘функциональных неврозов’, примером которых служит острая истерия?

Скорее всего, нет, потому что, как мы все знаем, обратимости (ремиссии) явно характеризуют те самые невралгии и множество других ‘органических заболеваний’, например, варианты лейкимии, лимфомы, диапазон ревматоидных миозитов и артрозов.

Если вышеприведённое не кажется впечатляющим, то теперь заметим, что одна только демонстрация макро- и микроскопических болезненных изменений ·самих по себе· не определяет расстройство как ‘органическое’, и тем более не отнимает обоснованную возможность назвать его ‘психогенным’. Подходящие примеры включают ложные дерматозы, истерические стигмы, пептические язвы, язвенный колит.

Давайте рассмотрим критерий ·различимого преобразования· телесных органов и тканей на ином уровне изыскания; в частности, рассмотрим его отношение ко вписанному в историю обстоятельству, в котором когда-то уверенно названные ‘функциональными’ состояния теперь называют ‘органическими’ и наоборот. Очевидно, чтобы оправдывать свою «различимость», преобразование требует наблюдателя, который не только занимается различением, но и в большинстве случаев докладывает по его осуществлению. Если мы осознаём транзакционную природу этого процесса, то мы увидим, что в обозначении одного заболевания ‘органическим’, а другого ‘функциональным’ практик не говорит и не может говорить об обстоятельствах, которые остаются ·неизменными· для него и/или для его коллег наблюдателей. Он неизбежно вовлекается в процесс различения при всех ограничениях своего вводного оборудования и уже организованных предрасположенностях и предрассудках, вследствие которых он “задан” замечать одни события в своём окружении, а другие игнорировать. Применение устройств усовершенствованного ввода, таких как увеличительные стёкла и осцилографы, не меняет ситуацию в принципе и никаким образом не снабжает практика тем, что он предпочитает считать ‘строго объективными’ условиями.

Схожим образом, когда наблюдатель сообщает о том, что он различил, его неизбежно ограничивают языковые и другие классификационные образы действия его культуры. Например, форма «есть»-предикации его индо-европейского языка канализует его как воспринимать, так и сообщать:

⬩‹⬩
Газообразный хлор [-есть-] зелёный
⬩›⬩

– нежели более операционально корректно, –

⬩‹⬩
Он выглядит зелёным для меня.
⬩›⬩

Признаёт это наш наблюдатель-докладчик или нет, он составляет ·значительную часть· того, что наивно оценивает как ‘факт’, неизменный для него и его коллег.

Не сумев различить изменения в ткани невооружённым глазом, наблюдатель зачастую предполагает, что изменений не произошло, ·ergo·,⁽ᵛⁱ⁾ он рассматривает ‘функциональное’ заболевание. Если с течением времени он (или его современники) станет применять увеличительное стекло, он может различить ‘действительные изменения’, которых раньше не различал. Теперь он может отвести заболевание в категорию ‘органических’. Беспристрастный сторонний наблюдатель, конечно, заключит, что зафиксированное ‘изменение’ заключалось куда меньше в ‘заболевании’, чем в нашем наблюдателе-докладчике. Последний может испытать ряд подобных опытов, применив световой микроскоп, ультразвуковой эхоскоп, электронный микроскоп и ещё множество тонких биохимических и биофизических инструментов, каждый из которых позволяет получить данные, вынуждающие пересмотреть прежние убеждения, не выводя никаких конструктивных обобщений о своём ·modus operandi·⁽ᵛⁱⁱ⁾. Он может легко поменять содержимое своих категорий несколько раз, не подвергая сомнениям правомерность этих категорий и не осознавая, что изменение содержимого своих старых картотек полнее свидетельствует о степени его невежества и знания в определённый период, нежели обосновывает его излюбленную дву-значность.

Всё это вынуждает признать факт, что, когда уроженцу запада приходится под давлением обстоятельств определять мерила, по которым он относит одно заболевание к ‘органическому’, а другое к ‘функциональному’, он оказывается всецело бессильным.

···· Ⅴ Дву-значность ‘структуры и функции’ ····

Как мы увидели, практики медицины традиционно, хоть и не всегда последовательно, принимают в расчёт изменения в ‘структуре’ органов и тканей, а также отсутствие изменений, чтобы определять данное заболевание в категорию ‘органических’ и ‘функциональных’. В предыдущем параграфе мы воспользовались случаем сместить акцент на ·различимые· и ·не-различимые· аспекты таких изменений, чем необходимо вовлекли наблюдателя-докладчика (со всеми его ограничениями) в процессы наблюдения и сообщения о ‘фактах’, и классификации ‘заболеваний’. В свете этого, то, что в медицинскую историю вписали как переклассификации заболеваний из ‘функциональных’ в ‘органические’ и ·наоборот·, оказалось последствием изменяющегося информационного фонда практика, включая переменчивые репертуары его культурных и языковых абстракций, нежели изменениями в самих ‘незоологических формах’.

Теперь нам следует заметить, что дву-значность ‘структуры’ и ‘функции’ – одна из наиболее крепко укоренившихся в нынешних формулировках – состоит в тесной связи с таковой ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний и своего рода гало-эффектом, придаёт ей убедительности. Она заслуживает исследования лишь будучи таковой.

Мы помним, что в словаре Дорланда⁽²'²⁾ наш студент-медик осведомился, что, поскольку ‘функция’ действует независимо от ‘структуры’, значит изменения в первой могут происходить и происходят без изменений в последней. Сообразно, нас сперва интересует вопрос о значениях терминов «структура» и «функция».

Эту дву-значность, как дву-значность ‘разума’ и ‘тела’, не всегда принимали как саму собой разумеющуюся, какой её принимают представители субкультуры западной цивилизации, жизнь которой дала промышленная революция. Шерингтон,⁽³⁷⁾ признавая заслуги Жана Фернеля, врача ⅩⅥ века, как основателя современной физиологии, отметил, что этот почётный учёный, скорее всего, не смог бы осмыслить сегодняшние формулировки «структуры» и «функции».

Некоторое время после прихода эпохи парового двигателя со «структурой» стали обращаться тем смыслом, который привели в словаре Дорланда, т. е. как с отдельной и отделимой от «функции». Огонь можно было гасить, пар-под-давлением расходовать, а воду дренировать. Получившееся приспособление теперь можно было осмотреть, а пространственные отношения его частей – по отдельности и вместе – описать на усмотрение наблюдателя. В таких благовидных обстоятельствах ‘структура’ парового двигателя стала ‘постижимой’. Поскольку ‘функцию’ возвратно-поступательных поршней (с помощью которых физическая масса перемещается из одного места в другое) больше не приходилось доказывать, «функция» казалась наблюдателям ⅩⅧ и ⅩⅨ веков не только ·отличной·, но и ·отделимой от· «структуры». Приняв это понятие, нам понадобился лишь небольшой языковой скачок, чтобы осмыслить, что ·функциональные изменения могут происходить без изменений в структуре·.

Много рассуждений не требуется, чтобы обнаружить, что вышеупомянутой софистикой мы необоснованно отчуждаем действительный паровой двигатель от некоторых динамических ‘составляющих’ (которые по любым мерилам следует признать такими же неотделимыми ‘структурами’ действительного приспособления, как любые другие ‘составляющие’). Отчуждённые ‘составляющие’ действуют теми самыми агентами, которыми приспособление изначально обеспечивается время-пространственной динамикой. Лишённое их, приспособление сводится к ‘паровому двигателю-без-пара’ и подлежит изучению и описанию одних только пространства и массы.

Тот же приём исключения времени, и вместе с этим сведения вселенной дискурса до пространства и массы, позволил Зенону (? 342–270 гг. до н. э.) запутать поколения учёных знаменитым парадоксом Ахиллеса и черепахи. Это сравнимо с тем, как если бы кто-то задал (и ожидал рационального ответа на) вопрос:

⬩⸗⬩
Куда деваются колени человека, когда он встаёт?
⬩⸗⬩
См. сноску ⅷ.

Эту аналогию удалось бы дополнить ответом, в котором подразумевалось бы, что колени, как ·процесс· (‘функция’) могли бы каким-то образом претерпеть изменения без согласованных изменений в структурных отношениях торса и нижних конечностей сидящего. Именно это, ·mirabile dictu·,⁽ⁱˣ⁾ утверждается в словаре.

Наши профессиональные предшественники сочли разделение ‘структуры’ и ‘функции’ приемлемым в связи с преобладанием в их субкультуре ещё одного плотно осевшего, но редко озвученного постулата – что ‘естественное’ состояние вещей есть ·покой·. (По странному совпадению, состояние покоя ‘паровых двигателей’, как и мёртвых организмов и их тканей, ‘случайно’ оказалось таким, при котором исследователям удавалось наиболее удобно изучать такие интересные объекты.) Древнее учение Гераклита, с которым сегодняшние физики-ядерщики, астрофизики, химики, биологи и учёные, изучающие вопросы поведения, полностью одобрительно соглашаются, – а именно, с тем, что ничто во вселенной не пребывает и не может пребывать буквально в покое – оставалось отвергнутым больше 2000 лет благодаря Платоновым ‘сущностям’ и Церковным незыблемостям.

Словесный фокус заключался в применении одного и того же ярлыка – «паровой двигатель» – к двум весьма отличным денотатам. Такой практикой мы серьёзно нарушаем семантическое и математическое правило ·изоморфизма·, ведь, очевидно, паровой-двигатель-лишённый-неотъемлемых-составляющих-структур не может обладать функцией, сравнимой с таковой, при которой рабочий пар в динамическом потоке между двумя критическими порогами давления становится неотъемлемой составляющей структурой. В действительном паровом двигателе ‘структура’ продолжает меняться от одного момента к другому по континууму. Когда такие структурные изменения описали динамическими терминами настолько пóлно, насколько возможно, даже если очень экономно, о ‘функции’ сказали всё, что могли, на данное время, сказать.

С этой точки зрения термины «изменчивая структура» и «функция» становятся синонимичными, т. е. как словесными ярлыками мы ·обозначаем ими· в точности те же события. Может, конечно, случиться, и часто случается, что ·наблюдателю не удаётся различить· трудно уловимые изменения в ‘структуре’, согласованные с замеченными изменениями в ‘функции’, и ·наоборот·, но такого, что ‘функциональные изменения происходят без структурных’, или ·наоборот·, случиться не может. Аналогичным образом, всякое незаметное или заметное преобразование изменчивой структуры, которое отходит от «оптимума» и асимптотически приближается к «максимуму» или «минимуму», составляет преобразование функции, заметное или незаметное.

Теперь становится значимым заметить, что сказанное о паровых двигателях оказывается в близкой мере правомерности применимым ко всем другим относительно автономным машинам ·и· к биологическим, биохимическим и биофизическим агентам. ‘Структура’ мёртвого сердца, остановившегося в определённый момент в состоянии систолы, ·не· есть ‘структура’ мёртвого сердца, остановившегося в диастоле. Ни то, ни другое не показывает, кроме как формально, ·континуум· изменчивых структур живого, пульсирующего органа. Если и когда последние изменения полностью описали, мы, таким образом, пришли к описанию пульсирующего-пульсатора,⁽ˣ⁾ т. е. его ‘функции’.

Подобные замечания, очевидно, справедливы в отношении ядер, вращающихся в эндоплазме астроцитов, в отношении вращения химических радикалов, принимающих цвиттер-ионные формы в молекулах аминокислот и т. д. Всё перечисленное относится (на разных порядках научных наблюдений) к ‘структурным’ изменениям, не менее ‘подлинным’, чем абсцесс в мозжечке. В нескольких словах, полное описание течения этих ‘структурных изменений’ коэкстенсивно и эквивалентно описанию ‘функции’.

Для осмысления сути сказанного, нам необходимо предостеречь себя от обозначения ·одним и тем же названием· для сейчас живого, а сейчас мёртвого сердца; сейчас живой, а сейчас мёртвой клетки; сейчас действующего, а сейчас распавшегося.

Давайте теперь попытаемся обобщить то, что мы сказали о паровых двигателях, сердцах, астроцитах и аминокислотных молекулах. Для этого рассмотрим построение; любое построение; предпочтительно, настолько абстрактное, насколько мы можем его таковым сделать, чтобы его не обременять ‘значимым содержимым’ (Рисунок 1).

Что мы можем сказать о ‘структуре’ такого построения?

Можем ли мы порешить его ‘структуру’ раз и навсегда точным мероопределением и описанием всех его составляющих частей – длинами, ширинами и глубинами его линий, дуг, секторов и гештальтовых фонов?

Если можем, то что мы скажем о его ‘структуре’, когда растянем резиновое полотно, на котором его начертили сначала по одной оси, затем по другой, а потом отпустим? (Рисунки 2a, b, c и d.)

Какая из этих конкретных конфигураций – и бесчисленное многообразие их возможных вариантов – раскрывает настоящую ‘структуру’?

·Идентично· ли построение, воспринятое при ‘состоянии покоя’ в ·конце· манипуляций (Рисунок 2d) или только ·достаточно близкó· построению, воспринятому при ‘состоянии покоя’ в начале (Рисунок 1)?

Кратко говоря, как мы можем полезным образом характеризовать ‘структуру’ нашего построения, если мы вообще можем это сделать?

Если мы освободимся от редко упоминаемых постулатов, которыми наивный простой человек пользуется, чтобы доказывать, что «структура» означает что-то ‘где-то там’ – ‘настоящее’, ‘естественное’, ‘конкретное’ и ‘долговечное’ – мы выйдем на верный путь к рассмотрению ‘структуры’ как человеко-творной абстракции высокого порядка, в которой определённые пространственно-временные отношения между ‘составляющими’, по-видимому, сохраняются в ряде преобразований.

Этим – поддающимся проверке – взглядом мы готовимся допустить, что понятие ‘структуры’ и дополняющее его ‘функции’ могут значительно отличаться от времени ко времени, от ситуации к ситуации не только для воспринимающего ·A·, но для ·n· воспринимающих.

Теперь мы, по-видимому, можем правомерно позволить себе комментарий:

мы больше не можем основывать дву-значность ‘органических’ и ‘функциональных’ заболеваний на дву-значности ‘структуры’ и ‘функции’. Обе представляются ложными по фактам.

···· Ⅵ Монистическая формулировка ····

Давайте посмотрим, получится ли у нас логически и эмпирически свести к монизму дву-значности ‘разума’ и ‘тела’, ‘структуры’ и ‘функции’ вместе с их многочисленными суррогатами, чтобы дать практикам и исследователям преимущества экономии. Формулировка, изображённая на Рисунке 3⁽ᵇ⁾, представляет модификацию автором этой статьи диаграммы Коржибски, основанную на его структурном дифференциале, представленном в 1933 году в качестве приспособления для изучения Общей семантики.⁽¹¹'¹⁾

Диаграмма представляет часть того более протяжённого континуума энерго-изменений-в-процессе, который по заключениям современной науки царит по всей вселенной – и, возможно, на деле её составляет. Мы учитываем четыре ‘аспекта’ этого континуума. Четыре не следует приравнивать к ‘разделению в природе вещей’, и тем более к количественно разным плюралистическим ‘принципам’. Напротив, мы лишь пользуемся ими для удобства изложения объяснений. В иных целях полезным бы пришлось рассмотреть больше или меньше.

Аспект Ⅰ символизирует распределение потоков этих вселенских энерго-изменений или ‘событий’. Там, где энерго-изменения концентрируются относительно плотно, они составляют то, что современные физики называют массой. Физики заключают их как высоко ‘динамические’, аналогичные водоворотам, где водяные частички, присутствующие в любой данный момент – ‘содержимое’ – сменяются другими в следующий. Невзирая на непрестанный процесс, общая закономерность – ‘форма’ (вихрь) – сохраняется. Человек на улице наивно называет их ‘вещами’, ‘неподвижными объектами’, ‘материалами’ и ‘настоящей материей’. На нашей диаграмме они представлены ‘сгустками’ с нечёткими границами, которые указывают на градиенты энерго-концентрации, преобладающие между несколькими индивидуальными массами и их окружениями.

О том, как эти энерго-изменения распределяются менее густо и более однородно, физик говорит как об ‘энергиях’ или просто об ‘энергии’. Простой человек называет их ‘пустым пространством’. На нашей диаграмме они представлены рассеянными интервалами между ‘сгустками’.

С этой перспективы, масса и энергия сходятся в ·монистическую· формулировку: они не указывают на ·разные· принципы, а представляют собой ·градиент распределения единого принципа·. Взятые вместе, масса и энергия составляют ‘вселенское поле’, или проще, ‘поле’.

Студенты, которым нравится понятие ‘теории поля’, – будь то в физике, нейробиологии или социологии – склонны полагать, что любое событие, происходящее в любой части поля, неизбежно преобразует события во всех остальных частях, независимо от того, насколько далеко друг от друга они могут располагаться. ·Степень· такого эффекта неизбежно по обстоятельствам значительно варьируется; тем не менее, ·некоторые· эффекты, поддаются они измерению или нет, предположительно, производятся неизбежно.

В научных, эстетических, образовательных или иных целях кто угодно может для узконаправленного изучения разграничить часть этого вселенского поля. В этом он не налагает строгих ограничений на кипучие потоки энерго-изменений, действующие в данной части или между ней и остальным полем. Это обстоятельство показано на Аспектах диаграммы Ⅰ, Ⅱ, Ⅲ и Ⅳ пунктирными линиями по периметрам и стрелками во многих направлениях между и среди четырёх частей.

Давайте подробнее обсудим ‘сгустки’, изображённые на Аспекте Ⅰ.

Некоторые из них – относительно меньшая часть совокупности – представляют ‘живые системы’. Они варьируются сложностью от примитивных бактерий по пленуму биологических форм до взрослых человеческих особей и далее к симбиотическим сверхорганизменным ‘живым системам’. Читателю следует зрительно представить подобными ‘сгустками’ Аспекты Ⅱ, Ⅲ и Ⅳ.

Отличия между ‘меж-’ и ‘внеорганическими’ энерго-изменениями, на которые диаграмма, среди прочего, указывает, в некоторых в системах отсчёта, например, в близко связанных с законом сохранения массо-энергии (в котором учитываются в основном ·количества· энергий и их ·обратные преобразования·), мы можем считать не значимо важными. В других системах отсчёта, однако, например, в основательно стоящих на втором законе термодинамики (энтропии, в котором учитываются ·упорядоченности· и ·организации· энерго-изменений и их распады), отличия между ‘меж-’ и ‘внеорганическими’ энерго-изменениями имеют первостепенное значение.⁽³⁴⁾

Как бы то ни было, ‘сгустки’ в поле, ‘живые’ или нет, неуклонно воздействуют и реагируют друг на друга. Когда у данного ‘сгустка’ побуждается ·и· поддерживается, или проявляется склонность поддерживать какое-либо различимое изменение в сценарии ответов, мы говорим, что в ‘сгустке’ возымела место ·модификация·. Когда мы рассматриваем такие модификации при участии живых систем, мы обычно называем их ‘научением’, ‘забыванием’ и подобными словами. Мы интерпретируем их как свидетельства ‘разума’, ‘глупости’ и так далее. В совокупности они составляют процессы коммуникации, которые, как мы эмпирически знаем, могут происходить меж- и внеорганически среди ‘живых систем’ и-или между последними и ‘неживыми системами’.

Опыт обширно показывает, что вследствие жёстких ограничений аппарата приёма, фильтрации, модуляции, внутреннего маневрирования и вывода каждого ‘сгустка’, каждый ‘сгусток’ может сориентироваться и отеагировать только на ·часть-целого· другого ‘сгустка’. Поскольку эта часть может часто встречаться, следовательно, подвергаться реакции на себя относительно устойчиво, она может служить и обычно служит данному ‘сгустку’ ·знаком· с соответствующим к нему отношением. ·Знак·, таким образом, ‘воспринимается’ данным ‘сгустком’ как ·неотъемлемая часть· другого ‘сгустка’. Мы чётко видим незаменимость таких указаний или сигналов в процессе коммуникации.

Другую разновидность указания мы называем ·символом·. Последний отличается от ·знака· тем, что не составляет (точнее, не ‘воспринимается’ как составляющий) неотъемлемую часть-целого другого ‘сгустка’; он, однако служит её ·суррогатом· и как таковой провоцирует какой-то ответ.

То, что символ может служить в качестве суррогата, мы видим как в значительной мере последствие предшествовавшего ‘экстенсионального соглашения’, к которому пришли ‘сгустки’-участники сверхорганизменной или культурной системы. Действительное происхождение символьной коммуникации и история её эволюции читаются с поверхности по их метафорическому содержимому. В остальном, мы знаем о них далеко не всё. Тем не менее, независимо от того, эволюционировала ли коммуникация символами, различие, которое мы здесь провели – что символы представляют собой ·произвольные· указания, нежели ·имманентные части· ‘сгустков’, видится оправданным. ·Пример·: лай собаки как ·часть-целого· собаки составляет ·знак·; названия «собака», «dog», «canis», «chien», «Hund», «дворняга» и «Роувер»⁽ˣⁱ⁾ составляют ·символы·.

Возвращаясь к полю, в межзвёздном и внутриядерном пространствах, где, предположительно, разворачивается безостановочный процесс взаимодействия совокупных событий, мы заключаем, что солнце движется своим небулярным образом, что земля вращается, что случаются приливы и отливы и что нейтроны, электроны, мезоны и так далее в молекуле печёночного гликогена пляшут, не обращая внимания на то, видят их, слышат, ощущают или говорят о них живые ‘сгустки’ или нет. Это заключение обозначено на нашей диаграмме «немыми, не-словесными, не-произносимыми процессами».

Аспекты Ⅱ, Ⅲ и Ⅳ обозначают определённые составляющие ‘живой системы’, к обсуждению частностей которой мы переходим. Давайте на своё усмотрение предположим, что в качестве определённой ‘живой системы’ рассматриваем взрослого человека. В этом случае каждый Аспект – Ⅱ, Ⅲ и Ⅳ – становится частичным полем этого человека – “миниатюрной вселенной” неугомонных, нестабильно организованных физических и химических событий, характер которых проявляется подобно остальному вселенскому полю, неотъемлемую часть которого наш взрослый человек неизбежно составляет.

На нашей диаграмме прямоугольники Аспектов Ⅱ, Ⅲ и Ⅳ мы начертили ·seriatim·;⁽ˣⁱⁱ⁾ каждый кажется независимым от других. Однако, мы задействовали этот приём иллюстрации только ради объяснения, и он не изоморфен обстоятельствам, которые мы им представляем. Следовательно, чтобы привести его к изоморфии, следует представить Аспект Ⅳ как существующий внутри Аспектов Ⅲ и Ⅱ, а Аспекты Ⅲ и Ⅱ внутри Аспекта Ⅰ. Сделав это, мы можем продолжить рассматривать их соответствующие частности.

В Аспект Ⅱ мы включаем гуморальные и невральные события, провоцируемые ‘сгустками’ ‘меж-’ и-или ‘внеорганических’ энерго-изменений, изображённых на отметке Ⅰ, в ·рецепторах·, ·периферических нервах· и ·центральном ‘настройщике’·. Его события, конечно, текут вместе с таковыми на отметках Ⅲ и Ⅰ. Схожим образом, Аспект Ⅲ включает гуморальные и связанные протоплазмические реакции ·эффекторов· организма, – его поперечно полосатых, гладких и сердечных мышц, а также области желёз внешней и внутренней секреции – возбуждения которых приводятся в действия межорганическими ‘сгустками’ предшествующих событий, изображённых на отметке Ⅱ.

·Все· события, происходящие на отметках Ⅱ и Ⅲ, мы выводим [-заключаем-] согласно настоящей формулировке как физические и химические, т. е. электролитически-коллоидные по характеру. Физиолог на выбранном уровне наблюдения описывает их как возбуждения и торможения, сокращения и расслабления, фазические и тонические движения, энзиматические транспорты и так далее. Психолог на своём уровне описывает их как поступки, ощущения, желания, мышления, решения задач и так далее. Мы объединяем, рассматривая все события, изображённые как происходящие на отметках Ⅱ и Ⅲ как таковые того же типа, что на отметке Ⅰ. Не менее, чем последнее, события на отметках Ⅱ и Ⅲ охватывают немые, не-словесные, не-произносимые процессы, потому что, несомненно, значительно бóльшую часть того, что, как мы заключаем, происходит внутри наших организмов, мы не видели, не ощущали, не демонстрировали и не называли.

Мы не говорим это к тому, что ·всем· подобным межорганическим процессам суждено навсегда остаться не поддающимися демонстрации и неназванными. Напротив, тот факт, что многие процессы (такие как электрические потенциалы коры головного мозга и поток электролитически-коллоидных событий в цикле Кребса), непознанные и непредвиденные нашими предшественниками-профессионалами в один период научной истории, удалось впоследствии продемонстрировать, что позволило их описывать и более или менее прогнозировать, обещает нам, что, по меньшей мере, ·некоторые· из пока не выявленных, непредвиденных и, следовательно, не сформулированных событий однажды пополнят склады научного знания.

Наконец, мы добрались до Аспекта Ⅳ, где найдём доводы в пользу монизма, заслуживающие дальнейшего рассмотрения или отклонения. Нам придётся немного поблуждать, но следующие объяснения будут понятными, если читатель удержит в поле зрения то, что мы развернули к этому моменту.

Отметку Ⅳ мы отводим под многообразие символов (и правила манипуляции ими), принятое в определённой культуре и субкультурах нашего взрослого человека. Сюда, как мы знаем, входят сложные символьные процессы шифрования, семантической оценки, хранения, поиска, расшифровки, фильтрования ‘шума’, передачи различными средствами и так далее, действующие в меж- и внеорганической ·коммуникации·. Как мы отметили выше, целостное отношение, существующее между ·символами· и ·знаками· заключается в том обстоятельстве, что, по меньшей мере, в самом удалённом смысле, первые составляют ·суррогаты· вторых, к которым мы пришли произвольно.

Предположительно, каким-то физико-химико-биологическим процессом, или по подобию, ‘обусловливания’, определённые жесты, выражения лица, устные и письменные слова происходят ·как символы·, чем вызывают ответы, которые в более ранний период развития индивидуума вызывались только ·знаками·. Для определённого ‘сгустка’ в определённое время ·знаки· и ·символы· не представляют (и по нашему определению не могут представлять) собой одно и то же, несмотря на то, что и то и другое относиться к тому, что в основе составляет физико-химические события. Такое обстоятельство ведёт к тому, что письменный символ «pain»⁽ˣⁱⁱⁱ⁾ может обозначать и обозначает другой ·денотат· во французском языке (т. е. он вызывает иной ответ восприятия у француза) в отличие от английского; подобно, что символ «pain» может обозначать и обозначает другой денотат для любого данного англичанина в отличие от символа «pane».⁽ˣⁱᵛ⁾ Кратко,

⬩«⬩
Слово не есть вещь
⬩»⬩

и им не получится охватить все характеристики вещи.⁽¹¹'²⁾

Отношение суррогатирования, о котором мы говорим, не поддерживается без изменений. Например, оно не мешает последующему обозначению ·символами· ‘абстракций’ более высоких порядков, т. е. метафорических “общих знаменателей” двух или более ·знаков·, которые, возможно, вызывали ·схожие реакции· в определённом ‘сгустке’ или-и участников культуры или субкультур последнего. В связи с этим уместно обратить внимание на то, что процессы ‘различения’ (т. е., реагирования схожим образом на что-либо) таких ключевых знаков или указаний и выработки устойчивых ‘обобщённых ответов’ на них наглядно начинают действовать на очень ранних этапах жизни цыплят, котят и щенков, а также человеческих младенцев.

МакКалок и Питс⁽¹³⁾ предложили приемлемое объяснение нейронных механизмов, которыми такое абстрагирование может логически вызываться у организма. Мы, конечно, можем надлежащим образом категоризовать такие ‘обобщённые’ или ‘абстрагированные’ ·знаки· в целях исследований в лингвистике или научного обсуждения как таковые более высоких порядков, чем их более ·эмпирические предшественники·; и тем не менее, они не отличаются от последних своим физико-химико-биологическим характером.

Мы подходим к важному, хоть и не особо широко знакомому и даже неудобному соображению, а именно к тому, что ·единственными· знаками, которым наш взрослый человек (и соучастники) имеет возможность присваивать символы, служат немые, не-произносимые физико-химические события, происходящие на отметках Ⅱ и Ⅲ, нежели процессы на Аспекте Ⅰ. Он может уверенно ·верить·, что то, что он ‘на самом деле’ испытывает, представляет собой для-него ‘внеорганические’ события, изображённые на отметке Ⅰ. С нашей точки зрения, однако, его вера [-убеждение-] очень сильно страдает от наивности; ведь поскольку его ‘опыты’ могут быть таковыми ·и только таковыми· его собственных межраорганических энерго-изменений, то последние составляют единственные события, которые могут служить ·знаками·, на которые он может отвечать, и в отношении которых может приходить к обобщениям, прогнозам и, словом, ‘знать’ что-либо. Подобным образом, они составляют то ·и только то·, что он и его культурные и субкультурные соучастники могут ·символизовать·.

К этому добавляется значимое обстоятельство, что наш взрослый человек и его собратья-люди понимают, что во внутриорганических коммуникативных целях они символизуют ·крайне мало· из обширного множества ‘межорганических’ энерго-изменений, имеющих место в пределах его и их ‘сгустков’ каждую миллисекунду. Совокупность символов, которые он и его собратья таки присваивают тем относительно немногочисленным событиям, составляют языковой репертуар его культуры и субкультур. Именно к этим символам обычно прибегает человек в коммуникативных целях, независимо от того, осуществляет он их как ‘речь’, ‘письмо’ и ‘жестикуляции’ межорганической, межличностной коммуникации, или как ‘мышления’ и ‘эмоции’ внутриорганической, внутриличностной коммуникации. ·Принципиально· внутриличностный и межличностный коммуникативные процессы не отличаются, несмотря на то, что, видимо, по причинам, уходящим к послегомеровским эллинским войнам, первый произвольно называют ·умственным·, а последний ·частично умственным· и ·частично материальным· событиями.

На диаграмме лингво-поведенческий репертуар культуры и субкультур, в которых действует наш взрослый человек, т. е. совокупность его символов и правил ими манипулировать, мы обозначили ·языковыми реакциями· на межорганические события, изображённые на отметках Ⅲ и Ⅱ. На аспекте Ⅳ мы впервые сталкиваемся с символьными, словесными, произносимыми процессами, которые само-рефлексивно могут, в свою очередь, служить ·знаками· не-живым и другим живым ‘сгусткам’. Должно быть чётко видно, что действию таких само-рефлексивных процессов ничего не препятствует, потому что, согласно нашим положениям, символы входят в пленум физико-химико-биологических событий, которые мы выводим как пребывающие в процессе на отметках Ⅲ, Ⅱ и Ⅰ. Покуда мы не выработали концепцию чётко различимой прерванности [-отделённости-] во взаимодействии событий, обозначенных Аспектами Ⅰ, Ⅱ и Ⅲ, ·любое· событие может служить и служит преобразованию ·‘структуры’· массо-энергетических сценариев в иных местах поля – включая, конечно, любые живые и не-живые ‘сгустки’, которые поле содержит.

Трудно сомневаться, что ‘структурные’ изменения, происходящие на отметках Ⅱ и Ⅲ, более или менее поддаются различению, или даже остаться, в любой определённый период научной истории, более или менее скрытыми и неразличимыми. Однако, независимо от наступившего обстоятельства, оно не препятствует способности тех событий провоцировать дальнейшие межорганические изменения структуры, например, в молекулах невроцитов, астроцитов и их окружений. Следовательно, определённо, мы можем предполагать ·сопоставимую способность·, действующую в языковых событиях, обозначенных Аспектом Ⅳ.

Теперь нам необходимо лишь указать, что среди динамических энерго-изменений, обозначенных Аспектом Ⅰ, мы можем рассматривать определённые события вселенского поля – относительно немногочисленные в этой совокупности – с ·двух· точек зрения. К ним относятся события, изображённые на Аспекте Ⅳ. Покуда они, как события Ⅱ и Ⅲ, составляют часть поля Ⅰ, и покуда они, не менее, чем их денотаты Ⅱ и Ⅲ, представляют собой физико-химические, электролитически-коллоидные события – возможно, сложнейшие из известных – они составляют, с одной точки зрения, ·немые·, ·не-словесные· и ·не-произносимые события·, и как таковые несут всякий потенциал вызывать изменения в ‘структурах’ других живых и не-живых ‘сгустках’ в поле, “ответственных” за другие энерго-перемены поля, которые действуют как ·знаки·.

·Пример·: голосовой сигнал «кислый лимон», обращённый более или менее принуждённо не-живому ‘сгустку’ струн, протянутым вдоль не-живого ‘сгустка’ деки не-живого ‘сгустка’ пианино, может вызвать и вызывает в них ‘структурные’ изменения, которые могут распознаваться чётко, а могут оставаться скрытыми; могут проявляться скоропреходяще или длительно. Мы заключаем, что такие изменения ·собственно· составляют немые, не-словесные и не-произносимые процессы – как мы заключаем обо всех других ‘внеорганических’ событиях.

С другой точки зрения – таковой живых ‘сгустков’ данной культуры, в которой ‘согласились’ удостоить их звания ·символов·, обращаясь с ними скрыто или открыто более или менее единообразно – они составляют словесные и произносимые процессы. Как таковые они могут вызывать и вызывают ‘структурные’ и неизбежно сопутствующие ‘функциональные’ изменения в организме: сказанный символ «кислый лимон», обращённый взрослому человеку, вызывает у последнего ток внутриорганических химо-нейронных энерго-изменений, проявление которых поддаётся наблюдению у этого человека и любого из его собратьев по культуре. Они проявляются как

(a) повышенное слюноотделение
(b) глотательные движения
(c) общее поисковое и экономическое поведение.

По тому же принципу внутри него также вызываются более или менее скрытые энерго-изменения. Чтобы их выявить и подвергнуть наблюдениям, требуется разрабатывать и применять точные инструменты, например, чтобы распознавать изменения насыщенности ионов водорода, вязкость крови и слюны и так далее.

Однако, можем мы выявить и подвергнуть наблюдениям скрытые межорганические изменения своим чувственно-двигательным аппаратом или нет, это имеет меньшее отношение к тому, в процессе они или нет, нежели к ситуации с человеческим невежеством-и-умудрённостью, преобладающими в данную эру.

То, что мы сказали о сигнале «кислый лимон», мы же теперь можем расширить обобщением, чтобы охватить другие символы. У нас нет логических или эмпирических причин вычёркивать сигнал «Гитлер» из того, что мы согласовали с сигналом «кислый лимон», а именно признание – по меньшей мере, в теории – его способности служить как ·знаком· (благодаря чему им удаётся вызывать ‘структурные’ изменения в не-живых ‘сгустках’, для которых сигнал не составляет символ), так и ·символом· (благодаря чему им удаётся вызывать ‘структурные’ изменения в живых ‘сгустках’, в культурах и субкультурах которых его произвольно принимают как таковой). То, что скрытые или доступные наблюдениям межорганические ‘структурные’ и ‘функциональные’ изменения, вызываемые символом «Гитлер», у какого-нибудь идеологически обработанного офицера СС отличаются от таковых у гонимого еврея, живущего в Германии 1940 года, лишь составляет способ сообщать об отличиях, доступных распознанию в субкультурных организациях организмов; мы подкрепляем, нежели опровергаем то, что сказали о стимуляции ‘меж-’ и ‘внеорганических’ структурных изменений.

Теперь нам не должно составить труда принять, что мы можем обобщить сказанное о символах «кислый лимон» и «Гитлер» так, чтобы охватить ·все· символы, иными словами, представить, что каждый символ закономерно вызывает некоторое значительное или незначительное изменение в ‘структурах’ и ‘функциях’ организма (или организмов), с которыми сталкивается. К этому, такие изменения могут вызываться с равной возможностью, возникают они из вне или изнутри организма. В том или другом случае, они становятся эффективными в изменении поведения только ·после· того, как стали ‘межорганическими’.

Повторим, совокупность таких ‘меж-’ и ‘внеличностных’ энерго-изменений, по-видимому, представляет собой таковое, которое мы в своей западной культуре заключили явлениями, обозначенными такими словами как ‘умственный’, ‘психический’, ‘внимание’, ‘восприятие’, ‘концептуальный’, ‘понятийный’, ‘интеллект’, ‘эмоции’ и ‘память’. Я вижу в этом серьёзную семантическую ошибку, которую допустили, некритически приняв в этой культуре постулат, что такие явления ·отличаются· от других явлений тем, что влекут ‘функциональные’, но не ‘структурные’ (или не ·нетъемлемо· ‘структурные’) изменения. «Дуализм», как мы знаем, стал неизбежным философским последствием этой ошибки. Мы также знаем, что такие формулировки не обходятся без последствий.

Сообразно этому взгляду, мы занимаемся эффективной психиатрической терапией не столько тем, что работаем с ‘функциональными’ расстройствами, не задетыми их ‘органическими’ эквивалентами, сколько тем, что:

(a) прогнозируем, какие условия нездоровья, проявившиеся у данного индивидуума, могут оказаться доступными предпочтительной модификации преимущественно – если не исключительно – применением ·символов· (нежели физических, фармакологических или хирургических процедур);

(b) умело разрабатываем способы внедрения желаемых изменений в ‘структуре’ и ‘функции’, способствующих восстановлению здоровья.

Вам показалось, что этим эссе я призываю лечащих специалистов, исследователей и другие влиятельные фигуры нашей культуры смотреть на расстройства, получившие известность как действительно или потенциально варианты ‘структурных’ заболеваний, как на, следовательно, ‘органические’?

Я искренне надеюсь, что нет. Принятие любого такого простого ·ad hoc·⁽ˣᵛ⁾ приёма обещает мало долгосрочной пользы в наших гуманистических и научных начинаниях. Термин «органическое» так долго оставался привязанным к своей противоположности – «функциональному» и «психогенному», что он, по-видимому, значительно потерял в способности надёжно служить символом. Неизбежно, его применение зависит от некоторого подразумеваемого различения между им и чем-то другим. Из этого языкового обстоятельства вряд ли скоро удастся выйти принудительно или логически.

Рекомендуется так скоро, как получится, исключить термины «органическое» и «функциональное» из того, что мы думаем-делаем с ‘болезненными сущностями’, которыми ‘обладают’ наши пациенты (или которые ‘возобладали’ над нашими пациентами), чтобы на смену начать делать-думать о ‘внутри-’ и ‘межорганической’ коммуникации и её многообразных расстройствах. Этим мы могли бы свести к обоснованному монизму такие кажущиеся несовместимыми состояния как почечные камни, ущемление грыжи, галактоземия, пареплегия, дисфазия, гиперкинезия, депрессия, связанная с чувством неполноценности, патологическая лживость и целую область социальных, экономических проблем и уголовных преступлений.

Таким пере-ориентированием мы бы привели медицинские и психиатрические дисциплины в согласованность с продвинутыми дисциплинами кибернетики, теории информации, теории коммуникации, инженерии компьютерных систем и групповой динамики.⁽¹’ ³’ ⁴’ ¹⁰’ ¹²’ ²⁹’ ³⁰’ ³¹’ ³²’ ³³’ ³⁵’ ³⁶’ ³⁹’ ⁴²⁾ Авторы упомянутых источников уже пролили важный свет на нерешённые проблемы медицины. Нам, конечно, доступно значительно больше того, чем мы уже успели воспользоваться. К счастью мы состоим во взаимо-зависимых отношениях. Работники медицины, парамедицины и связанных основосоставляющих наук уже пролили некоторый свет на нерешённые вопросы кибернетики и других дисциплин, и мы можем резонно ожидать больше света. Потенциальные взаимные выгоды выглядят крупными. Я постарался сделать из этого эссе ·vade mecum·⁽ˣᵛⁱ⁾ доводов в пользу того, что всё это можно и стоит осуществить принятием ·монизма·.

···· Об авторе ····

РАССЕЛ МАЭРС

Врач, член Американской коллегии хирургов.

Заведующий отделениями неврологии и нейрохирургии в больнице Williamson Appalachian Regional Hospital.

Председадель совета директоров в клинике Highlands Clinic.

Президент, заместитель председателя совета доверенных лиц, участник редакционного совета General Semantics Bulletin, лектор, участник Мемориальной лекции Коржибски в 1958 г., научный лектор (1955–1963) в Институте Общей семантики.

Доктор Маэрс родился в Бруклине. Окончил Брауновский университет бакалавром гуманитарных наук и магистром хирургии, и медицинский колледж при Корнелльском университете.

Работал в больницах Бруклина, округа Кингс, Бельвю, клинике им. Лэхи.

Преподавал в Брауновском университете, Университете Нью-Йорка, Корнелльском медицинском колледже, Колумбийском университете, Медицинском колледже шт. Лонг-Айленд, Денверском университете, Университете Цинциннати и Индианском университете.

Служил полковником в медико-санитарном отделе в Европейском ТВД и США, 1942–1946 гг.

Доцент хирургии и председатель отделения нейрохирургии в Университете Айова (1946 г.); профессор (1949–1963 гг.).

Автор более 135 статей в профессиональных журналах.

В 1939 впервые внедрил хирургию базальных ядер, до этих пор считавшихся неподступными.

В работе с У. Дж. и Ф. Дж. Фрайями применил новый ультразвуковой стереотаксический инструмент, что позволило открыть новые обширные области неврологических и хирургических исследований (См. ·General Semantics Bulletin· № 24–25).

Ныне ведёт исследования подкорковых нервных механизмов эмиссивной речи.

···· Сноски ····

⬩a⬩ –⇧– Здесь нам придётся миновать родственное обсуждение явно связанного вопроса о том, что имеется в виду под термином «заболевание». Современные авторы склонны говорить о «незоологических формах» или «незоологических единицах»,⁽ⁱᵛ⁾ будто ‘заболевание’ могло бы демонстрировать и действительно демонстрирует ·независимое существование·, и будто мы можем его так описывать. Медицинским жаргоном мы регулярно утверждаем и, следовательно, поддерживаем эти архаические, в сущности демонологические понятия, когда употребляем такие выражения как

⬩‹⬩
У пациента ·A· [-есть-] целиакия.
Пациент ·B· подхватил пневмонию.
Пациента ·C· одолел малярийный озноб.
⬩›⬩

С более операциональным подходом мы бы оценивали «болезни» как статистически-выведенные абстракции из поддающихся записи манифестаций тех ·взаимодействий·, которые происходят среди некоторых поддающихся распознанию или постулированных организмов, функционирующих как агенты или как носители, при том что первые наносят вторым вред какой-то степени. Агентов и носителей мы можем на некоторых основаниях называть формами или единицами [-сущностями-], указывая на то, что они демонстрируют относительную автономию по отношению друг к другу. Однако ‘заболевания’ мы операционально так рассматривать не можем.

Обсуждение на эту тему вы можете найти у Крукшенка.⁽⁵⁾

⬩b⬩ –⇧– С разрешения Альфреда Коржибски.

⬩ⅰ⬩ –⇧– лат. «сейчас и на короткое время»

⬩ⅱ⬩ –⇧– лат. «сам сказал»

⬩ⅲ⬩ –⇧– лат. «Не следует множить сущее без необходимости»

⬩ⅳ⬩ –⇧– в оригинале disease entities – дословно «болезненные сущности».

⬩ⅴ⬩ –⇧– в оригинале ‘habit spasms’ в одинарных кавычках – дословно «привычные спазмы»

⬩ⅵ⬩ –⇧– лат. «следовательно»

⬩ⅶ⬩ –⇧– лат. «образ действий»

⬩ⅷ⬩ –⇧– англ. laps – «колени», на которые «усаживают» ребёнка, опираются локтями., – не «колени», на которые становится молящийся,.

⬩ⅸ⬩ –⇧– лат. «как ни странно»; дословно «удивительно сказать»

⬩ⅹ⬩ –⇧– в оригинале pump-that-pumps – дословно «насос-который-качает»

⬩ⅺ⬩ –⇧– «dog», «canis», «chien», «Hund» – слова «собака» на английском, латинском, французском, немецком языках; «Роувер» – Rover – популярная в англоговорящих странах кличка для собак.

⬩ⅻ⬩ –⇧– лат. «по порядку», «один за другим»

⬩ⅹⅲ⬩ –⇧– англ. «боль»

⬩ⅹⅳ⬩ –⇧– англ. «оконное стекло», произносится ‘так же’ как «pain»

⬩ⅹⅴ⬩ –⇧– лат. «для этого»; «специально для этого особого случая»

⬩ⅹⅵ⬩ –⇧– лат. «карманный справочник»

⬩1⬩ –⇧– Abercrombie, M. L. J. (1960) THE ANATOMY OF JUDGEMENT. Hutchison, London.

⬩2⬩ –⇧¹–;–⇧²– Arey, L. B., Burrows, W., Greenhill, J. P., and Hewitt, R. M. (1958) DORLAND’S ILLUSTRATED MEDICAL DICTIONARY (Ed. 23). W. B. Saunders, Philadelphia.

⬩3⬩ –⇧– Attneave, F. (1959) APPLICATIONS OF INFORMATION THEORY TO PSYCHOLOGY. Henry Holt, New York.

⬩4⬩ –⇧– Brillouin, L. (1951) “Science and Information Theory.” APPL. PHYS., ·22·:338–343.

⬩5⬩ –⇧– Crookshank, F. G. (1944) “The Importance of a Theory of Signs and a Critique of Language in the Study of Medicine.” p. 337–355 in Ogden, C. K., and Richards, I. A., THE MEANING OF MEANING (Ed. 6). Kegan Paul, Trench, Trubner & Co., London.

⬩6⬩ –⇧– Dana, C. L. (1893) TEXTBOOK OF NERVOUS DISEASES (Ed. 2). William Wood, New York, p. 478.

⬩7⬩ –⇧– Dewey, J. (1902) “Pluralism.” Vol. Ⅱ. DICTIONARY OF PHILOSOPHY AND PSYCHOLOGY (Edited by Baldwin, J. M.). Macmillan, NewYork, p. 306.

⬩8⬩ –⇧¹–;–⇧²– Dunbar, F. (1947) MIND AND BODY: PSYCHOSOMATIC MEDICINE. Random House, New York. (См. ·тж. автор·, EMOTIONS AND BODILY CHANGES, Columbia University Press, New York, 1935.)

⬩9⬩ –⇧– Faegerman, P. M. (1963) PSYCHOGENIC PSYCHOSES. Butterworth, London.

⬩10⬩ –⇧– Granit, R. (1957) “Systems for Control of Movement.” PROC. 1ST. INTERNAT. CONGR. NEUROL. SCI., ·1·: 67–74.

⬩11⬩ –⇧¹–;⇧²– Коржибски А. (1933) ·Наука и здравомыслие, введение в не-аристотелевы системы и Общую семантику· (3-е издание 1948 г.), с. 471. International Non-aristotelian Library Publishing Co., выпускается Институтом Общей семантики, Лэйквил, шт. Коннектикут.

⬩12⬩ –⇧– Langer, S. (1953) AN INTRODUCTION TO SYMBOLIC LOGIC (Ed. 2). Dover Publications, NewYork.

⬩13⬩ –⇧– McCulloch, W. S. and Pitts, W. (1943) “A Logical Calculus of the Ideas Immanent in Nervous Activity.” BULL. MATH. BIOPHYS., ·5·: 115–133.

⬩14⬩ –⇧– Meyers, R. (1940) “A Surgical Procedure for Postencephalitic Tremor with notes on the Physiology of the Premotor Fibers.” ARCH. NEUROL. PSYCHIAT., ·44·: 455–456.

⬩15⬩ –⇧– Meyers, R. (1941) “The Modification of Alternating Tremors, Rigidity and Festination by Surgery of the Basal Ganglia.” RES. PUBL. ASSN. NERV. MENT. DIS., ·21·: 602–665.

⬩16⬩ –⇧– Meyers, R. (1942) “Surgical Interruption of the Pallidofugal Fibers.” N. Y. STATE J. MED., ·42·: 317–325.

⬩17⬩ –⇧– Meyers, R. (1948) “The Relationship Between Thinking and Language: An Experimental Approach using Dysphasic Patients.” ARCH. NEUROL. PSYCHIAT., ·60·: 119–139.

⬩18⬩ –⇧– Meyers, R. (1950) “The Nervous System and General Semantics, Ⅳ: The Fiction of the Thalamus as the Neural Center of Emotions.” ETC.: REV. GEN. SEMANT., ·7·: 104–127.

⬩19⬩ –⇧– Meyers, R. (1951) “Dandy's Striatal Theory of the ‘Center of Consciousness’: Surgical Evidence and Logical Analysis Indicating its Improbability.” ARCH. NEUROL. PSYCHIAT., ·65·:659–671.

⬩20⬩ –⇧– Meyers, R. (1953) “The Extrapyramidal System: An Inquiry Into the Validity of the Concept.” NEUROLOGY, ·3·: 627–655.

⬩21⬩ –⇧– Meyers, R., Knott, J. R., Skultety, F. M. and Imler, R. A. “Concerning the Existence of a Suppressor Mechanism, “4s”: Experiments in the Cat and Human.” J. NEUROSURG., ·11·: 7–23.

⬩22⬩ –⇧– Meyers, R., (1957) “Problems in Consciousnessand Coma: Traditional Modes of Approach and aProposed Revision.” CLIN. NEUROSURG., ·3· :166–223 .

⬩23⬩ –⇧– Meyers, R., Fry, W. J., Fry, F. J., Eggleton,R. and Schultz, D. F. (1960) “Determination of Topologic Human Brain Representations and Modifications of Signs and Symptoms of Some Neurologic Disorders by the Use of High Level Focused Ultrasound.” NEUROLOGY, ·10·: 271–277.

⬩24⬩ –⇧– Meyers, R. (1963) “Pathogenetic Theories of Hyperkinesia: The Importance of the Negative Case.” TRANS. AMER. NEUROL. ASSN., ·88·: 84–90.

⬩25⬩ –⇧– Oppenheim, H. (1894–1913) LEHRBUCH DER NERVENKRANKHEITEN FUR AERTZE AND STUDIERENDE. (Eds. 1–6) S. Karger, Berlin.

⬩27⬩ –⇧¹–;–⇧²– Pringle-Pattison, A. S. (1902) “Monism.” (Vol. Ⅱ), DICTIONARY OF PHILOSOPHY AND PSYCHOLOGY. (Edited by Baldwin, J. M.) Macmillan, New York, pp. 90–101.

⬩28⬩ –⇧– Putzel, L. (1880) FUNCTIONAL NERVOUS DISEASES. William Wood, New York, pp. 18–20.

⬩29⬩ –⇧– Quastler, H. (1953) INFORMATION THEORY IN BIOLOGY. Univ. of Illinois Press, Urbana.

⬩30⬩ –⇧– Rapoport, A. (1955) “Application of Information Networks to a Theory of Vision,” BULL. MATH. BIOPHYS., ·17·: 15–33.

⬩31⬩ –⇧– Rashevsky, N. (1955) “Life, Information Theory and Topology.” BULL. MATH. BIOPHYS., ·17· :229–235.

⬩32⬩ –⇧– Reiss, S. (1953) THE UNIVERSE OF MEANING. Philosoph. Library, New York.

⬩33⬩ –⇧– Ruesch, J. and Bateson, G. (1951) COMMUNICATION: THE SOCIAL MATRIX OF PSYCHIATRY. W. W. Norton, New York.

⬩34⬩ –⇧– Schrodinger, E., (1945) WHAT IS LIFE? University Press, Cambridge, England.

⬩35⬩ –⇧– Shannon, C. E., (1951) “Prediction and Entropy ofPrinted English.” BELL SYST. TECHN. J., ·30· :50–64.

⬩36⬩ –⇧– Shannon, C. E. and Weaver, W. (1949) THEMATHEMATICAL THEORY OF COMMUNICATION, Univ. Illinois Press, Urbana.

⬩37⬩ –⇧– Sherrington, C. (1941) MAN ON HIS NATURE. Macmillan, New York. pp. 264–292 and 324–388.

⬩38⬩ –⇧– Sidgwick, H. (1882) “On the Fundamental Doctrines of Descartes.” MIND, 7: 435.

⬩39⬩ –⇧– Stanley–Jones, D. & K. (1960) THE KYBERNETICS OF NATURAL SYSTEMS. Pergamon Press, New York.

⬩40⬩ –⇧– Starr, M. Allen (1907) ORGANIC AND FUNCTIONAL NERVOUS DISEASES. (Ed, 2). Lea and Febiger, New York and Philadelphia.

⬩41⬩ –⇧– Taber, C, W. (1946) CYCLOPEDIC MEDICAL DICTIONARY. (Ed. 4) F. A. Davis, Philadelphia.

⬩42⬩ –⇧– Wiener, N. (1948) CYBERNETICS. John Wiley & Sons, New York.

⬩43⬩ –⇧– Winspear, A. D. (1956) THE GENESIS OF PLATO’S THOUGHT. (Ed. 2) S. A. Russell, New York, pp. 37–111.

Коржибски пользовался своими экстенсиональными приёмами по всему первому изданию ·Науки и здравомыслия·. Во введении ко второму изданию он привёл их список и формулировки пере|недо-определённых терминов (1941, сс. ⅹⅼⅶ–ⅼⅶ). Читатели ·этих· страниц, вероятно, найдут содержимое ·тех· страниц информативным.

Коржибски считал понимание и применение экстенсиональных приёмов простым («детсадовским»), но необходимым для поддержания адекватной оценки. Это создаёт трудность. ‘Умудрённые’ формулировщики (часто абсолютисты, мистики, достоверцы разных мастей) склонны смотреть на экстенсиональные приёмы презрительно за их ‘очевидность’ (‘неглубокость’, понимаете ли). Однако именно в их ‘простоте’ заключается ‘их’ (если их применять) потенциал устойчивой тонкой подстройки ориентирований для взаимодействия с не-элементалистическим, процессуальным миром.

Коржибски позаимствовал применение подстрочного числового индекса из математической практики как способ умерить натиск подоплёк повседневных терминов, обозначающих классы (имён существительных); как способ понизить показатель невро-языкового эффекта оболванивания. Он заметил, что математикам удавалось структурно разумно и ясно обозначать одновременно класс (множество, массив, группу, ряд и т. д.) и определённый ·член· класса (или ‘точку’ на континууме) одним символом.

Например, ·X· служит обозначением какому-то классу ‘вещей’ (которым в повседневных разговорах обозначениями служат имена существительные), а подстрочный числовой индекс ( ·X₁, X₂, X₃, … Xₙ·) служит обозначением дифференцированным членам или точкам в этом классе, массиве и т. д. Таким образом ·X₁· обозначает член класса ·X· – и ·этот· член как пространственно-временное событие неизбежно уникален. Символом «·X·» мы указываем на ·схожести·, по которым помещаем какой-то предмет в данный класс, а подстрочным числовым индексом (·1, 2, 3 … n·) напоминаем себе о ·различиях· между и среди членов ‘класса’.

Хэри Холцман в свои поздние годы неустанно повторял:

⬩«⬩
Сначала надо дифференцировать, а только потом интегрировать.
⬩»⬩

Он говорил ·не только· о математическом анализе.

Вы и я ·прямо· испытываем только ·члены· данного класса (обозначенного именем существительным), но не ·весь· класс, особенно если мы говорим о большом классе. Мы также не испытываем (абстрактное) ‘всё’ какого-либо индивидуального члена. Кроме как опытом нервной системы, экстенсионально мы ·совсем не· испытываем экстра-невральный класс, потому что ‘класс’ составляет абстракцию высокого порядка, сформулированную на основе множества предположений, проекций и т. д.

Этим мы не утверждаем неправомерность или бесполезность терминов, обозначающих классы. Они нам нужны для организации сложного опыта. Мы, ·однако·, утверждаем, что должны помнить, что такими классовыми терминами сгребаем предметы в кучу на основании лишь схожестей, которые у них наблюдаем или предполагаем.

Таким образом, каждое не-индексированное имя существительное служит примером пере|недо-определённого термина: пере-определённого по интенсии, недо-определённого по экстенсии. Об этом мы поговорим в одной из следующих частей.

Именами существительными, однако, мы, как и всеми остальными словами, обозначаем ·процессы·. Процесс, по определению, носит исторический характер. Никакой процесс («овеществление перемен») не остаётся ‘одинаковым’ (идентичным во всех отношениях) от одного момента к другому – включая нас. Вы, Читатель, ·не есть· ‘тот же’ читатель, который взялся взаимодействовать с этой страницей какое-то время назад. Вы на него сильно похожи, наверное, но ·не· ‘он же’. Возможно, вы чувствуете больше усталости, или даже раздражения, чем когда ‘вы’ начали читать. Сейчас эти отличия, изменения могут показаться малозначимыми, но за более длительный интервал они могут стать важнейшими.

Я торжественно свидетельствую, что я, Боб Пула¹⁹⁹⁴, ·не есть· тот Боб Пула, который только начал изучать Общую-семантику в 1960 году. Удобство в том, что прежним остаётся только имя, поэтому мне следует себя датировать. Нет, я не страдаю нарциссизмом. Я ориентируюсь экстенсионально.

⬦ ⬦ ⬦

Как мы обычно спрашиваем:

⬩‹⬩
И что?
⬩›⬩

Давайте кратко рассмотрим четыре имени существительных в частом и широком употреблении последних пятидесяти лет:

·Немец·
·Еврей·
·Поляк·
·Русский·

Первые три я рассматриваю подробнее в своём эссе «Общая-семантика Холокоста». Это эссе я давал лекцией в нескольких колледжах, и вскоре его опубликуют в моём ·Собрании письменных трудов·.¹ На отведённых мне здесь страницах я могу лишь указать на некоторые проблемы (ошибочные оценки), характеризующие немалую часть обсуждений Холокоста, особенно популярного уровня (телевидения и печати). Меня волнует не только прошлый вред, но и текущий, и дальнейший. Меня волнуют мои дети и их дети и их.

То, что события, резюмированные термином «Холокост», произошли, не подлежит сомнениям. То, как о них говорят и освещают на телевидении, остаётся проблемой.

Как прославленный и, пожалуй, великий польско-еврейско-американский писатель Ежи Косинский написал о крайне скандальном фильме ·Шоа·:

⬩«⬩
устная история Холокоста, Клода Ланцмана (1985), который, после дискредитации всего моего народа, для меня больше не ·ланцман·
⬩»⬩

Филип Фридман, которого иногда называли основоположником литературы о Холокосте, написал:²

⬩«⬩
Наша оценка отношения христианских соседей к еврейской трагедии должна основываться на отличиях. Мутную, неполную общую картину, которую мы несправедливо сложили о друзьях неевреях, помогавших и спасавших евреев в нацистский период, следует восполнить и прояснить.
⬩»⬩

Я приведу вступительные абзацы из рукописи своей лекции:

⬩«⬩
Одна из самых трудных проблем, влияющих на обсуждение Холокоста складывается в связи с тем, что участники направляют свои высказывания в рамках «либо-либо», «всё-или-ничего». Эта склонность наблюдается не только в разговорах, но и письменных изложениях, включая таковые авторства некоторых профессиональных историков.

Свидетели склонны обобщать свои индивидуальные опыты. Они демонстрируют частую человеческую ошибку принятия части за целое, по-видимому, говоря:

⬩‹⬩
Если это случилось со мной, значит, случилось со всеми.
Если это случилось в этом месте, на этой улице, в этой деревне, должно быть, это происходило везде.
⬩›⬩

Некоторые профессиональные историки – не свидетели – в связи с желанием произвести наиболее обобщающие оценки, стремятся к уровню опрятности в своих выводах, который подлежит рассмотрению в свете неопрятных, неподатливых фактических данных. Некоторые польские евреи, – выжившие – засвидетельствовав и испытав ужасы и унижения, и в некоторых случаях став жертвами предательства или даже враждебных нападений со стороны поляков-неевреев, осуждают весь ‘польский народ’ за пережитые трагедии. И тем не менее, среди удостоенных чести попасть на аллею Праведников мира в Яд ва-Шем за помощь евреям, большинство поляки – большинство же убитых оккупционными силами Германии за эти поступки. По результатам текущих исследований, они представляют лишь верхушку того, что, по-видимому, составляет огромный айсберг.

Профессор Ричард Лукас сообщает, что число поляков, убитых конкретно за помощь евреям в период с 1939 по 1944 годы, достигает 50.000 документированных случаев.³ Я с сожалением и гордостью могу сообщить, что одним из тех поляков-самаритян носил имя Франчишек Пула.

Некоторые польские неевреи, сами жертвы, которые знают о героической помощи гонимым евреям и о случаях предательства евреев евреями, обычно опускают или преуменьшают значимость случаев вероломства польских неевреев.

Многие немцы, в связи с обоснованным дискомфортом перед лицом данных о Холокосте, отрицают, что он имел место. Даже в современной Франции есть писатели и публицисты фашистского убеждения (очень утончённые фашисты, несомненно), которые публикуют книги с заявлениями о том, что Холокост – выдумка. Этому, пожалуй, не стоит удивляться, учитывая то, что мы знаем о режиме Виши.

Чеслав Милош отметил в своей нобелевской лекции (1980), что на ту дату опубликовали более ста книг, содержащих отрицания Холокоста. Не статей – ·книг·. В следующие годы появилось много подобных книг на других языках. Некоторые из них даже попали в учебные программы американских университетов.⁴

Апологеты коммунизма (они до сих пор существуют) предпочитают обходить советское участие в Холокосте: русское вторжение в Польшу в сентябре 1939 года (согласованное с Гитлером); депортация в восточную ‘Россию’ от 1½ до 2 миллионов поляков, включая граждан «моисеевой веры». До 1990 года Россия официально отрицала расстрелы в Катыни и других местах 15.400 польских офицеров, взятых в плен, в большинстве запасников, ведущих профессионалов в гражданской жизни, по меньшей мере 5% из которых были евреями. Среди них был главный раввин польской армии майор Борух Штейнберг.⁵

О работе таких исторических ревизионистов встают вопросы простой честности. Иметь дело с этими авторами не составляет труда; историческую хронику слишком надёжно задокументировали. В конце концов, немцы сами сделали исследователям одолжение, запечатлев события на фото и кино плёнке, собрав целые библиотеки данных и т. д. В этом эссе я обращаю внимание на тех, кто честно и неосознанно искажают данные. Стремление к единогласию; потребность позволять себе некомпетентные высказывания.

Стоит ли нам удивляться тому, что некоторые выжившие евреи, испытывающие эту потребность и обоснованный гнев, выражаются не под стать профессиональным историкам?

Стоит ли нам удивляться (если не возмущаться), когда профессиональные историки перед лицом событий уникальной значительности ожидаемо поддаются порыву морального негодования и позволяют себе слишком широкие обобщения под стать романистам?

И ·что· мы можем сказать о художниках – людях, посвящающих себя такой ‘истине’, какая требует определённой сосредоточенности, чтобы производить должный эффект?

Произведение искусства с избытком отличительных нюансов и уточнений теряет в движущей силе – способности вести читателя/слушателя/зрителя как ‘ощущениями’, так и аналитикой к видению художника.

Эти проблемы испытывает всякий взявшийся за Холокост, будь он обличитель, апологет или благосклонный представитель большинства, ответственно предпринимающий попытку понять, что случилось и – важнее для будущего человечества – ·в связи с чем· это случилось. Решить такую задачу без труда не получится. Для этого требуются прямая, неотступная честность, аналитические способности и сочувствие. Во все исторические периоды, о которых я знаю, такие побуждения случаются редко, даже реже, чем встречаются наработанные навыки.

Целью этого эссе я ставлю рассмотреть ·сценарии· и ·механизмы·, которые лежат в основе человеческой оценки и могут приводить к отрицательным результатам в отношении таких катастроф как Холокост, что, более того, может ·способствовать· социальным условиям, которые делают такие события возможными.

Я уже упомянул сценарий «либо-либо», «всё или ничего». Полярное ‘мышление’ давно признают одним из самых заманчивых путей к предрассудкам, комфортной нетерпимости и общей оценочной ригидности. Действительно или нет(!), как предполагал Коржибски, эта ‘причуда ума’ укоренилась конкретно в Западной цивилизации благодаря всепроникающему влиянию последователей Аристотеля, этот сценарий мы наблюдаем без труда.

Наиболее уместными видятся примеры из немецких до-Холокостовых источников:⁶

⬩„⬩
„Ложность“ следует признавать как вечную противоположность „светлых волос и голубых глаз“.
⬩“⬩
(Генрих фон Клейст, 1808 г.)

⬩„⬩
Между государствами не существует ни закона, ни права, кроме закона сильнейшего.
⬩“⬩
(Иоган Готлиб Фихте, 1813 г.)

⬩„⬩
… есть только один Хозяин: государство.
⬩“⬩
(Фридрих Людвиг Ян, 1814 г.)

⬩„⬩
… Бисмарк заверял, что проблемы решаются „железом и кровью“, а не парламентарными беседами.
⬩“⬩
(1870 г., отметил Питер Вирек)

⬩„⬩
… Германию в принципе не может понять никто, кроме человека германских кровей.
⬩“⬩
(Журнал ·Grenzboten·, 1870)

⬩„⬩
Избавить вас от проклятия получится только одним способом … уничтожением.
⬩“⬩
(Рихард Вагнер в обращении к евреям, 1881 г.)

⬩„⬩
Войной мы не должны оставить побеждённым ничего, кроме глаз, чтобы плакать. Сдерживаться с нашей стороны было бы чистым безумством.
⬩“⬩
(Отто Рихард Таненберг, 1911 г.)

⬩„⬩
Существование Польши несовместимо с неотъемлимыми условиями жизни Германии. Польша должна исчезнуть, и непременно исчезнет.
⬩“⬩
(Генерал Ханс фон Сект, 1922 г.)

⬩„⬩
Война это первичный фактор жизни; это сама жизнь. … Хищник представляет собой высшую форму подвижной жизни. … В Фаустовской Культуре гордая кровь восстаёт протип тирании чистой мысли.
⬩“⬩
(Освальд Шпенглер, 1932 г.)

·И так далее·

Как отметил Коржибски, Шпенглер привёл хорошее описание детства человечности. К этому я добавлю, что Холокост служит примером прикладной философии – ‘философии’, которую ·применили·.
⬩»⬩

Далее в своём эссе я выделяю тысячу лет польско/еврейского сосуществования в Польше (до 963 н. э. по 1385 гг.), в династической унии Польши-Литвы (1386–1569 гг.), в Речи Посполитой (1569–1794), в разделах Польши (1795–1918), во время польско-советской войны 1919–1920 гг. и в межвоенной Польше (1920–1939 гг.).

Я рассматриваю практику употребления таких терминов как «поляк», «еврей», «польский еврей», «еврейский поляк» и т. д., и ускоряющееся культурное смешение, ведущее к еврейскому творческому соучастию в создании современной польской культуры. Я также выделяю, несомненно, удивительный для многих читателей факт, что польская армия, противостоявшая немецким (и русским вторженцам) в 1939, ввела в бой 120.000 еврейских солдат, включая офицеров всех уровней, которые сами составляли около 10% офицерского состава. Как я отметил выше, 50% этих ·еврейских· солдат (те 10%) были среди польских офицеров, убитых в Катыни.

Теперь, когда я привёл необходимую экстенсиональную справочную информацию для последующего применения экстенсиональных приёмов индексирования и датирования к четырём критическим именам существительным, употребляемым в обсуждениях Холокоста, я отмечу, что любое смещение в сторону более низких порядков абстракции мы оцениваем как экстенсиональное. Для историка признанный действительным документ составляет экстенсиональные данные. Важно осознавать, что «экстенсиональное» не ограничивается не-словесными уровнями.

⬩«⬩
„Еврей“, „немец“, „поляк“, „русский“. Не забывая о том, что в определённых обстоятельствах эти термины мы употребляем в мере правомерно („Немцы и русские вторглись в Польшу. Поляки и евреи отбивались“.), нам обязательно следует отличать представителей так названных (классифицированных) групп. Принимая во внимание, что такие множества, названные так, существуют, жизненно важно напоминать себе, что

Еврей₁ ·не есть· еврей₂ ·не есть· еврей₃ и т. д.;
Немец₁ ·не есть· немец₂ ·не есть· немец₃ и т. д.;
Поляк₁ ·не есть· поляк₂ ·не есть· поляк₃ и т. д.;
Русский₁ ·не есть· русский₂ ·не есть· русский₃ и т. д.

Этим чётким указанием на ·отличия· в классификационном употреблении мы дисциплинируем себя и учимся проводить различия, необходимые в рассмотрении поведения ‘евреев’ и ‘поляков’, реагирующих на крайний стресс жизни в Польше во время Холокоста. Поляк₁, сдавший еврея нацистам, не есть поляк₂, отдавший свою жизнь, помогая евреям, не есть поляк₃, которому едва удалось выжить, из-за чего он больше всего беспокоился о своём выживании, и т. д.

На всякого Шиндлера, который ·операционально· помогал евреям, найдутся буквально тысячи поляков-неевреев, которые, при лучшей мотивации и под угрозой расстрела на месте за свои действия, занимались тем же. Еврей₁, участник еврейской полиции на службе у немцев, помогавший истреблению евреев, не есть еврей₂, присоединившийся к партизанам в лесах (·Armia Krajowa·), который сражался в восстании в Варшавском гетто в 1943 или общем Варшавском восстании в 1944, не есть еврей₃, которому едва удалось выжить, из-за чего он больше всего беспокоился о своём выживании.

На другой стороне континента, к западу от Ада, мы можем вспомнить, что не ключевой в теме, но не менее важный голандец₁, содействовавший американским, британским и польским войскам (включая еврейские), десантировавшимся в Арнем, не есть голандец₂, спрятавший Анну Франк и её семью, который не есть голандец₃, передавший их немцам и т. д.

Дополнения подробностями, которые я привёл к индексам выше, мы называем цепным индексированием, т. е. дальнейшим индексированием наших индексов дополнительными конкретизующими экстенсионализующими данными.

Как я сказал выше, эти различия приходится проводить тяжело, даже болезненно, однако, они имеют потенциал освободить всех нас – всех нас ныне живущих людей. За счёт этих различий мы можем освободиться (что ·не· легко) от отупляющей, цепенящей силы неограниченных, неоправданно широких классовых терминов. Мы сможем позволить себе больше не только свободы, но и справедливости.

В контексте обсуждения, применить подстрочный числовой индекс к имени существительному «немец» придётся, пожалуй, с самым большим трудом, однако, но и здесь невроязыковые и этические императивы могут привести нас тяжёлому до слёз признанию того, что немец₁, группенфюрер СС, не есть немец₂, член офицерского состава вермахта, который помог Марыле Йонас (польской пианистке еврейского происхождения) сбежать на Запад, и впоследствии в Бразилию, не есть немец₃, который просидел войну в комфортном равнодушии в Швейцарии.

Безусловно, слишком малому числу немцев удалось устоять перед культурной болезнью в лице нацистской Германии, и тем не менее, различия, которые мы ·можем· провести, ·следует· проводить. (В моём лексиконе «следует» я отношу к правомерной и необходимой оценке; ·свою· оценку, своё личное предпочтение я осознанно учитываю и утверждаю.) Я считаю, что не обременённые раздумьями (даже восторженные, азартные) ответы на ·всех· немцев как на душегубов в Освенциме представляют серьёзные ошибки в оценке аморального, безнравственного типа. Я утверждаю, что перед нами стоит долг рассмотреть немецкую культуру, которая произвела нацизм и Холокост. Нам также стоит научиться на этом опыте и наблюдать за немецким (как и своим) обществом на предмет проявлений нацистского типа. Как время-связующим, нам нельзя позволять себе (возможно) легкодоступные обвинения ‘немцев’ – ‘поляков’, ‘евреев’.

Сказанное до сих пор относится, ·mutatis mutandis·, к классовому термину «русский». Следует помнить, что миллионы русских и украинцев, полмиллиона цыган и других тоже стали жертвами Холокоста. Этим я не указываю на то, что евреям как группе не пришлось стать главной целью на уничтожение. Каждый бывший участник Польского подпольного государства, с которым я разговаривал, бывшие солдаты Армии Крайовой, связники правительства Польши в изгнании в Лондоне, десантировавшиеся в Польшу во время Второй мировой войны, выжившие из концлагерей, включая Освенцим – каждый до единого говорит, что условия были ужасными, чудовищными для всех. Однако, по их сообщениям, они были устойчиво хуже для евреев.
⬩»⬩

Давайте подведём итог моей лекции (и этой части глоссария) датированием стран-фигурантов нашего обсуждения – что тоже следует делать для поддержания адекватной оценки. Я вновь напомню читателю, что это ‘очевидно’ – но как часто мы игнорируем ‘очевидное’ и как редко мы усваиваем и применяем его.

Польша¹⁹³⁹, в которую вторглись на двух фронтах, ·не· есть Польша¹⁹⁴⁵, оккупированная Советами, ·не· есть Польша¹⁹⁷⁹ на момент создания «Солидарности», ·не· есть Польша¹⁹⁹⁴, демократическая, в борьбе за установление рыночной экономики и т. д.

Германия¹⁹³³⁻¹⁹⁴⁵ ·не· есть Германия¹⁹⁷⁰, принимающая восточную границу с Польшей, ·не· есть Германия¹⁹⁸⁹,объединённая, ·не· есть Германия¹⁹⁹⁴, где идут крупные протесты ·против· нео-нацизма и т. д.

Мы не можем строго аналогично продатировать «Израиль», потому что еврейского государства во время Холокоста не существовало. Тем не менее, нам стоит поучительно напомнить себе, что Израиль¹⁹⁴⁸ во время своего основания ·не· есть Израиль¹⁹⁶⁷ во время впечатляющей победы в Шестидневной войне, ·не· есть Израиль¹⁹⁹⁴, активно ведущий мирные переговоры и пересматривающий отношения со своими соседями и т. д.

Подобный процесс удастся применить и к «России». Читателям, которые, возможно, вложили много наивного марксизма и доброй воли в это направление за последние пятьдесят лет, я рекомендую выполнить это упражнение самостоятельно.

Так мы применяем два экстенсиональных приёма, разработанных для развития и поддержания экстенсионального ориентирования. Я применил их в рассмотрении самой ужасной человеческой трагедии этого века и, возможно ‘всех времён’. Я, однако, не сказал ‘всё’; даже не всё из того, что я могу сказать.

Сноски

1 —·— ⇧·Знание, неопределённость и храбрость: собрание письменных трудов Роберта П. Пулы·, Энглвуд, шт. Нью-Джерси: Институт Общей семантики, в печати. Как я указал в тексте, я раскрываю темы подробнее в «Общей-семантике Холокоста», чем делаю это здесь в качестве демонстрации применения экстенсиональных приёмов.

2 —·— ⇧Ежи Косинский, ·Отшельник с 69-й улицы: рабочие документы Норберта Коски·. New York: Seaver/Holt, 1988, с. 526n.

См. также высказывание Косинского в книге Стефана Корбонски ·Евреи и поляки во Вторую мировую войну· ⁅·The Jews and the Poles in World War Ⅱ·⁆. New York: Hippocrene Books, 1989, сс. 19–20. Я приведу часть:

⬩«⬩
… у меня польско-еврейская душа. Она сложилась веками еврейского присутствия в Польше и польской культуре, поэтому один аспект не отделить от другого. Только в Польше еврей получал шанс свободного духовного развития – этот факт я всегда подчёркиваю. Только там евреи могли строить собственную еврейскую культуру и одновременно с этим поддерживать связи с хозяевами….
Никакой другой народ не допустил бы национального и религиозного меньшинства в таком числе и в таком противоречии Новому Завету. Моих родителей и меня спасали поляки; меня прятали и перевозили из одного места в другое, невзирая на то, как я выглядел!…
Евреи создали в Польше еврейский язык, хасидскую культуру, свои собственные мессианизм и философию, которыми внесли вклад в еврейское государство (Израиль) благодаря Бунду.
⬩»⬩

С описанием подготовки и вооружения бундовцев и сионистов полькой армией в период с 1936 по 1939 годы можно ознакомиться в книге Лоренса Уайнбаума ⁅Lawrence Weinbaum⁆ ·A Marriage of Convenience: The New Zionist Organization and the Polish Government, 1936–1939·. New York and Boulder: East European Monographs and Columbia University Press, 1993.

Стоит также ознакомиться с анализом опыта Косински в условиях Холокоста, который представил Марк Хоторн ⁅Mark Hawthorne⁆ в статье “Disguise in Jerzy Kosinski Novels” журнала ·The Polish Review·, Том ⅩⅩⅩⅦ, № 3, 1993, сс. 311–329.
Цитату Филипа Фридмана я привожу из его книги ·Roads to Extinction: Essays on the Holocaust·. New York: Crown Publishers, 1957.

О польско/еврейских отношениях до, во время и с окончания Холокоста написали и продолжают писать обширную библиотеку работ. В собрании своих работ я приведу главу со списком тех, которые я изучил.

3 —·— ⇧Ричард Лукас ⁅Richard Lukas⁆, ·Forgotten Holocaust: The Poles Under German Occupation, 1939–1944·. Lexington: The University Press of Kentucky, 1986. New York: Hippocrene Books (издание в мягком переплёте), 1990, с. 150 в обоих изданиях.

Число людей, оказывавших помощь евреям, которые выжили, составляло гораздо больше. Эммануэль Рингельблюм, известный диарист варшавского гетто, оценил, что в одной только Варшаве евреям помогали от 40.000 до 60.000 поляков. По его же оценкам, число по всей стране составляло от 1 до 3 миллионов человек.

4 —·— ⇧Чеслав Милош, ·Нобелевская лекция·. New York: Farrar Straus Giroux, 1980, с. 15 (на английском), с. 43 (на польском).

Разгромное описание и анализ этих исторических пересмотров с французской точки зрения произвёл Пьер Видаль-Наке – ·Assassins of Memory: Essays on the Denial of the Holocaust·. Перевод Джефри Мелмана. New York: Columbia University Press, 1992. Видаль-Наке сообщает (с. 2):

⬩«⬩
Ни в Сорбонне, ни в национальной библиотеке никто не может найти документов с основными данными по Освенциму….
⬩»⬩

5 —·— ⇧Allen Paul, ·Katyn: The Untold Story of Stalin’s Polish Massacre· ⁅·Катынь, не рассказанная история польской бойни Сталина·⁆. New York: Charles Scribner’s Sons, 1991, с. 70.

На деле эту историю рассказывали много до этого, но описания Пола представляют самые свежие исследования на английском языке и включают признание Михаилом Горбачёвым ответственности Советского Союза и передачу связанных документов польским властям в 1990 году.

6 —·— ⇧Большинство цитат приводит Питер Вирек в книге ·Meta-Politics: The Roots of the Nazi Mind·. New York: Knopf. Revised edition, Capricorn Books, 1961.
Другие цитаты и источники см. в статье Станислава Баск-Моствина и Роберта Пулы «Хронология холокоста в оккупированной Германией Польше» ⁅“A Chronology of the Holocaust in German-Occupied Poland”⁆ (16 сс.) в журнале ·Dialogus·, Том 1, № 1, 1981, Чикаго: Polish American Congress Charitable Foundation. Статью можно получить у Станислава Баск-Моствина по адресу 1300 Malvern Avenue, Baltimore, MD, 21204.

На момент её написания Станислав Баск-Моствин занимал должность председателя общества польско-еврейского диалога в Америке Северо-американского исследовательского центра по польским отношениям (Studium). Оба автора давно принимают активное участие в еврейско/польском диалоге в Америке и за границей.

Коржибски чётко понимал, что его формулировки стали результатом деятельности его нервной системы на-дату-в-среде. В этой статье я хочу рассмотреть особенности его даты-среды ⁅‘времени’ и ‘места’⁆, позволившей разработать его уникальную систему.

1920-е годы во многом представляли собой интеллектуальный мир, сильно отличный от сегодняшнего, и только самые старшие члены аудитории помнят его из первых рук. Я, в своём случае, ходил в небольшой колледж в штате Айова, где занимал себя попытками вырваться из окружавшего меня баптистского фундаментализма. Позднее я занимался выпускными проектами, попутно преподавая английский для первых курсов. В то время я смотрел на преобладающие течения незрело. Ко времени, когда я в 1932 году устроился научным сотрудником в Университет Чикаго, я смог увидеть 1920-е в свете предшествующих лет. За несколько минут, отведённых под эту презентацию, я смогу обсудить то множество течений только поверхностно, но постараюсь широкими контурами воссоздать условия, в которых оказался Коржибски.

Большинство американцев не испытали тяжёлый удар Первой мировой войны, который пришёлся на Европу. Коржибски испытал поражение на восточном фронте и составляющие его разрушения в Польше и частях России. Воспоминания об этом он взял с собой, когда русская армия направила его в Канаду и США в декабре 1915 года, контролировать выполнение распоряжений по артиллерийскому снабжению. В хаосе периода окончания войны он не прекращал себя спрашивать:

⬩‹⬩
Как это можно было предотвратить?
⬩›⬩

Конечно, он привёз с собой польский опыт исследований в инженерии и математики, но до тридцати восьми лет оставался наблюдателем и не брался формулировать. Однако далее начался удивительный период творчества, пиковавший публикацией ·Зрелости человечности· в 1921 году. Его формулировки энерго⁅химио⁆-связывания, пространство-связывания и время-связывания стали результатом его сильной мотивации выяснить, что очеловечивает человека.

В Америке он вдохнул новый воздух, который поспособствовал высвобождению его потенциала. Американский опыт открытия границ и заполнения нового континента привёл к прагматическим перспективам. В философии это запечатлел Уильям Джеймс в своих работах о «прагматизме», которые пользовались дурной славой в Европе. Эти новые перспективы отразились в работе Коржибски акцентом на экстенсиональности. Американский этос подошёл развитию Коржибски. Он обнаружил, что новый для него английский язык оказался родственным его выражению. Он говорил, что английский понадобился ему до того, как он смог построить свои формулировки.

Среди движений 1920-х годов, оказавших на Коржибски влияние, стоит вспомнить почти забытое сегодня «технократическое движение». Мы видим это влияние в подзаголовке ⁅1-го издания⁆ ·Зрелости человечности·: ·наука и искусство Человеческой инженерии·. Он гордился своей инженерной подготовкой и подходом, и посещал встречи группу со схожими интересами, которую возглавлял Вальтер Поляков. Они организовали «Время-связующий клуб» для обсуждений и критики.

Коржибски определил «Человеческую инженерию», сказав:

⬩«⬩
Под „Человеческой инженерией“ я имею в виду науку и искусство направления энергий и способностей людей на развитие человеческого блага.
⬩»⬩

Этот термин, по мере его передачи из уст в уста, утратил ценность и обзавёлся манипулятивной коннотацией. Он не хотел навязывать людям то, что «было для них лучше» и в свете заслуженно сомнительной репутации «человеческой инженерии» полностью прекратил употреблять этот термин с середины 1920-х. Понятие заметно опустело в свете его новых наработок и озарений. Коржибски зрел и подходил всё ближе к осознанию того, что зрело в сфере философии и научной теории.

Вызовы той поры в 1923 году хорошо выразил Джордж Сантаяна в предисловии своей книги ·Скептицизм и животная вера·:

⬩«⬩
Сейчас в натуральной и математической философии зреет что-то значительное и, по-видимому, подходит время для новой системы познания природы, сколько изобретательной, столько широко охватывающей, какую мы не знали с ранних греческих времён. Возможно, вскоре мы все уверуем в истинную космологию, сравнимую с Гераклитовой, Пифагоровой или Демокритовой. … Однако то, что мы имеем сегодня, выглядит настолько неопределённым, неясным и спутанным бестолковой философией, что не можем отличить разумное от дурного.
⬩»⬩

Коржибски распознал необходимость свести эти течения в единое целое – в согласованную систему. В этом ему помогли многие дисциплины.

Выработка теорий Эйнштейна тогда ещё не подоспела. Понятия структуры ‘материи’ (которую Коржибски всегда обособлял кавычками) пересматривались, и даже Эйнштейн озадачился новыми квантовыми теориями. Перед самой отправкой ·Науки и здравомыслия· в печать, он добавил сноску о многообещающей работе Макса Борна.

У физиологов та пора выдалась не менее революционной. Эксперименты Павлова в России, наряду с работой доктора Хорсли Ганта установили новую основу для оценки человеческого действия с учётом условного рефлекса. Неврологи и биологи особенно, такие как Джадсон Хэрик и Жак Лёб выявили много нового.

Коржибски считал коллоидную химию очень важной. Я помню своё недоумение, когда на своём первом семинаре в 1941 году я услышал, как Коржибски подчёркивал коллоидное поведение, потому что пришёл, ожидая, что мне расскажут о проблемах языка. Коржибски, однако, копал в глубь природы ‘жизни’, и исследования коллоидов Джерома Александера и других послужили фундаментом для построения объяснений. Коржибски бы обрадовался недавними результатами исследований ДНК.

Другие революции шли в формальной математической философии. Он ассимилировал основу работы Рассела и Уайтхеда из их книги ·Principia Mathematica· ⁅·Начала математики·⁆ и в дальнейшем испытал влияние Витгенштейна, у которого он взял и понёс дальше понятие несказуемогоⁱ, представленное в ·Логико-философском трактате·.

Его хороший друг Кассий Дж. Кайзер, профессор математики в Колумбийском университете, стал почти сотрудником в ранней работе Коржибски. Коржибски поддерживал связь с польской школой формалистов и даже возвращался в Варшаву в 1929 году, чтобы посетить Съезд математиков славянских стран. Его переписка с Артуром Ф. Бэнтли, который писал свой ·Лингвистический Анализ Математики· ⁅·Linguistic Analysis of Mathematics·⁆ одновременно с тем, как Коржибски работал над ·Наукой и здравомыслием·, показывает, что они оба работали над сложными, основательными проблемами.

Коржибски пытался внедрить математические теории в экстенсиональную систему, из-за чего впоследствии оказался в несогласии с большинством математиков, предпочитавших считать, что математика занимает свой автономный домен. Лишь несколько мыслителей, таких как Эрик Тэмпл Бэл, Кассий Кайзер и Леонард Блумфилд поддерживали его.

Коржибски в некоторой мере вдохновился работой Освальда Шпенглера ·Закат Западного мира·, впервые опубликованной в Германии в 1918 году и изданной в переводе на английский в 1926 году. Наработки «метода сравнительной морфологии мировой истории», в котором подчёркивались аналогические структурные отношения, Коржибски пришлось усваивать с трудом. Он назвал их «уникальной и поразительной работой» с «с необычным научным подходом и широким охватом».

Другим влиянием, поспособствовавшим формулировкам Коржибски, стал значительный прогресс в психотерапии и психиатрии. Он критически отозвался о Фрейде, написав о нём следующее:

⬩«⬩
В 1933 году работу Фрейда широко принимают как важную и много говорящую, однако, дальнейшие эксперименты многих исследователей и практиков показали, что фрейдовские формулировки не отличаются той исключительностью, которую им приписывают.
⬩»⬩

Основное влияние он испытал в 1925 и 1926 годах в ходе исследования в Больнице святой Элизабэт в Вашингтоне под методическим руководством доктора Уильяма Алансона Уайта. Он изучал пациентов, участвовал во встречах персонала и проводил длительные обсуждения с врачами, такими как Хэри Стэк Саливан. Лекции, которые он провёл на собраниях двух психиатрических сообществ, удостоили печати.

Самым проблематичным влиянием, или скорее давлением, 1920-х годов стало возможное влияние движения бихевиористов. Бихевиористы пользовались дурной славой за свою недоброжелательность и упрощенство, особенно характерные для провозглашений Джона Б. Уотсона, поэтому Коржибски держался от них строго в стороне. Тем не менее, они поспособствовали мыслительной сфере того десятилетия. Они проложили путь к принятию единого поля, монизма, отрицания дуализма тела/разума. Коржибски назвал это ·не-элементализмом·, который стал одной из его важнейших формулировок.

Это представляет то, что не так давно стало известно как «смена парадигмы». Понятие парадигм в 1962 году представил Томас Кун в своей книге ·Структура научных революций·, которое пересмотрел во втором издании 1970 года. Это понятие привлекло внимание многих философских кругов. Он представил точку зрения, согласно которой научный метод движется вперёд не только обычным накопительным процессом, но и, важнее, скачками от смены базовых положений. Лучшим примером он привёл коперниковскую революцию.

Я нахожу удивительным то, что Коржибски представил в точности эту точку зрения за двадцать лет до Куна, но тогда философы её проигнорировали. В 1942 году в Предисловии к Монографиям Ⅲ этот процесс ⁅Коржибски и Кендиг⁆ подали как необходимость в смене положений. Диаграмму ⁅логической судьбы⁆ изображали на обложках журнала ·General Semantics Bulletin· многие годы. Коржибски отметил, что Постулат₁ ведёт к Теореме₁, а Постулат₂ к Теореме₂, но многие люди пытаются перейти прямо от Постулата₁ к Теореме₂, что не работает, потому что постулаты необходимо менять.

По Куну, со времён Декарта, умершего в 1650 году, случилось две великих смены парадигм. Я бы предпочёл слово «революция»; Куну, в связи с нападками его товарищей философов, пришлось до ущерба ограничить своё применение слова «парадигма».

Первой великой пост-декартовой научной революцией стало становление эмпирического взгляда в середине ⅩⅨ века – сначала в геологии, затем в биологии и особенно в находках Дарвина. Пришло осознание, что первым необходимым шагом в науке следует делать сбор данных. Это привело к ниспровержению «рационализма» в его техническом смысле и к подрыву доверия к «разуму». В науке до этого человеческие выводы считались первичными.

Вторая великая революция, или смена парадигмы, случилась в первые десятилетия ⅩⅩ века в свете теории относительности и новых психологий; она привела к принятию единого поля и к отрицанию дуализма. «Не-элементализм» Коржибски отражает эту революцию. Формулировки Коржибски сохранили разумность, потому что он произвёл их, когда эти научные революции уже состоялись.

В 1920-е годы на Коржибски в разных степенях оказали влияние и другие достойные упоминания фигуры. Книга Чарлза Огдена и Айвора Ричардса ·The Meaning of Meaning· ⁅·Значение значения·⁆, опубликованная в 1923 году, вызвала некоторые волнения, но стояла на настолько неразумных неврологических основаниях, что Коржибски нашёл её слишком ограниченной.

В эту пору также начало свой ход «гуманистическое движение», выпустив «Манифест» в 1933 году. Коржибски оценил его слишком поверхностным, слишком недисциплинированным и требующим основательного пересмотра. Среди представителей той группы, по-видимому, только Оливер Райзер хорошо разбирался в научных вопросах.

Разработка действительно научной лингвистики шла одновременно с разработкой Общей семантики, но не в удобное для Коржибски время, чтобы ей воспользоваться. Я прочесал библиографию ·Науки и здравомыслия· в поисках книг о языке – около шести из списка; лучшие из доступных на то время, но ни одна из них особо не помогла бы. Лингвистика тогда ещё не стала наукой. Коржибски обоснованно написал:

⬩«⬩
Мы много и туманно рассуждаем о ‘структуре’ языка, но научной работы в этой области проделали очень мало.
⬩»⬩

Коржибски чувствовал этот недостаток, и за недавние десятилетия его восполнили своей работой многие лингвисты.

Антрополингвисты взялись за исследования незадолго до того как Коржибски произвёл свои формулировки; ему бы помогло узнать больше о Франце Боасе, особенно ознакомиться с его работами о языке. Коржибски также, к сожалению, не знал о книге 1921 года Эдуарда Сэпира ·Язык·.

Исследования языка достигли достаточного научного уровня развития к 1925 году; появилось Американское лингвистическое сообщество. На передовой формирования новых перспектив работал Леонард Блумфилд со своей основательной работой ·Язык·, опубликованной в год публикации ·Науки и здравомыслия· – 1933. Со своей приверженностью физикализму он встал в один ряд с Коржибски и его не-элементализмом, а его лингвистика по-прежнему подкрепляет точку зрения Коржибски.

В Англии выдающийся лингвист Джон Фёрс разработал теории в полной гармонии с ориентированием Коржибски.

Со впечатляющей работой французского лингвиста Фердинанда де Соссюра Коржибски ознакомиться не смог в силу её своеобразной истории. К своей смерти в 1913 году де Соссюр дал насколько курсов лекций, которые впоследствии собирали для публикации по конспектам его студентов. Важность этих лекций смогли оценить лишь спустя длительное время.

Другой влиятельный лингвист не начал свою деятельность до середины 1930-х годов – Бенджамин Ли Уорф. Он получил известность за разработку идеи о том, что язык носителя определяет его восприятие мира. Мы, однако, находим явные и неявные выражения этого взгляда в ·Науке и здравомыслии·. В разделе ⬦О структуре⬦ Коржибски написал:

⬩«⬩
… мы неосознанно приписываем миру структуру языка, которым пользуемся.
⬩»⬩
с. 60

Ещё чётче он выразил это в высказывании несколькими абзацами ниже:

⬩«⬩
Мы не осознаём масштабы и силу влияния структуры привычного нам языка. Без преувеличений, она порабощает нас посредством механизма ·с.р.· (·семантических реакций·). Мы неосознанно впитываем её и ·автоматически проецируем· на мир вокруг нас.
⬩»⬩
с. 90

Эту толковую лингвистическую доктрину Коржибски выработал без помощи Сэпира или Уорфа.

Взглянув на множество интеллектуальных течений, которые боролись за внимание после 1915 года и особенно во второй половине 1920-х годов, – в период, ставший для Коржибски творческим – мы видим, какими путями любознательный разум, как у Коржибски, мог побудиться к попытке синтезировать связную систему. Я лишь едва коснулся многообразия вкладов, с которыми он имел возможность работать.

Однако тему этой встречи мы обозначили «Наследия и инновации», и я бы хотел отметить то, что нахожу у Коржибски, но не нахожу ни у кого до него – инновации, которые он произвёл.

Наиболее выдающимся видится его смелое, прямое отрицание того, что часто называют первым законом мысли Аристотеля – «А есть А». Принцип не-тождества, как его назвал Коржибски, оказался настолько революционным, что большинство мыслителей до сих пор до него не дошли. Он даёт возможность принять точку зрения Гераклита – о том, что мы испытываем постоянный ток перемен.

Второй значительной инновацией у Коржибски я нахожу то, что он включил в структуру научной системы осознанность того, что интеллектуального понимания не хватает, и что его следует дополнять или внедрять дальнейшими преобразованиями в нервной системе в целях воздействия на поведенческие сценарии ⁅привычки и т. д.⁆. В этом мы идём не против интеллекта, а к осознанности того, что строгого, “остро заточенного” интеллектуализма не хватает. Распознав это, Коржибски добавил в свои разработки то, что назвал семантической релаксацией, и подчёркивал необходимость реструктуризации личности в дальнейшем на Институтских семинарах.

Включение этого аспекта обучения Общей семантике (которое позволило называть её дисциплиной в полном смысле) обратило некоторых людей против неё, потому что в академическом мире бытует твёрдое предубеждение против того чтобы что-то «делать». Это считают «недостойным». Однако с каким бы неодобрением к этому ни относились, просвещённые люди захотят серьёзно взяться за пересмотр своих поведенческих сценариев по ориентирам, оставленным в Общей семантике.

Коржибски не оценивал свою систему как окончательный результат. Он рассчитывал, что ей на смену разработают другие не-аристотелевы системы. Пока этого не случилось, но учитывая открытость и отсутствие ограничений, это остаётся возможным. Шаги развития во многих научных дисциплинах – в физике, космологии, генетике, неврологии, лингвистике, семиотике и ещё в стольких других – накопительно подкрепили формулировки, которые Коржибски произвёл в конце 1920-х годов и которыми поделился в 1933.

Проверить, так это или нет, составляет бессрочное предприятие, в котором может поучаствовать каждый из нас. Те, кто не работают над теоретическими аспектами Общей семантики, могут применять её к повседневной жизни. Со временем такие применения окажутся важнее остального.

Сноски

ⅰ · ⇧ the unsayable – дословно «то, что невозможно сказать».

Ⱉ ·Зрелость человечности·, 2-е издание, А. Коржибски

КАССИЙ ДЖЕКСОН КАЙЗЕР
ЛЕКЦИЯ ⅩⅩ
из книги
⬩МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ⬩¹
1922
КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕКА КОРЖИБСКИ

⬩ЛЕКЦИЯ ⅩⅩ⬩
Концепция Человека Коржибски²

ЧТО ОЗНАЧАЕТ ВРЕМЯ-СВЯЗЫВАНИЕ — РАЗМЕРНОСТЬ И МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ ЛОГИЧЕСКИХ ТИПОВ — ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЗАКОН ЦИВИЛИЗАЦИИ КАК РАСТУЩАЯ ЭКСПОНЕНЦИАЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ ВРЕМЕНИ — ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЭТИКА КАК ВРЕМЯ-СВЯЗУЮЩАЯ ЭТИКА, НЕЖЕЛИ ПРОСТРАНСТВО-СВЯЗУЮЩАЯ ЭТИКА ЖИВОТНЫХ.

Несколько лет назад наши жизни окружила цивилизация настолько богатая и удобная в многообразии аспектов, настолько вездесущая и переплетённая со всей нашей средой, что мы о ней не задумывались, а привычно принимали как данное, как мы это делаем с великими дарами Природы – с землёй и морем, светом, небом и воздухом. Мы едва ли осознавали, что Цивилизация буквально представляет собой результат человеческого труда и ·времени·. Мы не думали глубоко о принципах её происхождения и не брались основательно искать законы её развития. Нас не учили размышлять о том, что мы – те, кто пользуется ей – не произвели её и не заслужили её блага. Мы не уяснили, что принимаем её практически полностью как дар времени и труда ушедших поколений. Мы не научились испытывать важнейшую ответственность за это великое наследие, которую несём как потомки умерших и как предки ещё не рождённых. Мы родились посреди великой цивилизации, жили, размножались в ней и благодаря ей как бабочки в цветочном саду, если не сказать «как личинки в куске сыра».

С тех пор настали перемены. Первая мировая война, грубо, но действенно, пробудила нас. Теперь всюду мужчины и женщины размышляют как не размышляли никогда о положении дел, потому что знают, что иного способа решить проблемы, одолевшие мир, нет. Они также узнали, что больше остального имеет значение Человек, в связи с чем те мужчины и женщины повсеместно задают вопросы именно о Человеке: вопросы этики, социальных организаций, образования, экономики, философии, промышленных методов, политики и управления. Эти вопросы ведут к любопытным результатам: к тревожным доктринам, пугающим предложениям; мы склонны называть их радикальными, революционными, красными.

Действительно мы размышляем слишком радикально?

Этот вопрос заставил бы Платона улыбнуться – Платона, который видел, как его уважаемому учителю желали смерти за радикальную критику. Нет; в должном смысле этого весьма опошленного термина, мы размышляем недостаточно радикально. Мы охотно задаём множество разных вопросов, но не углубляемся в них. Мы делаем это пристрастно и смело, но поверхностно. Если бы мы делали это глубоко, то не смогли бы не спросить о том, о чём спросить не смогли:

Что очеловечивает людей?
Какое место занимает человеческое существо в иерархии жизни этого мира?
Что ·есть· Человек?

Я называл этот вопрос фундаментальным, и он действительно фундаментален, – мы придаём высшую важность правильному ответу – потому что ясно видим по указанию на факт, что характер человеческой истории, человеческого поведения и всех человеческих организаций зависит от того, что человек ·есть· и в равной или большей мере от того, что мы люди ·думаем·, человек есть.

Почему же тогда мы не задали этот вопрос?

Несомненно, потому что мы осознанно или неосознанно принимали как данное то, что всегда знали ответ.

Зачем спрашивать, когда мы уверены, что знаем?

А знаем ли мы?
Оправдано ли предполагаем, что знаем?
Действительно ли мы знали и знаем ли сейчас, в чём заключается особенность человеческого класса жизни?
Знаем ли мы критически, что мы, человеческие представители, на деле собой представляем?

Здесь необходимо прояснить, о каком знании мы говорим. Существует инстинктивное знание – прямое внутреннее знание, происходящее инстинктивно. Такое знание мы имеем в виду, когда говорим, что знаем, как шевелить руками, или что рыба знает, как плавать, или птица знает, как летать. Я не сомневаюсь, что в этом смысле знания мы знаем, что есть человек. Подобным знанием рыба знает, что есть рыбы, а птица знает, что есть птицы.

Существует, однако, другое знание – научное; знание об объектах посредством их анализа; объективное знание по концепциям ⁅представлениям⁆; концептуальное знание об объектах. Такое знание мы имеем в виду, когда говорим, что знаем или не знаем, что есть растение, или что есть число.

Мы не предполагаем, что рыба обладает знаниями такого толка. Мы не предполагаем, что птица может составить правильную, или вообще какую-либо, концепцию того, что есть птица. Мы говорим о концепциях, и вопрос по теме у нас следующий:

Есть ли у нас, людей, правильная концепция Человека?

Если есть, то мы разумно можем предположить, что унаследовали её, потому что такая важная вещь – если она появилась в наше время – стала бы серьёзным открытием, несомненно, давшем о себе услышать. Если у нас есть правильная концепция человека, она бы снизошла на нас вплетённой в наши унаследованные и впитанные из общей атмосферы мнения.

Если мы обнаружим, что никогда не составляли правильной концепции человека, нам не стоит сильно удивляться, потому что трудность такой задачи представляется уникальной. Человек здесь оказывается как познающим, так и познаваемым. Для того чтобы вывести правильную концепцию того, что есть объект, познающему придётся себя объективировать.

Говоря с перспективы нашего времени о том, что мы не задавали этого важного вопроса, я укажу на одно важное исключение – насколько я знаю, единственное существующее.³ Я говорю о графе Альфреде Коржибски, польском инженере. В своей эпохальной книге (·Зрелость человечности, наука и искусство Человеческой инженерии·⁴) он не только вынес вопрос на обсуждение, но и предложил ответ, заслуживающий серьёзного внимания любого серьёзно настроенного студента, независимо от его области исследований. В этой лекции я ставлю цель представить этот ответ и рассмотреть его с помощью теории логических типов, теории классов и близкого автору понятия «измерений».

Я скажу сразу, что вдумчивому читателю следует подготовиться, чтобы совладать с центральной ·концепцией· – концепцией, роль которой среди других идей в этой работе я могу сравнить с таковой солнца в солнечной системе. Поэтому читатели этой книги – как любой другой, написанной вокруг центральной концепции – скорее всего окажутся в одном из трёх взаимоисключающих классов:

Ⅰ · Класс тех, кто ·упускают· центральную концепцию – как один мой знакомый просвещённый историк – не от недостатка благожелательности, а из-за нехватки навыков концептуального мышления, кроме тех, которыми владеет большинство.

Ⅱ · Класс тех, кто, ·по-видимому·, схватывают центральную концепцию, после чего своеобразием своего разговора демонстрируют, что её не ухватили, а в лучшем случае зацепили из неё несколько слов. Интеллектуально такие читатели напоминают знакомый нам тип студента, который «заваливает» экзамен по математике, но может кое как со второй попытки пересдать, поэтому после дополнительных занятий ему разрешают попробовать ещё раз.

Ⅲ · Класс тех, кто хорошо понимают центральную концепцию и, поразмышляв над ней, видят яснее и яснее широченный охват её подоплёк. Если бы не этот класс, в мире бы не существовало ни науки, ни настоящей философии.

Представители двух других классов не осознают, что занимаются попросту болтовнёй. К таким людям правомерно применимы формулировки школы «бихевиористов», потому что в психологии классов Ⅰ и Ⅱ глава «Мыслительные процессы» не требуется – хватит главы о «Языковой привычке».

В чём заключается эта центральная концепция?
В чём заключается концепция Человека Коржибски?

Я хочу представить её настолько ясно, насколько могу. В этой концепции мы определяем человека с точки зрения Времени. «Человечество», – говорит автор, – «представляет собой ·время-связующий· класс жизни».

Что он имеет в виду под этими словами?
Что он имеет в виду под «время-связыванием» или «связыванием времени»?

Значение – поистине эпохальное – станет яснее. Нам стоит немного поразмыслить, чтобы к этому подготовиться.

Давным давно на Земле появились – неважно как – первые представители человечества.

В каких условиях они существовали?

Чтобы это представить, потребуется применить воображение. Знаниями – в смысле, в котором мы, люди, употребляем этот термин – они не обладали совсем. У них не было ни науки, ни философии, ни ремёсел, ни религии. Они не знали, что собой представляли и где находились. Они ничего не знали о прошлом, потому что не прошли никакую историю и не нажили традиций. Они не умели прогнозировать будущее, потому что ничего не знали о законах природы. У них не было капитала, – материального или духовного блага – не было наследия, созданного временем и трудом ушедших поколений. Они жили без инструментов, без прецедентов, без заветов, без речи и без какого-либо света человеческого опыта. Их невежество – при том, как мы понимаем этот термин – близилось к абсолютному.

И тем не менее, в сравнении со зверями, они представляли собой чудеса гения, потому что им удалось осуществить самое удивительное на нашей Земле – они ·привели в действие· творческое движение, которое их далёкие потомки называют цивилизацией.

Как?
В чём секрет?
Вы когда-нибудь пытались выяснить?

Секрет состоит в том, что наши похожие на животных предки стали существами ·нового вида· в мире. Нового за счёт своего странного дара – странной новой ·энергии·, которая действует в мире сегодня.

Что это?

Мы знаем частично благодаря её эффектам и частично, потому что ощущаем её внутри себя. Все мы, люди, Человеческие представители, обладаем ей в какой-то мере. Этой энергией мы изобретаем – производим инструменты, идеи, учреждения и доктрины. Этой же энергией мы по изобретению критикуем, после чего снова изобретаем, только ·лучше·, чем совершенствуемся от одного творения к другому без конца. Поразмыслите и поразмыслите снова над значимостью этих простых слов:

изобретаем; по изобретению критикуем; снова изобретаем, но лучше; тем совершенствуемся творческой деятельностью от одной вехи к другой без конца.

Они звучат знакомо, но какой смысл мы им придаём?

Здесь обязательно следует прерваться, уединиться и в тишине глубоко подумать над их значением. Эти слова не описывают жизнь зверей. Они характеризуют Человека.

Мы говорим об особенной, ·цивилизующей·, странной, знакомой энергии, которая делает возможным и действительным великое творческое движение, которое мы называем человеческим ·Прогрессом·, о коем говорим постоянно, но не думаем почти никогда. Нам следует рассмотреть её внимательнее – обнажить её характерное отношение ко Времени, потому её отношение ко Времени – это отношение Времени к жизни, характерной для Человека.

Сравните представителя животного мира, например, бобра, с представителем человека. Рассмотрите их достижения и способы таковых. Бобр строит плотину, человек строит мост или приходит к научному открытию, например аналитической геометрии, печати, законам движения небесных тел или атомному строению материи. Эти два достижения – одно бобра, другое человека – представляют собой следствия трёх факторов: времени, труда и сырого материала, где последний означает, в случае чисто научного достижения, данные чувств, из которых наука выросла. Оба достижения ·выживают·, что может длиться некоторое время – как в случае плотины или моста – или одно из них может выживать вечно – как в случае научного открытия.

Что происходит в следующем поколении?

Следующий бобр начинает там, где начинал его предшественник и заканчивает там, где он закончил – плотина остаётся плотиной, едва отличимой от старой. Старая плотина, тем временем, остаётся там, где следующий бобр может увидеть, поразмышлять над ней и улучшить, но она не вызывает у него никаких импульсов изобретательности или творческих порывов; улучшений – прогресса – не следует.

Почему нет?

Ответ очевиден: бобровый «разум» работает ·так·, ·что· наличие достижения прошлого ·не способствует· его способности достигать. Время следующего бобра пересекается частично или полностью со временем его предшественника. Прежнее время присутствует как неотъемлемый фактор прежней плотины, но этот фактор прежнего времени, невзирая на своё присутствие, подобно мёртвому капиталу ·ничего не производит·.

Вот так «разум» бобра – ·животный· разум – относится ко времени.

А как обстоят дела у следующего ·человека·?
Что ·он делает·?

То, что он делает, зависит, конечно, от достижений его предшественника. Если предшественник построил мост, последователь строит мост лучше или изобретает судно. Если предшественник разработал аналитическую геометрию, последователь расширяет её или изобретает математический анализ. Если предшественник изобрёл печать, последователь изобретает книгопечатный станок. Если предшественник выявил законы движения небесных тел, последователь выводит закон притяжения. Если предшественник открывает атомное строение материи, последователь открывает электронное строение атома.

Так идёт знакомая нам история – ·совершенствование· старого, ·изобретение· нового – ·Прогресс·.

Каким образом?

Ответ, вновь, очевиден: разум человека, в отличие от животного «разума», работает ·так·, ·что· достижения прошлого ·способствуют· его способности достигать. Как в случае бобра, так и человека, время последователя пересекается со временем предшественника, потому что последнее продолжает присутствовать как неотъемлемый фактор прежнего достижения, которое выживает. Однако – и в этом суть – в случае человека, в отличие от бобра, фактор прежнего ·времени· не просто присутствует – он ·работает·. Он не существует как мёртвый капитал, который не приносит накопительной пользы и, в конечном счёте, увядает. Этот капитал живёт, приносит пользу, которая постоянно накапливается растущими темпами. Растёт благо – материальное и духовное; не только физические удобства, а инструменты возможностей, понимания, разума, знаний и навыков, прекрасных искусств, науки, философии, мудрости, свободы – одним словом, Цивилизации.

Этот великий процесс, – в котором действует какая-то пока непонятная нам изощрённая алхимия – за счёт которого фактор ·времени·, воплощённый в осуществлениях, постоянно и по нарастающей способствует потенциалу достижений человеческого разума; процесс, которым таинственное Время непрерывно и по нарастающей множит цивилизующую энергию мира; процесс, в связи с которым эволюция цивилизации зависит от спирального накопления времени – этот грандиозный процесс Коржибски обозначает термином «время-связывание».

Я продолжу пользоваться этим термином часто в этом обсуждении, поэтому рекомендую задержать внимание на его значении, как я его привёл, до тех пор пока вы его чётко не уясните. Время-связующую способность мы видим не только как уникально человеческую, но и, среди его других отличительных признаков, вне всякого сравнения, как самую значимую. Именно поэтому автор ·определяет· человечество как «время-связующий класс жизни».

Так Коржибски отвечает на важнейший из всех вопрос:

Что есть Человек?

Не забывайте, что мы здесь имеем дело с ·концепцией·, и что по ней мы определяем человека тем, в каком отношении он состоит со временем. Называя это отношение характерно человеческим, я имею в виду, что среди классов жизни в нём состоит человек и только человек. Животные в нём не состоят или, если и состоят и обладают за счёт него время-связующими способностями, то реализуют его в настолько малозначительной степени, что мы можем им пренебречь, как математики пренебрегают инфинитезимальными высоких порядков.

К такому ответу мир не привык.

Если последовать мысли прошедших веков или философиям, царствующим в наше время, к какому ответу мы придём?

К одному или другому:

1 · К ·зоологическому· ответу – человек есть животное; разновидность животного, ·bête humaine· ⁅зверь в человеческом обличии⁆.
2 · К ·мифологическому· ответу – человек есть таинственное сочетание или ·единство· животного (чего-то естественного) с чем-то «сверхъестественным».

Такие две концепции конкурируют в мире сегодня. Некоторые из нас придерживаются первой, некоторые второй, и некоторые, несомненно, придерживаются обеих, потому что, их несовместимость не мешает им крепко усваиваться в одном мозге.

Концепция человека Коржибски верна и важна – всецело верна и неизмеримо важна. Поразмыслив над ней, я не нашёл причин в этом сомневаться. Автор, однако, не довольствуется одним лишь представлением этой концепции, а идёт значительно дальше. Он открыто отвергает зоологическую концепцию и её векового конкурента мифологическую концепцию, высказываясь против них как ложных по фактам и зловредных по своим эффектам.

Почему ложных?
В чём?

Давайте сначала разберёмся с зоологической или биологической концепцией.

Природные явления следует постигать и определять согласно фактам, выявленным наблюдениями и анализом. Автор рассматривает явления, которые называет классами жизни мира: растения, животные и люди. Он задаёт вопрос:

Какие значимые факты мы у них наблюдаем; какие самые заметные отношения, отличительные признаки, положительные и отрицательные?

На него он даёт следующий ответ:

Растения больше всего положительно выдаются своей способностью «связывать» базовые энергии мира – вбирать, преобразовывать и усваивать энергии солнца, почвы, воды и воздуха. У них, однако, отсутствует ·автономная· способность передвигаться в пространстве, что мы относим к отрицательному признаку растений. Растения мы называем химио-связующим классом жизни. В этом ·названии· подразумевается только положительный признак, но следует обязательно учесть, что ·определение· класса основывается на положительном и отрицательном признаках вместе.

Как обстоят дела у животных?

Они, как растения, вбирают, преобразуют и усваивают базовые энергии солнца, почвы, воды и воздуха, принимая их значительной частью уже преобразованными растениями. Однако эта способность животных связывать базовые энергии – положительный из двух отличительный признак растений – не служит ·определяющим· признаком животных. ·Положительный· определяющий признак животных мы видим в их автономной способности передвигаться⁵ в пространстве, – ползать, бегать, летать, плавать – которая позволяет им освобождать одно место, чтобы занять другое, за счёт чего собирать природные плоды разных местностей. Этот положительный признак составляет отношение животных к ·пространству·. Их отношение ко ·времени· мы относим к отрицательным признакам – у животных отсутствует способность связывать время. По положительному признаку мы называем животных пространство-связующим классом жизни, но следует, вновь, заметить, что определение выводится при учёте положительного и отрицательного признака в сочетании.

Наконец, как обстоят дела у человека?

Мы уже узнали ответ. Человечество представляет время-связующий класс жизни. Для ясности, нам стоит резюмировать эти концепции, или определения:

Растение представляет собой живое существо, обладающее способностью связывать базовые энергии, и не имеющее автономной способности передвигаться в пространстве.

Животное представляет собой живое существо, обладающее автономной способностью передвигаться в пространстве, и не имеющее способности связывать время.

Человек представляет собой живое существо, обладающее время-связующей способностью.

Заметим, что по этой формулировке классы жизни мира образуют иерархию по принципу, который Коржибски называет жизне-измерениями или размерностью, следующим образом:

Растения, связующие базовые энергии, относятся к низшему уровню или типу жизни и составляют жизне-измерение ·Ⅰ·.

Животные, или пространство-связующие, относятся к следующему более высокому уровню или типу жизни и составляют жизне-измерение ·Ⅱ·.

Люди, или время-связующие, относятся к ещё более высокому уровню или типу жизни и составляют жизне-измерение ·Ⅲ·.

Существует ли ещё более высокий класс жизни, мы не знаем, и поэтому не можем указать на отрицательный признак в концепции человека.

Мы, конечно, ясно видим, что по вышеприведённым концепциям, или определениям, старая зоологическая концепция получается ложной, как отстаивает автор.

Однако не можем ли мы допустить, что в этом он попросту играет словами?
Не рассматриваем ли мы здесь вопрос не более чем произвольного определения?
Не определил ли он намеренно по собственной причуде и воле термин «животное» так, чтобы исключить людей из так определённого класса?

Ответ, несомненно, ·Нет·.

Бесспорно, мы можем, если ·предпочтём·, определить слово «животное», или любое другое имя существительное, чтобы оно обозначало “класс” растений, слонов, людей, бармаглотов и газет. Однако мы этого делать не предпочитаем.

Почему нет?

Потому что мы хотим, чтобы наши определения ·служили целям·, приносили пользу, способствовали рациональному мышлению. Мы хотим, иными словами, чтобы они согласовывались с фактами. Давайте ненадолго отложим слово и взглянем на факты.

Мы наблюдаем факт существования класса существ, обладающих пространство-связующей способностью, но не время-связующей способностью. Мы наблюдаем факт существования другого класса существ, обладающих обеими способностями. Факт: отличие между этими двумя классами – конкретно, способность связывать время – не только вне сравнения выдаётся как самый значимый признак, уникальный для человека, но и как самое значимое и ценнейшее явление в мире. Следовательно, факт: нам не следует мешать вместе два так бесконечно отличных друг от друга по ·типу· способностей класса в своём мышлении и дискурсе не только в интересах разумной этики, но и в интересах науки. Факт: употребление одного и того же термина «животное» для обозначения представителей обоих классов – людей и зверей – постоянно, незаметно, но эффективно ведёт к умственному и моральному затмению. Следовательно, факт: автор в своём осуждении зоологической концепции как ложной по фактам стоит на твердейших основаниях.

Человек обладает некоторыми животными органами, осуществляет некоторые животные функции и проявляет животные наклонности, но говорить в связи с этим, что люди ·есть· животные, означает допускать такую же грубейшую логическую ошибку, какую мы бы допускали, называя животных или людей растениями в связи с их схожими органами, функциями и наклонностями. Подобная ошибка фундаментальна; такие в математике называют спутыванием типов или классов; Коржибски называет их смешиванием измерений. Говорить, что люди есть животные, потому что они проявляют некоторые животные наклонности, мы можем логически наравне с утверждениями, что геометрические объёмы есть поверхности, потому что они обладают некоторыми свойствами поверхности, или что дроби есть целые числа, потому что обладают некоторыми свойствами целых чисел.

Почему первое знакомство с категорическим отвержением убеждения в том, что человек представляет собой разновидность животного, повергает людей в шок?
Они оценивают это как нападок на их человеческое достоинство?
Как нападок на животную основу их пространство-связующей этики?
Как противоречие их хорошо обоснованному научному взгляду?

Я думаю, в шок их повергает не столько что-то из перечисленного, сколько то, что их старому, не подвергнутому сомнениям, не оспоренному вероучению о великой мудрости – Здравом Смысле – бросают вызов. Руководствуясь здравым смыслом, мы ясно видим, – сквозь пелену чувственного восприятия – что человек обладает определёнными животными органами и испытывает то, что испытывают животные: он рождается, питается и растёт, имеет нижние конечности и волосы, ещё умирает – всё как у животных.

Его время-связующая способность, однако, такой очевидной не представляется. Она воплощается не ощутимым ·органом·, а не ощутимой ·функцией·, неявной как дух. Здравый смысл, привычно ведомый не подвергнутым сомнениям свидетельствам чувств и ложным предположением, что всё, обладающее животными органами и проявляющее животные наклонности, есть животное, заключает, что наш человеческий род есть род животный. В этом вопросе, как во многих других, старая мудрость ведёт к ошибкам. Животные живут свою жизнь в пространстве; люди – во времени.

А что такого важного в каких-то концепциях? Нам говорят, что мы ведём наши жизни не по концепциям, а по импульсам, инстинктам, желаниям, пристрастиям, потребностям.

Потому что у человека не существует просто «каких-то» концепций; они состоят в жизненно важной связи с импульсами, инстинктами, желаниями, пристрастиями и потребностями. Концепции служат средствами, которыми Разум выполняет свою работу, направляя к процветанию или катастрофе, в зависимости от истинности или ложности концепций.

Я сказал, что с древности и по сей день зоологическая концепция конкурирует с мифологической концепцией, согласно которой человек представляет собой таинственное сочетание или гибрид естественного (животного) и сверхъестественного. Сегодня к этой концепции относятся не многим иначе, чем к ней относились вчера. Например, Платон (в Тимее⁶):

⬩«⬩
Мы должны принять традиции людей прежних времён, кто утвердили себя потомками богов. Так они сказали, и наверняка знали своих предков. Как мы можем сомневаться в словах детей богов? Невзирая на то, что они не приводят доказательств своим заявлениям о том, что происходило в их семье, мы должны следовать традиции и верить им.
⬩»⬩

Подход греческого философа заметно отличается от подхода польского инженера, который глубоко серьёзно, прямо и смело утверждает, что мифологическая концепция человека ложна и опасна. В ней допускается грубая логическая ошибка, подобная ошибке в зоологической концепции – критическое спутывание типов, или смешение измерений. Говоря, что человек создан настолько непостижимо, что его следует считать частично естественным (животным) и частично сверхъестественным (божественным), мы по той же ·логике· можем сказать, что геометрический объём представляет собой такую удивительную вещь, что он точно должен быть поверхностью, которой коснулось какое-то таинственное воздействие извне вселенной пространства. Среди классов жизни мира человек относится ко время-связующему классу, и Коржибски подчёркивает снова и снова важность распознания, что время-связующая энергия и все её явления всецело ·естественны· – что, например, Ньютон, или Конфуций, были так же естественны как орёл или дуб.

Что он имеет в виду, называя что-то естественным?

Конкретно он не сообщил, – во всяком случае, не сообщил открыто – и это упущение, несомненно, стоит восполнить в будущем издании книги.

Вы знаете, что термины «естественный» ⁅natural⁆ и «природа» ⁅nature⁆ сегодня употребляют в широком многообразии смыслов, в большинстве случаев настолько размытых, что они подходят только для “литературно” образованных людей, но не для серьёзного применения людьми науки.

Что нам следует подразумевать под термином «естественный» в таком обсуждении, в котором мы сейчас участвуем? Мне кажется, этот вопрос заслуживает краткого удовлетворительного ответа.

Каждый знает, что всё, что нормальный человек встречает на пути своего опыта, отличается степенью (не)определённости. Что-то мы относим к фактам, настолько обычным, настолько чётко установленным и бесспорным, что полагаемся на них во всех практических делах жизни. Мы называем их известными фактами и знаем, что пренебрежение ими приведёт к гибели, достойной идиота или имбецила.

Такие факты мы можем разделить на два вида:

1. Факты чувственных восприятий и памяти, и
2. Факты чисто мысленные

Первые мы знаем по знакомой жизни мира – рождение, рост, смерть, день, ночь, земля, вода, небо, смена сезонов и так далее. Факты чисто мысленные такими очевидными не кажутся, но они существуют. Например: «Если некое ·S· обладает свойством ·P·, и что угодно, что обладает ·P·, обладает свойством ·P·, то ·S· обладает ·P·». Все такие факты существуют ·совместимо· – каждый из них, как мы говорим, подходит всем остальным. Следовательно, я полагаю, что под «естественным» нам следует подразумевать следующее:

·Природа (или естественное) состоит из и всего и только такого, что существует совместимо (согласуется) с наилучшим образом установленными фактами чувств и мыслей.·

Если под «естественным» Коржибски имеет в виду это, – и мне кажется, скорее всего, именно это – то я полностью соглашаюсь с ним в том, что люди есть всецело естественные существа, с тем, что время-связующая энергия есть естественная энергия, и с его возражениями против зоологической и мифологической концепций. Если бы вопрос сводился к биологическим данным, то математики, как и другие разумные люди, прислушались бы ко мнению биологов. Вопрос, однако, не сводится к биологическим данным; о них спорить не приходится. Это вопрос логической значимости таких данных. Из уважения к вопросу логики, даже биологи, – не менее разумные люди – скорее всего, признали бы, что инженеры и математики заслуживают быть услышанными.

В связи с этим я хочу обратить внимание на то, что Коржибски называет смешением измерений. Значение термина «измерения» в том, как он его употребляет, узнаётся безошибочно, однако он не развернул абстрактную теорию этой идеи. Такая доработка, как мне кажется, показала бы что эту идею удастся свести или почти свести к идее теории логических типов, которую я кратко разобрал в предыдущей лекции, и которую полностью обрисовали Уайтхед и Рассел в книге ·Principia Mathematica·.⁷

Эта идея, кроме того, стоит рядом, если не в сущности совпадает, с доктриной «категорий» профессора Дж. С. Холдэйна, которую он представил в своей впечатляющей и вдохновляющей книге ·Mechanism, Life, and Personality·⁸ (от издательства E. P. Dutton & Co.). В ней выдающийся физиолог утверждает, что механизм, жизнь и личность относятся к разным категориям, составляя настоящую иерархию, в которой высшее нельзя свести к низшему; что, например, жизнь не получится понять с точки зрения механизма, или личность с точки зрения жизни. Порядок идей сходится с тезисом Коржибски о том, что человека не получится объяснить более должно с точки зрения животных, чем животных с точки зрения растений, или растения с точки зрения минералов. Этот порядок идей видится работоспособным, потому что его подкрепляют подобные соображения о том, что нельзя свести геометрию к арифметике, динамику к геометрии, физику к динамике, психологию к физике. На мой взгляд, для науки и философии было бы полезно показать, что существует иерархия категорий, и что для понимания высших категорий низшие необходимы, но их не хватает.

Не существует ли некоторого важного смысла, в котором явления высших категорий в той же мере объясняют явления низших категорий, в которой вторые объясняют первые?
Кто мог бы отрицать, что, например, динамикой удаётся осветить геометрию в не меньшей мере, в которой удаётся осветить геометрией динамику?

Свой “обвинительный акт” зоологической и мифологической концепций человека Коржибски составил из ·двух· пунктов: он отвергает истинность концепций и осуждает их за зловредность их эффектов, утверждая, что, главным образом, они вызывают бедственные обстоятельства в человеческой истории и нынешнее плачевное положение вещей в мире.

О первом пункте я поговорил. В отношении второго я испытываю следующие убеждения:

1 · Если человечество не есть всецело естественный класс жизни согласно вышеприведённому определению слова «естественный», то мы чётко видим, что системы человеческой этики, понимаемой и принимаемой по естественному закону, никогда не существовало и никогда существовать не может, что по этой гипотезе означает, что никогда не существовало и никогда не может существовать этическая система, «совместимая с наилучшим образом установленными фактами чувств и мыслей».

2 · Если, несмотря на то, что человечество действительно есть всецело естественный класс, но мы продолжим ·думать·, что это ·не· так, результат едва ли изменится – наша этика продолжит нас путать и омрачать нашу жизнь за счёт мифологических элементов в ней.

3 · Однако, покуда мы продолжим считать человека животным, социальная жизнь мира во всех отношениях продолжит отражать трагичное ложное понимание, и этика наша останется такой, какой она в значительной мере всегда была – животной этикой, пространство-связующей этикой, этикой силы, жестокой конкуренции, насилия, борьбы и войны.

В связи с чем я так подчёркиваю этику?

В связи с тем, что этика не существует отдельно как интерес в порядке с другими интересами; она проникает во все интересы. Этика представляет собой своего рода социальный эфир, которым, хорошим или плохим, разумным или неразумным, истинным или ложным, пропитывается жизнь, частная и общественная, во всех измерениях и формах. Поэтому, если этику подрывают в основе ложные концепции человеческой природы, этот вирус не удаётся локализовать, и он распространяется на органы управления, что воздействует на характер всей деятельности и учреждений – на образование, науку, искусство, философию, экономику, промышленный метод, политику, правительство – на всё поведение и жизнь рода, государства, народа или мира.

Едва ли имеет смысл напоминать о том, как совсем недавно ценные учреждения цивилизации оказались под угрозой уничтожения могущественным государством, построенным, развившимся и контролируемым животной этикой – пространство-связующей этикой зверей. Это послужило незабываемой демонстрацией выше отмеченного факта: характер человеческой истории, поведения и учреждений зависит не только от того, что человек уникально есть, но и в значительной, даже решающей мере от того, что мы люди ·думаем·, человек есть. Если человек или государство оценивает человека как разновидность животного, то от этого человека стоит ожидать звериного поведения, оправдания которому они найдут в зоологической философии человеческой природы.

В свете этих соображений, мы с радостью можем обратиться к превосходной и, как мы убедились, несомненно правильной концепции человека Коржибски. Мы не найдём ничего важнее.

Каковы последствия?
Каковы прогнозы?

Сразу их уяснить не получится – необходимы размышления, и, если вы поразмыслите над концепцией, вы заметите, что масштабы её последствий рисуются всё больше, а диапазон прогнозов ширится и проясняется. Мы можем сказать о ней то же, что Томас Карлайл сказал о книге ·Годы учения Вильгельма Мейстера·:

⬩«⬩
Она стремиться к бесконечности во всех направлениях.
⬩»⬩

Нам следует о ней задуматься. Мы увидим, что человеческая история, её философия, нынешнее состояние мира, будущее благополучие человечества – все в ней повязаны.

Центральная концепция состоит в том, что человек составляет время-связующий класс жизни. Иными словами, в нашем мире действует особенная энергия, – время-связующая энергия – а человек служит её органом – единственным инструментом.

Что из этого следует, и что мы можем прогнозировать?

Одно мы уже отметили. Несмотря на то, что человек не есть разновидность животного, он есть ·естественное· существо. Человек в той же мере естественно связывает время, в которой рыба плавает, птица летает, растение живёт жизнью растения. Человек настолько же естественно достигает средств бóльших достижений, насколько животное этого естественно ·не· делает.

Этот факт фундаментален. Другой, тоже фундаментальный, факт заключается в следующем: время-связующая способность – характеризующая человечность – это не следствие цивилизации, а её причина. Это не цивилизованная энергия, а энергия, которая ·цивилизует·. Это не результат богатства, материального или духовного, а создатель богатства, как материального, так и духовного.

Я подхожу к самому серьёзному соображению. Поскольку время-связующая способность составляет характерную черту – уникальную особенность – нашего человеческого рода, из этого следует, что изучать и понимать человека означает изучать и понимать природу человеческих время-связующих энергий. Законы человеческой природы есть законы – естественные законы – этих энергий. Изучение время-связующих явлений, – явлений цивилизации – выявление их законов и сообщение о них миру составляет высший долг учёных. Мы ясно видим, что на естественных законах время-связывания следует основывать будущую науку и искусство человеческой жизни и человеческого блага.

Один из законов мы знаем сейчас. Мы не знаем его в точности, но достаточно хорошо, чтобы сказать, что знаем его общий тип, и он заслуживает всего нашего внимания. Я говорю о законе прогресса во время-связывании – цивилизацио-строении.

Мы отметили, что каждое последующее поколение (например) бобров или пчёл начинает там, где начало предыдущее и заканчивает там, где оно закончило. Так происходит по закону животных, пространство-связующих – не происходит развития, время-связывания. Бобровая плотина есть бобровая плотина, медовый сот есть медовый сот. Мы знаем, что человек, наоборот, изобретает, первооткрывает, творит. Мы знаем, что изобретения ведут к новым изобретениям, открытия к новым открытиям, творения к новым творениям. Мы знаем, что таким прогрессивным размножением потомки знаний, ремёсел и мудрости не только продолжают свой род всё более широкими семьями, но и бесконечно создают новые, более высокие роды. Мы знаем, что в этом время-связующем процессе, которым ·прошлое·, воплощённое одним из факторов труда в долговечных достижениях, переживает умерших и служит живым благим капиталом для потомков, заключается секрет прогрессивного цивилизацио-строения.

Вопрос следующий:

Какой во всём этом действует закон?

Его общий тип схватывается легко. Этот закон походит не быстро растущую ·геометрическую· прогрессию. Если прогресс, достигнутый в данном поколении, для удобства названном первым, обозначить ·P·, а знаменатель совершенствования обозначить ·R·, то прогресс достигнутый во втором поколении составит ·PR·, в третьем ·PR²·, а в одном поколении ·T· – ·PRᵀ⁻¹·.

Следует заметить, что ·R· обозначает большое число, – насколько большое, мы не знаем – и что время ·T· входит в экспоненту, поэтому выражение ·PRᵀ⁻¹· мы называем ·экспоненциальной функцией Времени·. За счёт этого мы видим чётко спиральность времени в жизни человека.

Это удивительная функция, что заметит любой изучающий математический анализ. По мере роста значения ·T·, которое растёт постоянно, функция не просто растёт, но и делает это с растущей скоростью, следуя подобному закону; скорость роста скорости роста тоже растёт подобным образом, и так далее к бесконечности. Это поражает всякое воображение. И тем не менее, так, приблизительно, работает закон – естественный закон – развития Цивилизации, бессмертного отпрыска духовного брака Времени и человеческого Труда.

Я говорю «приблизительно», потому что вышеприведённое не описывает естественный закон прогресса цивилизации в полной мере адекватно. Ошибка состоит не в захождении в крайность, а в дефекте. Если внимательно посмотреть и подумать, мы заметим, что ·R·, знаменатель совершенствования, это не константа, как мы могли предположить выше, а переменная, значение которой растёт с ростом времени так, что функция ·PRᵀ⁻¹· растёт не только потому что с током времени растёт экспонента, но и потому что сам ·R· служит растущей функцией времени. Мы, тем не менее, можем удобно для себя, не заходя в крайности, говорить о вышеупомянутом законе, невзирая на его неадекватность, как о ·естественном· законе прогресса время-связывания или цивилизацио-творения.

Из этого вытекает один из самых важных вопросов:

Всегда ли цивилизация развивалась согласно этому закону?
Если нет, то в связи с чем нет?

Время-связующие энергии человечества действуют уже давно – от 300,000 до 500,000 лет согласно гипотезам антропологов и палеонтологов. Если бы прогресс шёл по этому закону на протяжении этого длительного периода, наш мир дорос бы до цивилизации такой богатой и великой, какая сегодня не придёт нам в догадках или даже сновидениях.

Что нам всё это время мешало?

Здесь концепция человека Коржибски ведёт нас к новой интерпретации истории – к новой философии истории. Фундаментальным принципом новой интерпретации должен служить факт, который я высказал уже дважды – конкретно, то, что человек сделал и делает, зависело и зависит как от того, что человек отличительно есть, так и в значительной мере от того, что представители расы ·думали· и ·думают· человек есть.

Мы смотрим на два определяющих фактора:

Что человек ·есть· и
Что мы, люди, ·думаем· человек есть.

Социологу или философскому историку следует рассматривать и объяснять совместный результат этих двух факторов. В свете второго фактора, который мы едва ли замечали и которому никогда не придавали должной важности, Коржибски в ответ на наш вопрос отстаивает, что ·главными· препятствиями прогрессу цивилизации согласно её естественному закону роста служат человеческие непонимания человека. Всего ценного в нынешней цивилизации мы достигли, невзирая на непонимания, за счёт первого фактора – тем, что человек есть – особенный орган цивилизующих энергий мира. Проблемы возникли в связи со вторым фактором.

На протяжении долгого периода детства нашей расы, который ещё не для всех прошёл, время-связующим энергиям мешали ложные убеждения, что человек есть разновидность животного или что он есть чудесная смесь естественного и сверхъестественного. Это концепции пещерных людей. О великих достижениях, которых они ·лишили· мир, мы можем никогда не узнать, но не всем заметные последствия их ·положительных· зол мы можем отследить тысячью способов. Отслеживанием должны заниматься не только профессиональные историки, а вы и я. Любому взявшемуся придётся ужаснуться открытиям тех зол, – зол «магии и мифов», пространство-связующей «этики», зоологической «праведности», веками растущих и набирающих обороты – которыми мы пришли к мировой войне, ставшей для нас кровавой демонстрацией человеческого невежества о человеческой природе.

Мы рассматриваем здесь некоторые из главных последствий и перспектив новой концепции человека. Эта задача требует толстого тома с подробным разбором отношений время-связывания к каждому вопросу первой значимости в жизни индивидуума и общества: к этике, образованию, экономике, медицине, праву, политическим наукам, управлению, промышленности, науке, искусству, философии, религии. Возможно, вы напишите такую работу или работы.

В завершение этой лекции я не могу сделать больше, чем добавить к сказанному несколько общих вопросов и подсказок.

Коржибски считает, что великая война ознаменовала конец длительного периода человеческого детства и начало человеческой зрелости. Второй период, как он считает, начинается, следует и характеризуется правильным пониманием уникальной природы Человека.

Оправдан ли его энтузиазм?

Я не знаю. Время покажет. Я надеюсь, что он не ошибается. Если не ошибается, то нас ждёт много изменений и преобразований.

Я уже поговорил об этике и должен вернуться к ней снова, потому что этика, плохая или хорошая, оказывает самое сильное и широкое влияние; она проникает, задаёт, формирует и контролирует все закономерности, направления и учреждения человеческого мира.

К какой этике мы придём в человеческой зрелости?

· Не к этике, основанной на ·зоологической· концепции человека;
· Не к животной, пространство-связующей этике зверей, борющихся за «место под солнцем»;
· Не к этике власти, толпы и вражды;
· Ни к «капиталистической» этике с её алчностью ·накопления· для себя, ни к «пролетарской» этике с её жаждой ·получать· для себя;
· Не к этике с золотым правилом по закону дикарей, согласно, которому «самый приспособленныё» означает «сильнейший»;
· Не к этике, основанной на ·мифологической· концепции человека – не к беззаконной этике, хитро выдуманной для торговли магией и мифами.

Мы придём к естественной ⁅природной⁆ этике, основанной на отличительной природе человечества как время-связующего – цивилизацио-строящего – класса жизни; иными словами, к научной этике с пониманием и решающей ролью естественного закона. Она станет воплощением, живым выражением законов – естественных законов – время-связующих энергий человека. Человеческая свобода станет свободой жить согласно этим законам, а праведность станет качеством жизни человека, который их не нарушает.

Таким образом, в человеческой зрелости мы придём к естественной этике, совместимой с наилучшим образом установленными фактами чувств и мыслей. Мы придём ко время-связующей этике, и она будет расти в гармонии и ясности, разворачиваясь масштабнее по мере научных ·открытий· законов время-связывания – законов роста цивилизации – и ·обучения· им мира.

С этим я подхожу к нескольким словам об образовании. В человеческой зрелости образование – дома, в школе, в церкви – понесёт долг учить молодое поколение отличительной природе человека и тому, что они как участники и представители человеческой расы собой представляют, чтобы всюду в мире мужчины и женщины понимали по обучению с рождения, что такое время-связывание, что их должное достоинство как людей составляет их достойная время-связующая жизнь, что для человека практика пространство-связующей этики означает утрату данных по рождению человеческих прав за падение к уровню зверей.⁹

Мы часто слышим, что этика – это что-то такое, чему невозможно ·научить·, тогда как дела обстоят с точностью до наоборот – этике невозможно ·не· научить, потому что мы передаём её во всех своих учениях, осознанно или нет, через «философию человеческой природы» обучающего. Всякий дом или школу, где практикуют зоологическую философию, намеренно или невольно, превращают в питомник животной этики. Всякий дом или школа, где преобладает мифологическая философия человеческой природы, намеренно или невольно, превращается в храм беззаконной этики мифа и магии.

С незапамятных времён мир испытывал такие учения этики большей частью неосознанно. Мы видели, что, когда такие учения становятся осознанными, намеренными и организованными, целые народы настолько преисполняются как пространство-связующей, так и мифической этикой ·Gott mit uns·, что их Государство бросается на своих соседей, подобно освирепевшему зверю.

Почему бы нам не усвоить болезненно преподанный великой войной урок о поистине колоссальной силе образования?

Если за многие века накопленную цивилизацию удаётся подвергнуть опасности с помощью этических учений, основанных на ложных философиях человеческой природы, то кто может указать на предел блага, которого мы можем ожидать от осознанных, намеренных, организованных, упорных совместных усилий домов, школ и средств информации, направленных на обучение этике, основанной на истинной концепции человека как действующего органа время-связующей, цивилизующей энергии мира?

Я не могу продолжить свой разбор. В заключение я задам несколько общих вопросов, – довольно очевидных – чтобы указать предположительный курс дальнейшего исследования.

Что несёт новая концепция человека так называемым наукам экономики, политики и управления?

Можем ли мы этой новой концепцией преобразовать эти стародавние псевдо-науки в настоящие науки, основанные на научном понимании человеческой природы и подходящие, чтобы направлять и оберегать человеческое благополучие?

В свете радикальных отличий природы человека от природы животных, какими мы можем представить себе отличия

Правительства Пространство-связующих, созданные Пространство-связующими для пространство-связующих¹⁰

от

Правительств Время-связующих, созданных Время-связующими для Время-связующих?

Какой из этих двух классов правительств лучше подходит социальному режиму автократов, или плутократов, и рабов, а какой политическому равенству и демократической свободе?

Какой из них способствует процветанию корыстного коварства, а какой производительным навыкам?

Какой из них больше поощряет ·производителей· блага, а какой ·болтунов· о нём?

В каком из них приветствуют начальнические репрессии, а в каком обеспечивают условия для интеллектуального самовыражения?

В каком из них больше полагаются на власть и войну, а в каком на право и мир?

Если время-связующая энергия человека, которая произвела всё богатство мира, как материальное, так и духовное, действует ·естественно·, и, если, как мы знаем на деле, имеющееся на данный момент богатство практически всецело существует как результат времени и труда ушедших поколений, то кому оно по праву принадлежит?

·Некоторым· из живущих?
·Всем· живущим?
Или всем живущим и ещё не рождённым?

Становится ли унаследованное богатство как естественный ⁅природный⁆ результат естественной энергии и времени (которое естественно) тем, что мы называем природным ресурсом, подобным, например, солнечному свету, источникам пресной воды, новой земле?

Если нет, то почему нет?
В чём принципиальная разница?

Относятся ли «право завоевания» и «право на суверенность» ко время-связующим правам?

Или же они относятся к «правам» пространство-связующим, одобренным животной «этикой» в зоологической философии человеческой природы?

К чему ведёт новая концепция человека в теории и практике медицины?

Человек, хоть и не есть животное, обладает животными органами и функциями, но все ли человеческие болезни проявляются как таковые у животных, или же некоторые из них относятся к ·человеческим· болезням и расстройствам, воздействующим на отличительный характер человека как время-связующего?

Может ли психоанализ или психиатрия пролить свет на этот вопрос?

А как обстоят дела с силой, претендующей на праведность?

Религия, по всей видимости, размещается своим авторитетом во время-связующем двойном отношении благодетели, в котором живущие одновременно приходятся потомками умершим и предками ещё не рождённым, в первой роли наследуя живущим капиталом богатство цивилизации от времени и труда ушедших поколений, а во второй владея наследием до передачи для развития будущими людьми.

Напоследок: в приведённой доктрине заложено предположение – когда мужчин и женщин везде станут воспитывать, чтобы они понимали отличительную природу нашего человеческого рода, время-связующие энергии человека освободятся от оков, и цивилизация сможет быстро и бесконечно развиваться согласно своему естественному закону в мире без войн. Если это предположение ложно, то виновата великая Природа, и мир продолжит бороться. Проверить его получится только одним способом – экспериментом, испытанием. Это предположение видится единственной научной основой надежды для мира.

Не стоит ли каждому благомыслящему человеку преисполниться пристрастным желанием проверить это предположение?

Сноски

1. ⇧Cassius J. Keyser, ·Mathematical Phylosophy: a Study of Fate and Freedom, Lectures for Educated Laymen·, 1922.

2. ⇧Часть этой лекции приводится в обращении к сообществу Фи Бета Каппа о ·Природе человека· (Science, 9 сентября 1921 г.) и некоторые части в моей статье для The Pacific Review, декабрь 1921 г.

3. ⇧Со времени написания следующего далее я нашёл компетентное обсуждение этого вопроса профессором Уильямом Риттером в статье ·Science and Organized Civilization· из журнала Scientific Monthly за авг. 1917. Профессор Риттер определяет человека как ·вид животного·, однако, он приводит настолько важные ·отличительные· признаки вида, что хочется спросить, почему он вовсе не избавился от «животного» в своём определении.

4. ⇧Издательство E. P. Dutton & Company.

5. ⇧Можем ли мы отнести животных, ведущих прикреплённый образ жизни к исключениям? Мне кажется, мы можем показать, что они относятся к пространство-связующим в смысле Коржибски.

6. ⇧По переводу Б. Джоуитта.

7. ⇧A. N. Whitehead, B. Russel, ·Principia Mathematica·.

8. ⇧J. S. Haldane, ·Mechanism, Life, and Personality·, 1923.

9. ⇧В недавнем бюллетене Института творческого образования Коры Л. Уильямс, мисс Уильямс проницательно написала, что «время-связывание следует сделать основой всех образовательных программ, а ·Зрелость человечности· учебником в каждом колледже мира».

10. ⇧Аллюзия на Геттисбергское обращение А. Линкольна, 1863 г.

Ⱉ ·Зрелость человечности·, 2-е издание, А. Коржибски

НАУКА И ЗДРАВОМЫСЛИЕ,
ИЗБРАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ¹
АЛЬФРЕДА КОРЖИБСКИ
—
ЗАМЕТКА АВТОРА

Эти выборочные материалы из книги ·Наука и здравомыслие: введение в не-аристотелевы системы и Общую семантику· составили по просьбам нескольких преподавателей Общей семантики и ведущих образовательных кружков. Некоторые учащиеся сочли книгу слишком громоздкой или слишком дорогой, но им требовался базовый учебник, написанный с физико-математическим подходом.

Изначально я писал ·Науку и здравомыслие· для учёных, преподавателей и других лидеров нашей цивилизации. Насколько я могу судить, весь представленный материал обязательно понадобился бы им, но не в той же мере необходимости начинающим студентам.

К задаче выборки материалов из ·Науки и здравомыслия· я бы подошёл предвзято, поэтому пришлось положиться на преподавателя с опытом работы в колледжах и университетах. Один такой преподаватель, Гатри Джансен, взял на себя трудную задачу составить избранные материалы.

После выпуска из Института штата Илиной в 1938 году мистер Джансен провёл шесть лет, работая преподавателем английского и истории в американских школах Египта, в частности в Американском университете в Каире, где он пользовался ·Наукой и здравомыслием· в качестве учебника для студентов третьего курса. Следующие два года мистер Джансен работал военным корреспондентом и диктором в Национальной широковещательной компании ⁅NBC⁆, и некоторое время работал при Стратегических воздушных силах США (в экипаже B-29). Он побывал в около двадцати семи стран; вещал из Каира, Афин, Лондона, Манилы, Токио, Шанхая и с самолёта над Нагасаки. Он был первым из десяти американцев, увидевших последствия бомбардировки Хиросимы.

По возвращению в эту страну (при содействии Роберта Штрауса) он получил стипендию на год обучения в Институте Общей семантики. Он составил эти ·Избранные материалы· в рамках своей практики в ходе 1946–1947 годов.

Я благодарю Гатри Джансена за скрупулёзную работу, которую он проделал. Я также благодарю сотрудников Института и всех, кто оказал поддержку в составлении. Особенно я ценю вклад М. Кендиг, образовательного директора Института; она побуждала сделать выборку для публикации много лет и посодействовала в осуществлении.

Я включу предостережение для преподавателей и учащихся, которые воспользуются этой книгой, в избежание путаницы в том, что представляют термины «семантика» и «·Общая семантика·».²

Первым французский термин ·sémantique· в литературу ввёл Мишель Бреаль в 1897 году в своей работе ·Essai de sémantique; science des significations·, которую перевели на английский в 1900 году под названием ·Semantics: Studies in the Science of Meaning· ⁅·Семантика, исследования в науке значения·⁆. Эти термины не употребляются эквивалентно носителями разных языков, что привело к путанице среди англоговорящих в применении терминов «семантический» и «семантика»; эта путаница продолжается по сей день.

·Sémantique· относится к ветви филологии; в ней рассматривают исторические изменения ‘значений’ слов. Леди Уэлби заметила отличия в подоплёках и сформулировала более организменную теорию под названием «сигнифика» ⁅significs⁆. Международное общество сигнифики в Недерладнах продолжает свою работу; его ведут математики, такие как Лёйтзен Брауэр (основатель Школы интуитивной математики), эпистемологи, логики, психо-логики и т. д.

Обе дисциплины, обозначаемые этими терминами, оказались недостаточно не-элементалистическими, поэтому разные исследовали пытались раскрыть и обобщить их под различными старыми и новыми обозначениями, такими как «семасиология», «семиозис», «семиотика» и т. д.

Об отношениях между теми дисциплинами Леди Уэлби написала в одиннадцатом издании ·Британской энциклопедии·:

⬩«⬩
Семантику мы можем … описать как применение сигнифики в строго филологических рамках.
⬩»⬩

На девятой странице своего ·Введения в семантику· ⁅·Introduction to Semantics·⁆ Рудольф Карнап сообщает:

⬩«⬩
Если в исследовании открыто упоминают … носителя языка [с деловой, практической точки зрения], то мы относим его к области прагматики [от греческого πραγματικός – поступок, дело, акт и т. д.] …

Если мы не принимаем во внимание носителя языка [не учитываем человека] и анализируем только выражения и их десигнаты [означаемые], то мы переходим в область семантики. Наконец, если мы не принимаем во внимание десигнаты тоже и анализируем только отношения между выражениями, то мы попадаем в (логический) синтаксис. Совокупная наука языка, состоящая из трёх упомянутых частей, называется „семиотика“.
⬩»⬩
См. сноску ³

Очевидно, в такой «совокупной науке языка», состоящей из «прагматики», «семантики» упускают внутренние реакции индивидуального человека, чем исключают ·возможность оценки· как живой проблемы живого индивидуума, что мы ставим главной целью ·Общей семантики·.

Чарльз Морис открыто говорит, что

⬩«⬩
Семиотика, следовательно, не является „теорией значения“.
⬩»⬩

О семантике он пишет:

⬩«⬩
Та ветвь семиотики, в которой изучают значение знаков.
⬩»⬩
(·Signs, Language and Behavior·, сс. 80 и 353)

О моей работе он говорит:

⬩»⬩
Альфред Коржибски и его последователи подходят к своей работе с психо-биологической точки зрения … они ставят целью защитить индивидуума от эксплуатации другими и им самим.
⬩»⬩
(с. 283)

Иными словами, мы имеем дело со внутренней жизнью индивидуума на немых (не-словесных) уровнях.

Из сказанного здесь следует очевидное: моя работа в Общей семантике не имеет отношения к вышеупомянутым дисциплинам, невзирая на то, что я знаю и уважаю работы соответствующих исследователей в их областях при указанных ограничениях.

Даже в алфавитном указателе ·Науки и здравомыслия· вы не найдёте слово «семантика», кроме как в сочетании «семантика, Общая».⁴ Я употребляю слово «семантический» только в качестве определения для других слов в смысле «оценочный»; например, «семантическая афазия», «семантическая блокада», «семантические реакции» и т. д. Я взял термин «Общая семантика», чтобы обозначить эмпирическую естественную науку не-элементалистической ·оценки·, теории ·значений· ⁅·ценностей·⁆.

Если бы я не знал о работе, проделанной в области ·sémantique·, сигнифики и т. д., я бы назвал свою работу иначе, но моя система от этого бы в основе не изменилась. Своими докладами на Математическом съезде в Торонто в 1924 году, на собрании Вашингтонского сообщества неврологов и психиатров в 1925 году и на собрании Вашингтонского психиатрического сообщества в 1926 году я обрисовал практически всю систему ·до того· как познакомился с работами Бреаля, Леди Уэлби и других. В тех докладах я не употребляю слово «семантический», а свою работу я называю «Время-связывание, общая теория», которая остаётся важной по сей день.

Я также, насколько знаю, впервые, ввёл термин «Человеческая инженерия». К сожалению, со дня публикации моей книги ·Зрелость человечности, наука и искусство Человеческой инженерии· в 1921 году, этим термином стали сильно злоупотреблять. Мне пришлось прекратить им пользоваться и искать новый.

«Семантика», «сигнифика» и т. д. не подходили, потому что ими обозначали дисциплины, которые даже не соприкасались с моей областью исследований. С перспективы время-связывания и с учётом усилий других я ввёл термин «·Общая семантика·», предположив, что разумные люди смогут отличить «семантику» от «Общей семантики», как математики отличают декартову систему и векторное, тензорное и т. д. исчисления как отдельные дисциплины в процессе математической эволюции.⁵

Я также выбрал этот термин, чтобы соблюсти историческую традицию, потому что проблемы на не-словесных уровнях вне и под нашей кожей действительно существуют, и мы с ними живём, независимо от того, удалось моим предшественникам или современникам разобраться с их отношениями к словесным уровням или нет. Термин «Общая семантика» я счёл наиболее подходящим, потому что он произошёл от греческого σημαίνειν – «означать», «обозначать». Теория оценки последовала и развивалась естественно от

1) ‘значения’ к
2) ‘сигнификации’ к
3) ·оценке, принимая в рассмотрение индивидуума·, не отделяя его от его реакций и от его ·невро·-языковых и ·невро·-семантических сред.

Таким образом, мы определяем его как неизбежно пребывающего в ·пленуме· некоторых ценностей и ·пленуме· языка, который может применяться в целях информации или дезинформации с помощью ·лжи· или-и ·сокрытий·, приводя самого индивидуума или других в заблуждения. При таких проблемах, без исключения, индивидууму с трудом приходится не просто с чем-то справляться, а, в принципе, оставаться человеком. Это я выяснил с помощью теории время-связывания, и это постарался передать остальным через Общую семантику и психо-биологические не-аристотелевы соображения.

Я показал несколько лет назад, что теорий ‘значения’ у человека построить не получится, потому что в них не учитываются ·не-определённые· термины, которыми мы обозначаем только не-словесные опыты и т. д.⁶ Спутывание немых уровней со словесными в связи с недостатком осознанности абстрагирования неизбежно ведёт к незаметным, пагубным отождествлениям (ошибочным оценкам) этих разных уровней. Примитивизм, инфантилизм, формализм, академическое слабоумие и другие типы патологических реакций ожидаемо следуют.

Слова «семантический» и «семантика» сегодня употребляются широко, даже в газетах и журналах, в большинстве случаев в смысле ‘значения’. Важные учёные, включая математиков и физиков, тоже употребляют эти слова, в основном, в этом же смысле. Многие из них что-то знают об Общей семантике и, если упоминают мою работу, то открыто говорят, что пользуются термином «семантический» в ином смысле, совершенно отличном от того, в котором я пользуюсь термином «Общая семантика», и они говорят правильно.

По мере продвижения моих исследований всё более очевидной становилась необходимость более глубокого изучения многих научных дисциплин. Мне пришлось исследовать более скрытые немые предположения. Наконец, стало ясно, что для общей теории ·ценностей· требовался, по меньшей мере, ·методологический синтез· математики и современных эмпирических наук. Этот синтез (незапланировано) превратился в не-аристотелеву систему, первую до сих пор сформулированную. Сегодня не получится отделить Общую семантику от не-аритсотелевой системы. Одна следует из другой и ·наоборот·; Общая семантика служит ·modus operandi· и основанием системы.

Институт Общей семантики учредили в Чикаго в 1938 году как центр обучения этим не-аристотелевым методам. Летом 1946 года Институт переехал в Лэйквил, шт. Коннектикут, где мы работаем по оригинальной программе.⁷ Быстро растущий интерес к нашей работе – к этому моменту на всех континентах – потребовал внедрения новых методов.

Мне следует подчеркнуть, что Общая семантика не даёт панацей, но опыт показывает, что по ·применению· методов общей семантики, результаты обычно оказываются полезными, будь то в области права, медицины, бизнеса и т. д., в образовании на всех уровнях, или в личных взаимоотношениях с семьёй, сообществом, в народных или международных. Если методы не применять, а только говорить о них, результатов ожидать не стоит.

Пожалуй, наиболее показательным применение получилось на полях сражений Второй мировой войны, о которых сообщили представители вооружённых сил, включая психиатров на всех фронтах, среди которых следует выделить доктора Дагласа М. Келли, бывшего подполковника военно-медицинской службы.⁸ Он сообщил следующее:

⬩«⬩
Общая семантика как современный научный метод даёт исключительно ценные техники как профилактики, так и лечения подобных [патологических] сценариев реакций. В Европейском театре военных действий, где я проработал с более чем с семью тысячами пациентов, эти базовые принципы применялись ежедневно в качестве групповой терапии и психиатрической профилактики. Чем раньше начиналось лечение пациента, тем лучше были его прогнозы. Впоследствии сотни хирургов из батальонных медпунктов обучились принципам Общей семантики. Эти принципы применялись (индивидуально и в группах) на каждом уровне лечения, в медицинских центрах на линии фронта и в общих госпиталях. Об успешности их применения свидетельствует то, что из психиатрического отделения в Европейском театре приходилось эвакуировать меньше всего людей.
⬩»⬩⁹

Нам не хватает широкого осознания, что по мере человеческого прогресса сложности и трудности в мире растут по экспоненциальной функции ‘времени’ с неопределённо ускоряющимися ускорениями. Я глубоко убеждён, что эти проблемы никак не получится решить, если мы не возьмёмся за поиски и пересмотр наших устаревших понятий о ‘природе человека’ и не применим современные экстенсиональные методы точных наук вне национальных границ, чтобы эти экстенсиональные методы и приёмы Общей семантики удалось применять ко всем существующим языкам, производя тем самым глубокие психо-логические эффекты на практикующих, которые бы передавались их согражданам. За счёт этого мир ·может· установить международный общий знаменатель коммуникации, взаимопонимания и, в конечном счёте, согласия.

·А. К.·
·Лэйквил, шт. Коннектикут·
·февраль 1948 г.·

⬩Дополнение⬩: На момент, когда эту книгу готовили к печати, моё внимание привлекла статья Алена Уокера Рида из Нью-Йорка, которую скоро опубликуют. В одном абзаце он особенно ёмко подаёт события, которые привели меня к термину «Общая семантика». Мистер Рид любезно разрешил мне воспроизвести его здесь:

⬩«⬩
Моду на слово „семантика“ можно отследить к работам Альфреда Коржибски. В 1928 году в первой рукописи ·Науки и здравомыслия· он совсем не употреблял термины „семантика“, „Общая семантика“ или „семантическая реакция“. Он, однако, следил за деятельностью польских математиков, которую смог оценить как впечатляющую на съезде Congrés des mathématiciens des pays Slaves 1929 года в Варшаве. В 1931 году в Новом Орлеане он представил Американскому сообществу математиков доклад об

⬩„⬩
·ограниченной семантической· школе, представленной Хвистеком и его учениками, которая характеризуется преимущественно семантическим подходом.
⬩“⬩¹⁰

Он объявил, что пользовался термином „Общая семантика“ для своего исследования (прежде он называл свою работу „Время-связывание, общая теория“), и что это исследование привело к
(Там же, с. 749.)

⬩„⬩
выявлению общего семантического механизма в основе человеческого поведения, многих новых взаимосвязей и формулировок, результатом чего стала [не-аристотелева] система.
⬩“⬩
(Там же, с. 750.)

Терминология Коржибски некоторыми своими корнями уходит к польским логикам, тогда как некоторые его последователи по ошибке отнесли её к антикварным делам Бреаля, Эрнеста Уикли и популярных писателей о „гламурном исследовании слов“.
⬩»⬩

·А. К.·

Сноски

1. ⇧Институт Общей семантики, Бруклин, шт. Нью-Йорк, 1948.

2. ⇧Например, в словаре ·Dictionary of World Literature· «Общая семантика» объясняется в статье по термину «семантика». Эти две дисциплины путают. Даже «экстенсиональные приёмы» называют семантическими приёмами, каких не существует. В Томе Ⅲ, № 4 журнала ·ETC.· приводится пятистраничный глоссарий терминов, применяемых в Общей семантике, все из которых я подробно объяснил в ·Науке и здравомыслии·. Практически в каждом определении упускается суть и направление моей работы. Например, написанное в глоссарии о применении термина «семантический» в ·Общей· семантике – новой теории ·значений· ⁅ценностей, величин⁆ – всецело дезинформирует читателей, и я не преувеличиваю. Такие ошибки в азах автоматически ведут к дальнейшим гораздо более серьёзным недо-пониманиям и недо-толкованиям.
Самым недавним примером служит статья в публикации ·Ten Eventful Years· от ·Британской энциклопедии·, которая ещё больше усугубила путаницу между терминами «семантика» и «Общая семантика». В ней даже не упоминают, что семантика относится к филологии, и не указывают на отличия существительного «семантика» от прилагательного «семантический». К этому, статья изобилует ложными заявлениями о моей работе и работах других авторов, и попытками выдать за них что-то другое, не говоря уже о вовсе бессмысленных высказываниях.

3. ⇧Карнап известен как важный практический работник в сфере ‘логики’, где представляет венскую школу. Он, однако, усугубляет путаницу между «семантикой» и «Общей семантикой». Карнап принял в оборот термин «семантика», обусловив это тем, что он, по-видимому, работает с филологией логического и математического языков. Он, по всей видимости, ознакомлся с моей книгой ·Наука и здравомыслие: введение в не-аристотелевы системы и Общую семантику·, опубликованную в 1933 году, однако, в своей книге 1942 года употребляет термин «общая семантика», когда по контексту говорит об обобщённой семантике, чем ведёт путаницу к языковому хаосу. Мы видим, как этот хаос продолжит разрастаться и множиться по объявлению Карнапа на странице ⅸ о серии книг под названием «Ислледования в семантике».
Термин «Общая семантика» я ввёл в 1933 году для применения в эмпирической естественной науке оценки, в которой мы имеем дело с живыми человеческими реакциями. Этот термин не имеет отношения к ‘логике’ или к математике ·как таковым·.

4. ⇧[Это изменилось со включением нового, расширенного алфавитного указателя в 5-м издании. — Ред.]

5. ⇧В исторической перспективе интересно заметить, что первая рукопись ·Науки и здравомыслия· не содержала слов «семантика» или «семантический».

6. ⇧См. Альфред Коржибски и М. Кендиг, «Предисловие» к ·Анализу теории значения·, Монографии по Общей семантике № Ⅲ, Институт Общей семантики, 1942.

7. ⇧[Ныне (2001) Институт Общей семантики находится в Бруклине, Нью-Йорк. — Ред.]

8. ⇧Главный консультант по клинической психологии и помощник консультанта по психиатрии в Европейском театре военных действий; также главный психиатр, ответственный за заключённых в Нюрнберге. Автор книги ·22 Cells in Nuremberg·, Greenberg, New York, 1947.

9. ⇧См. также Saunders, Captain James, USN (Ret.). Memorandum. ·Training of Officers for the Naval Service: Hearings Before the Committee on Naval Affairs, United States Senate·, June 12 and 13, 1946, pp. 55–57 . U .S . Government Printing Office, Washington, D. C., 1946.

10. ⇧«Не-аристотелева система и её необходимость для строгости в математике и физике», напечатано в ·Науке и здравомыслии·, сс. 747–761; цитировано со страницы 748.

Ⱉ ·Зрелость человечности·, 2-е издание, А. Коржибски

Резюме работы Грайкунаса, приведённое в конце этого приложения практически без изменений, предоставил в 1934 лично Вальтер Поляков, выдающийся инженер и промышленный диагност в США. Он его написал для работников Администрации долины реки Теннесси, которые в то время испытывали острые трудности в управлении в связи с путаницей между функцией и контролем. Мистер Поляков в своём письме о проекте А.Д.Т., оценил ситуацию следующим образом:

⬩«⬩
Новый А.Д.Т. унаследовал язык и метафизику ушедшей эпохи. Они сталкиваются с беспрецедентными трудностями в попытках выразить новые отношения терминами старых причуд. По ночам они по-прежнему боятся призраков….

Затруднения в строительстве А.Д.Т. без помощи языка, согласованного с реальностью, характеризуют не только этот проект. Мы видим в них знамения времени – своего рода опасную эпидемию, которая вспыхнула в связи с нашей медленной адаптацией ко в корне изменившейся среде.
⬩»⬩

В своей работе со студентами я пользовался резюме мистера Полякова вместе с его диаграммой из материалов по «диапазону внимания» или «диапазону контроля» и по связанным положениям, сформулированным в моих собственных работах. Я выяснил эмпирическим путём, что они помогают избавиться от неспособности справится с ·личными· жизненными ситуациями адекватно.

В корне этой проблемы лежит значительная основательная разница в ·скорости роста· между арифметической прогрессией, которая возрастает сложением, – например, 2, 4, 6, 8, 10 и т. д. – и геометрической прогрессией, которая возрастает умножением – например, 2, 4, 8, 16, 32 и т. д.

Нам следует упомянуть перестановки и сочетания, и даже сочетания более высокого порядка, которые тоже следуют экспоненциальному закону. Разные порядки, в которые мы можем привести какие-либо вещи, называются их ·перестановками·. Разные множества, которые мы можем сформировать из каких-либо вещей без учёта порядка, в который их приводим, называются их ·сочетаниями·. Например, из четырёх букв ·a·, ·e·, ·m·, ·n· мы можем сформировать только одно сочетание, но в английском языке они приводятся в нескольких перестановках, таких как ·name·, ·amen·, ·mean·, ·mane·.

Вопрос:
Сколько уникальных перезвонов мы можем произвести десятью колокольчиками, используя по семь за раз?

Ответ:
604,800 – достойное число для такой, на первый взгляд, простой задачи.

Грайкунас, Уруик и другие основывали свою работу на эмпирических данных, полученных своими военными и управленческими опытами – в условиях, где осложнения ·в связи с человеческими реакциями· растут геометрически. Пренебрежение вышеупомянутыми соображениями привело ко многим военным и управленческим катастрофам. Я подчеркну, ·те же принципы действуют в наших личных жизненных трудностях·.

Например, в том, что психиатры называют ‘привязанностью к семье’ (в инфантильной зависимости от ‘мамы’ и ‘папы’), в дурных заключениях тёщ и свекровей или в трагедиях брачных треугольников проблемы не возникают просто от ‘добавленного’ фактора, а формируются накопительно по какому-то геометрическому знаменателю. Похожим образом, когда бездетная пара ‘прибавляет’ ребёнка к семье, осложнения растут, следуя некоторому экспоненциальному закону. То, что организм не отвечает аддитивно на ‘ещё один стакан виски’, сомнений не вызывает. Последователям Шикльгрубера-Гитлера, вероятно, уже пришлось узнать, что ‘прибавление’ ещё одной страны, создаёт не-аддитивные сложные организации, которые не входят в представления наивного дурака о силой отобранном рае. Так происходит во всей жизни в более основательных отношениях.

Если в личной жизни нам приходится брать на себя слишком много задач, интересов, много в чём участвовать и т. д., осложнения часто разрастаются до степени, при которой мозг ·одного· человека не может справляться с ними адекватно. Следуют человеческие трагедии, расстройства и т. д., которые часто заканчиваются дезадаптациями и даже неврозами или психозами.

Во многих случаях одно болезненное событие в детстве, или даже позднее в жизни, продолжает искажать взгляды и восприятия всю оставшуюся жизнь. Таким образом ‘прибавление’ одного фактора приводит к нежелательным сложным организациям, что определённо не случается аддитивно, а длится всю жизнь по некоторому геометрическому знаменателю.

От некоторых учёных мы слышим замечания:

⬩«⬩
Выразить поведение целого животного алгебраической суммой рефлексов его отдельных сегментов не представляется возможным.
⬩»⬩

Однако далее тот же автор сообщает:

⬩«⬩
Индивидуум представляет наследственность ·плюс· среду.
⬩»⬩

Другой автор пишет:

⬩«⬩
Заводной механизм представляет собой лишь ·сумму· своих шестерней; подобно, человек представляет собой ·сумму· своих клеток и молекул.
⬩»⬩

Затем он пишет:

⬩«⬩
точнее, эго состоит из энграмм всех наших опытов ·плюс· собственно психизм.
⬩»⬩

Я привожу эти два примера, – из множества других – чтобы показать, как в работу даже тех учёных, которые признают ошибочность аддитивности, прокрадываются очевидно ложные по фактам ‘плюсы’. Это демонстрирует глубоко укоренившуюся аддитивную наклонность, присущую аристотелевому до-научному ориентированию.

К счастью, некоторые современные психиатры, осведомлённые о последних шагах в научном развитии, осознают эти заблуждения об аддитивности и не допускают необоснованный ‘плюс’.

Один из них пишет:¹

⬩«⬩
Прежде чем переходить к обсуждению и применению терапии, следует чётко уяснить три базовых концепции:

1 · природу и характеристики невротических симптомов;
2 · формулу „Конституция ·умножить на· Среду ·умножить на· Стресс“; и
3 · роль, которую „взгляды“ играют в формировании симптомов.
⬩»⬩

Несмотря на заметно не-аддитивное отношение доктора Крэйниса, он своим ‘умножить на’ не представляет ситуацию корректно. Корректно мы можем представить её функционально:

·N=f(x₁, x₂, x₃… xₙ)·, где

·N· означает невроз,
·f· означает функцию:
·x₁·, – конституции –
·x₂·, – среды –
·x₃·, – стресса –
а ·и т. д.· (·…xₙ·) указывает на особенные функциональные факторы у данного пациента; и все они состоят во взаимоотношениях.

Такие психотерапевтические подходы позволяют нам увидеть, почему в «терапии ·взглядов·» следует переходить от аристотелевого к общему не-аристотелевому взгляду, и не только в психиатрии, но и с целью профилактики ошибочных оценок в жизни каждого.

На деле бóльшая часть психиатрии зависит от попыток врача устранить, посредством переосмысления в лечении, те факторы, которые изначально вызвали страхи, тревоги и другие дезорганизации. В силу экспоненциальных законов, эти факторы создали огромные количества искусственных осложнений, жизнь от которых затруднилась или вовсе стала невозможной. В моём личном опыте и в опыте многих моих студентов – врачей, преподавателей и т. д. – объяснения вышеприведённых не-аристотелевых принципов приносит значительную пользу, потому что пациенты или студенты приходят к осознанию, что при старых взглядах им приходится иметь дело с невозможностями. Они приходят к осознанию механизмов функционирования трудностей; иного способа сделать решения возможными не существует.

Математики, в своей часто нарочитой отстранённости от жизни, к сожалению, не предупредили нас о таких методологических ловушках и, более того, студентов отталкивает безжизненность их учений. Математики спешат называть своих студентов ‘математическими имбецилами’. Я иной раз задумываюсь, правда ли это, или ответственность следует по честному возложить на математиков, которые оказываются ‘жизненными имбецилами’. Если бы, прежде чем браться за преподавание, они прошли обучение в больницах для ‘умственно’ больных и проанализировали ‘труды’ пациентов, они бы стали лучше как преподаватели и как исследователи, потому что поняли бы, что означает отстранённость от жизни.

Проблема аддитивности в жизни, как и в математике, где её называют «линейность», существует со стародавних времён, потому что относится к ·простейшим·. В математике аддитивность формулируют как ·f(x+y)=f(x)+f(y)·. Одно из самых удивительных следствий аддитивности мы видим в прогнозируемости по характеристикам элементов таковых у результатов. Иными словами, отсутствующие в элементах характеристики мы не находим в результатах. Становится очевидным, что, когда мы сочетаем элементы, а в результатах находим ·новые· характеристики, которые в изначальных элементах отсутствуют, это означает, что новые проблемы структурно уже не носят аддитивный характер, и синтез отличается.

Если мы ·ограничиваем· свои взгляды ·одним только· принципом аддитивности, в самых основательных вопросах науки и жизни мы ведём себя к неизбежно ложным по фактам результатам. Например, один килограмм ·плюс· один килограмм веса даёт два килограмма, однако, ‘сложив’ один литр воды с одним литром спирта, мы получаем меньше двух литров жидкости, потому что действуют глубокие межмолекулярные не-аддитивные факторы, и в этом случае 1+1≠2. Схожим образом, один атом ртути ‘минус’ один электрон становится одним атомом золота.

Мы не можем прогнозировать результаты, руководствуясь принципом аддитивности. Как показал Грайкунас, ‘добавив’ себе шестого помощника, руководитель может добавить 20 процентов к своему кадровому потенциалу, но тем же добавляет приблизительно 100 процентов к сложности и трудности координации задачами.

Современной наукой мы выявили, что мир и жизнь в своих фундаментальных аспектах не-аддитивны. Даже эпохальная работа Эйнштейна, основателя не-ньютоновой системы, обусловилась преобразованием линейных (аддитивных) уравнений в не-линейные (не-аддитивные), более сложные уравнения.

Однако структура привычного нам субъектно-предикатного языка и соответствующие взгляды остаются аристотелевыми и, следовательно, большей частью аддитивными. К сожалению, мало кто из нас, даже среди моих читателей и студентов, осознаёт фундаментальные отличия аддитивных отношений и взглядов от не-аддитивных.

Работу всей своей жизни, в частности с 1921 года, я основываю на ·жизненных подоплёках· пренебрежения дифференциацией законов арифметической и геометрической прогрессий. Этим пренебрежением мы в своей мере вызвали большинство таких судорог цивилизации как войны и революции, а также множество трагедий в личных жизнях. Это следует подчеркнуть особенно.

За счёт того, что Грайкунас, Уруик и другие имеют дело с ·человеческими отношениями·, не пренебрегая при этом математическими вопросами, их работа стоит на тех же принципах, в которых автоматически учитываются перестановки и сочетания. Заинтересованному читателю следует обратиться к начальной алгебре за информацией об арифметическом и геометрическом росте и за простейшими формулировками перестановки и сочетания.

К сожалению, сочетания более высокого порядка обычно не упоминают в учебниках и относят их к математическим диковинам, применения которым не найти. К сожалению же, факты жизни и осложнения, в основе, на электронном и электро-коллоидном уровнях, принципиально следуют этим сочетаниям высокого порядка. Вычисления как таковые несут мало, или совсем не несут, практической ценности; однако, методологические подоплёки для ориентирования в жизни, которые математики игнорируют, играют первостепенную роль. За подробностями читателю следует обратиться к работам Джевонса и моей.²

В человеческой жизни одну из трудностей составляет то, что мы, как говорит Каррель, “и мрамор, и скульпторы”, управляем и подвергаемся собственному управлению, ко-ординируем и ко-ординируемся ⁅со-упорядочиваем и со-упорядочиваемся⁆. Главные источники множества дезадаптаций мы видим в само-рефлексивности и цикличности, с которыми не умеем справляться, потому что не знаем, что для этого существуют не-аристотелевы методы.

В таком коротком докладе я не могу вдаваться в подробности, которых хватит, чтобы написать книгу. Книг о современной науке написали много, но применить написанное в них получиться только очень ограничено, потому что проблемы не сформулировали методологически. Отсутствует общее понимание того, что с развитием науки старая аристотелева методология, по которой большинство из нас по-прежнему живёт, всецело устарела и к сегодняшнему дню утратила работоспособность. Она вредит человеческой адаптации.

Я написал этот “эпилог”, чтобы подчеркнуть и в некоторых мерах объяснить необходимость перехода от аристотелева ориентирования к не-аристотелеву, функциональному ориентированию, и чтобы обратить особое внимание на применение в повседневной жизни. Эта не-аристотелева система открыто строится на физико-математических методах, которые, как показано в этом томе, мы можем широко применять в жизни человека, даже на уровне ясельного образования. Она не подлежит догадкам, словесным доводам или дебатам; её следует проверять эмпирически – применением. Я написал этот доклад по опыту того, как эта не-аристотелева система ·работает· на практике. Устраивают ли формулировки теоретических вопросов всех, или самого автора, не имеет значения.

В настоящем беспрецедентном мировом кризисе мы имеем дело не с «новым порядком», а наблюдаем предсмертную агонию и скорую неизбежную смерть старой аристотелевой системы, применяя которую, мы зашли в тупик. Я лично не сомневаюсь, что по окончанию этого мирового кризиса и похорон умерших, будущее человечества придётся строить на каких-то новых не-аристотелевых системах, основанных открыто на научных экстенсиональных принципах и, в конечном счёте, на физико-математических методах. Я подчёркиваю, что названием своей книги «Наука и здравомыслие: введение в не-аристотелавы системы и Общую семантику» я указываю на взаимоотношения между наукой и здравомыслием, что я считаю естественным. Читателю следует заметить, что я говорю «не-аристотелевы системы» во множественном числе, потому что не-аристотелева система, которую произвёл я, не ·единственная возможная·, а ·одна помимо· многих других возможных.

Исследуя цепь мировых трагедий, происходящих накопительно с ускоряющимся ускорением и растущей серьёзностью последствий, мы естественно ищем факторы, вызывающие эти катаклизмы. Эту проблему мы можем анализировать множеством разных способов, но здесь, в первой не-аристотелевой системе, мы открыто и честно принимаем инженерную точку зрения. Мы не ‘философствуем’ ради ‘философии’, не говорим о науке во имя науки и не занимаемся математикой ради математики. Мы рассматриваем все эти деятельности как продукты человеческой нервной системы, которые следует ·применять· для её оптимальной эффективности. По методологической формулировке, взаимоотношения между наукой и здравомыслием становятся очевидными, а новые по-детски простые методы удаётся применять для более эффективного ведения как наших личных жизней, так и жизни общества, в частности для ·предотвращения· дезадаптаций – неадекватных оценок в жизни.

С этой новой точки зрения нам следует честно призвать к ответственности ‘философов’ за их научное невежество, их ‘превосходство’, равнодушие к не-аристотелевым вопросам и, следовательно, их ·неспособность· серьёзно рассмотреть и учесть наши ·невро·-семантические и ·невро·-языковые ·среды как среды·. ‘Философы’ по произвольным заслугам ставят себя ‘выше’ экспериментальных методов. Они без устали приводят доводы на словесных уровнях, но не берутся проверять новые экстенсиональные методы. Я повторю, что новые методы не подлежат доводам или дебатам; они требуют эмпирических исследований того, как они работают.

‘Философам’ следовало давно выяснить, что максимально эффективное обучение осуществляется ·методом·; в нашем случае, в основе, физико-математическим методом, даже на уровне яслей. Бездействующие ‘философы’ несут значительную часть ответственности за стерильность нашего образования, как начального, так и университетского, и за ‘изоляционизм’ в науке или-и в жизни. Собрания университетских факультетов представляют собой жалкое зрелище, потому что им не хватает общего метода, которым удалось бы сплотить участников. В таких условиях эффективность учёного как человека падает, от чего падает и уважение к нему со стороны не-учёных, которые не понимают ограниченностей специализации в отсутствие общего метода.

На мои занятия приходят люди, которые работают и обучаются в далеко друг от друга практикуемых областях таких как медицина, математическая физика, образование, работа в социальной области, языкознание, право и т. д., и за несколько дней они становятся всё более сплочённой командой, потому что усваивают ·общий метод·, применимый в профессиях и в повседневных жизнях каждого из них. Сегодняшний изоляционизм парализует самих изоляционистов, не давая им выработать общие экстенсиональные взгляды.

Нам следует осознать и поддерживать осознанность того, что научная работа, как и наши личные реакции в жизни, представляют собой результат электро-коллоидных процессов, происходящих в наших нервных системах. Опыт показывает, что эти процессы подвергаются всяческим глубоким воздействиям зависимо от применения интенсиональных или экстенсиональных ·методов·. Эта согласованность и близкие взаимоотношения между неврологическими процессами и применяемым ·методом· составляют ключевую проблему в переходе от одной системы к другой; в этом случае, от аристотелевой к не-аристотелевой системе. Эмпирическая демонстрация вышеприведённых фактов с помощью собственно применения экстенсионального метода представляет собой что-то совершенно новое и составляет «терапию взглядов».

Можем ли мы свалить всю вину на учёных или простых людей?

Нет. При старом аристотелевом, дву-значном ориентировании человек никак не может просто взять и начать в должной мере практиковать современное бесконечно-значное не-аристотелево процессуальное ориентирование и, следовательно, не может ‘мыслить’ о себе с электро-коллоидной неврологической точки зрения. Вновь, ответственность нести ‘философам’, которые пренебрегли этой важнейшей ·невро·-методологической областью, из-за чего не предоставили преподавателям, учёным и т. д. и простым людям почвы для сотрудничества. Это соображение ведёт к весьма тяжёлому осознанию, что бесполезность ‘философов’, о которой мы говорим как об исторически задокументированной, помешала многим людям ско-ординировать свои усилия с целью оптимальной адаптации. ‘Философы’, конечно, постараются от этого отговориться, но это не поможет, потому что эту работу проделали не они; им придётся исследовать, ·проверять· и выяснять. Многие ‘философы’ испытают шок и сочтут святотатством одно только предложение сделать ‘философию’ экспериментальной, подобно любой научной теории.

Ситуация с политиками, дипломатами, правителями и т. д. выглядит безнадёжной из-за их невежества, несобранности перед своим человеческим долгом и отказа принимать профессиональную помощь, когда её предлагают. Я не стану вдаваться в подробности, потому что изобличения непробиваемой тупости и некомпетентности тех, кто должен направлять наши судьбы, насчитывают сотни написанных томов. Благодаря их деятельности мы стали начисто дизорганизованными и неподготовленными к тому, что нас ожидает.

В истории науки и цивилизации жизненные необходимости вынуждали нас, вопреки ‘философам’, находить решения более эффективной адаптации к жизни. К настоящему моменту это удалось сделать таким людям как Грайкунас, Уруик, Поляков и т. д., которые применяли в своей работе математические методы к эмпирическим данным об ограничениях способностей нервной системы. Они работали в промышленных и военных сферах, где недостаток эффективности приводит к очевидным катастрофам.

В своей работе я счёл, что математические методы следует применять шире, в частности в повседневной жизни, потому что даже малейшей организационной единице, которую мы называем семьёй, тоже требуется метод поддержания оптимальной человеческой эффективности, основанный на понимании человеческой природы и ограничений способностей человеческого мозга. В отсутствие метода неизбежно следуют разной степени катастрофы, которые могут закончится дезадаптацией, неврозом или психозом.

Я не представляю себе как кто-то, кому приходится иметь дело с человеческими отношениями, будь то ответственный член семьи, преподаватель, врач, или политик, и т. д., может компетентно работать над своими задачами при полном незнании о проблемах, озвученных в этом докладе, включая следующее ниже резюме Полякова, составленное по работам Грайкунаса и Уруика. Оригиналы опубликовали за рубежом в 1933 году. В 1937 году Институт общественного управления при Колумбийском университете в Нью-Йорке перепечатали два главных доклада, которые я упомянул, добавив новых материалов, под названием ·Доклады по науке управления· под редакцией Лютера Гулика и Л. Уруика. Я рекомендую всем своим читателям изучить эту книгу.

⬦⬦⬦⬦ Резюме диапазона внимания ⬦⬦⬦⬦

⬩составил В. Н. Поляков⬩

За полным изложением теории мистера В. А. Грайкунаса см. ·Bulletin of International Management Institute·, Том Ⅶ, № 3, март, 1933, статья под названием «Отношения в организации». Ссылки на эту теорию также приведены в докладе Отдела промышленного сотрудничества британской ассоциации за развитие науки в Лестере, от 7 сентября 1933 года майора Л. Уруика, члена ордена Британской империи, сотрудника военно-медицинской службы, магистра гуманитарных наук, под названием «Организация как техническая задача».

Цитата из последнего материала:

⬩«⬩
Работники и учащиеся сферы управления давно знают, что на практике никакому человеческому мозгу не следует пытаться прямо руководить более чем пятью, или, максимально, шестью, другими индивидуумами, которым по своей работе приходится взаимодействовать. Мистер В. А. Грайкунас из Парижа недавно продемонстрировал, почему так обстоят дела. [Он второй, кто с 1930 года своей работой внёс важный вклад в техники организации.]

Индивидуум, координирующий работу других, чьи обязанности взаимосвязываются, принимая решения, должен учитывать не только реакции каждого человека как индивидуума, но и свои реакции как участника любой возможной группы человек, которая может по обстоятельствам сформироваться в ходе работы.

Психологическая концепция «диапазона внимания» ставит строгие ограничения на число отдельных факторов, которые человеческий разум может охватить одновременно. Дополняет её то, что мы можем назвать ·диапазоном контроля·. Если руководитель с пятью напрямую ему подотчётными подчинёнными добавит шестого, он повышает свой кадровый потенциал на 20 процентов, но с этим добавляет приблизительно 100 процентов к сложности и трудности ко-ординированию задачами. Количество отношений, которые ему приходится учитывать, растёт не по арифметической, а по геометрической прогрессии…. Пренебрежение этими ограничениями, налагаемыми диапазоном контроля, ведёт к неразрешимым проблемам в ко-ординации.

Для получения числа прямых отношений в группе автор предлагает применять следующую формулу:

где
·R=a+b+c· означает общее число прямых и пересекающихся отношений;
·n· = числу руководимых людей;
·a· = числу прямых одиночных отношений;
·b· = числу пересекающихся отношений;
·c· = числу прямых групповых отношений.

По вычислению на ·максимальной· основе, количества прямых и пересекающихся отношений, формирующихся у данного числа руководимых, составляют:

Сноски

1. ⇧S. H. Kranes, “Brief Psychotherapy”, ·Mental Hygene· ⅩⅩⅦ (Jan. 1943), 70–79.

2. ⇧W. Stanley Jevons, ·The Principles of Science· (London: Macmillan and Co., Ltd., 1920), Гл. ⅠⅩ. ·Низ· с. 340.

Ⱉ ·Зрелость человечности·, 2-е издание, А. Коржибски