Русское общественное мнение… где оно? В Праге, в Варшаве, в Париже? Да, и в Праге, и в Париже, и во всех городах Европы, где есть сознательная группа русских. Я с этим не спорю, я признаю, что ко всем группам надо относиться внимательно, со всеми считаться.

Но я предлагаю вспомнить, что есть еще одна «группа» русских людей, еще одно место… Это место – территория бывшей России; а русские люди, с мнением которых не принято считаться, – это оставшиеся в Совдепии. Их не мало там, еще не убитых, не умерших, не сошедших с ума, и они знают, видят изнутри вещи, недоступные взору эмигрантскому.

Из Праги в Париж можно послать письмо, резолюцию, делегатов. Осколки одной партии легко могут здесь сноситься, ссориться и мириться с осколками другой партии, заниматься семейными делами и даже не семейными: обращаться к иностранному «общественному мнению» или правительству. Если голоса этих русских в Европе не громки – они сами виноваты.

Из бывшей России физически нельзя подать никакого голоса. Нельзя послать ни резолюций, ни делегатов. Одно можно: уполномочить «ходоков». Прошептать им на ухо: «Вы знаете… скажите всем, что мы… Скажите всем все, что знаете…»

Такие «ходоки», делегаты без писаных мандатов, уполномоченные «на веру», – между прочим и мы. И мы действительно знаем это «общественное мнение» русских в России, как знают его все, кто подобно нам, прожил с большевиками вплотную более трех лет, кто уехал только тогда, когда уже все кончилось. Да, был определенный момент, когда «кончилось», когда переворот заключился. Можно долго вывертывать перчатку наизнанку, но когда она вся вывернута – далее нечему быть. После этого момента, пережитого нами в России, нет уже качественных изменений, а только количественные: больше смертей, больше убийств, меньше хлеба… только. А потому и все мы, уехавшие из России после «переверта», после 20-го года, совершенно реально ощущаем себя и там, в России. Мы продолжаем жить с оставшимися. И говорить можем только «оттуда», только «от них».

Когда мы сталкиваемся в Европе с такими же «ходоками», с ушедшими после полного «выверта» – нам не о чем толковать. Достаточно слова, взгляда… неписанные грамоты у нас одни. Но как непонятны они всем остальным русским и нерусским европейцам!

Однако мы должны исполнять наш долг. Ведь мы не уехали бы из России, если б не доверили нам этих грамот. Слушают нас иль не слушают, мы на все лады будем твердить одно и то же, объяснять все то же.

Стыдно каждый раз начинать с упоминания: то, что делается в России, то, что думают и знают оставшиеся там, – важно. А, вот, приходится и это говорить. Еще недавно какая-то газета сказала, что «оставшиеся в России потеряли чувство реальности!». Уж если кто его потерял – то не эмигранты ли, вместе с Европой?

Рассказывать, как живут русские в России физически, т. е. о голоде, холоде, крови, – можно, но к чему? Таких рассказов довольно. Понять их может лишь переживший. Кроме того, – это не главное, не самое важное: человек необыкновенно вынослив в физическом отношении, говорю по опыту. Нет, не о страшном «быте» русском просили нас сказать «всем, всем, всем», когда провожали «оттуда»… Длинны и подробны данные нам неписанные грамоты, я сейчас передаю лишь малую часть, общую.

В России нет многих партий или групп. Там только два лагеря. Первый, громадное меньшинство, – правители, плюс небольшая кучка спекулянтов крупных. Второй – вся остальная Россия, начиная от сознательных верхов (интеллигентов) и кончая последним, абсолютно бессознательным мужиком, старухой, ребенком, матросом. Верхи разбираются в положении Дел, знают за что и кого ненавидят, понимают, как нужно бороться с врагом, – низы и середина только ненавидят, слепо копят ненависть, таясь по углам, в каждом видя врага. Эта слепая, глухая ненависть до времени являющая вид покорности, – очень страшна и чревата неслыханными последствиями. Между прочим (было бы нечестно скрывать этот ужасный факт), там, в низах, растет самый стихийный антисемитизм. Даже на севере, где его никогда не было. Он в городе, он в деревне, он в красной армии, особенно. Но об этом явлении надо бы написать отдельно. Возвращаюсь к слоям более сознательным.

Эта часть антиправительственного лагеря знает, что все громадное большинство России – с ними. Но пока оружие в руках меньшинства и пока большинство несознательно, данное положение должно длиться и может продлиться, предоставленное себе, многие годы. Большинство само будет пребывать как оружие в руках кучки «правящих». Все пути внутренней помощи большинству, в смысле разумного направления ненависти, – физически отрезаны. Смешно говорить о серьезной пропаганде в «Советской» России. Тут и честный эмигрант не будет спорить. Пропаганда может идти лишь извне, наплывать с краев, поддержанная непременно вооруженной силой, войсками… которым, пожалуй, и воевать не придется, если пропаганда будет такая, как должно…

Русские в России знают, какой должна быть пропаганда, и знают, что нужных лозунгов не нес еще никто из боровшихся против большевиков. Не было их ни у Деникина, ни у Врангеля… Поэтому-то, мы, в России, во времена наивысших успехов Деникина, знали, что Деникин провалится.

Но так же мы, безгласные, рвали на себе волосы, когда слышали, что говорят и делают здесь эмигранты. Я верю, с лучшими намерениями, – но они душили нас, забивали Россию в яму и помогали большевикам неустанно, непрерывно, вплоть до последнего времени. И это – без различия партий, от Милюкова до Керенского. Непризнание ли окраин, ненависть ли к Польше, крики ли против интервенции или против «контрреволюции» – все равно. Собственными глазами мы видели, как облизываются большевики от этой зарубежной работы.

Можно было с ума сойти. И без того мы чувствовали себя на краю гроба. За что же нас толкают туда еще и братские руки?

И все до сих пор старые у них партии, партийные интересы, допотопная грызня… Как им сказать, что в России, где вся перчатка уже наизнанку, никакие партии не считаются? Они – зарубежный туман, который держится, лишь пока нет России?

Впрочем, жива дурная память о некоторых партиях, как жива и ненависть персональная (может быть, несправедливая, я сейчас не разбираюсь). Например, «Керенский» – одно из одиозных имен, сверху донизу. Антибольшевистский лагерь, – вся будущая Россия, – не захочет Керенского ни под каким соусом, – это один из мелких, но несомненных фактов. Большевики скорее примирились бы с ним!

Мы видели воочию: большевики слабы и трусливы. Здесь все говорят, что знают это, никто не признается, что, в сущности, не верит в это.

Большевики слабы, – да; но что если в Европе эти слабые окажутся самыми сильными?

Одной реальности не понимали мы там, в России: бездонной слабости всего зарубежного мира. Неужели поверить, что она так бездонна? Пусть не верят и оставшиеся. Пусть надеются. Это дает им силу жить.

К ним я вернусь. О них «от них», слишком много еще надо сказать. Надо, необходимо. Здешние должны слушать голос «оттуда».

Зинаида Гиппиус, 1921

Сразу главное: я был действительно неправ, считая что II Съезд Советов не был санкционирован ВЦИК с самого начала. Да, действительно, ещё 24-го сентября ВЦИК официально объявил о созыве Съезда. Больше того, это решение говорит о том, что выборы на Съезд были более-менее представительными, и, несмотря на то что некоторые Советы бойкотировали выборы, а где-то выборы проходили с нарушениями, нельзя сказать что это был междусобойчик большевиков, созванный большевиками из большевиков для большевиков.

А теперь немного подробностей. Константин справедливо замечает, что подсчёты количества делегатов-большевиков или эсеров в Советах — не показатель. Выборы проводились не по партийным спискам, и делегаты не придерживались партийной или фракционной дисциплины. Совершенно обыкновенным были случаи, когда поддерживающий эсеров или меньшевиков делегат за несколько месяцев левел и начинал голосовать за предложения большевиков. Собственно говоря, именно поэтому в сентябре, после провала выступления Корнилова, в столичных Советах, безо всяких перевыборов делегатов, было переизбрано руководство и вместо умеренных социалистов во главе этих органов встали большевики. То же самое происходило в большей или меньшей степени по всей стране.

Означает ли это, что полевевшие делегаты полностью перенимали идеи большевиков? Тоже нет, потому что они опять-таки не подчинялись фракционной дисциплине. Довольно интересный разбор опубликовала газета Известия 1 октября 1917-го года, то есть уже после назначения созыва II Съезда. Они проанализировали резолюции, которые приходили во ВЦИК. Из 169-ти резолюций только в 13-ти есть требование перехода всей власти к Советам (справедливости ради, только в 41 резолюции вообще ставился вопрос об источнике власти). Так или иначе на самом Съезде делегаты большинством проголосовали за это решение — то ли за месяц они решили что переход власти к Советам действительно необходим, то ли не считали нужным говорить об этом в сентябре.

Съезд был созван, тем не менее, не из-за изменений политической ситуации в стране, которая требует переизбрать ВЦИК и не для решения каких-либо общеполитических вопросов — он был созван конкретно для политического оформления перехода власти к большевикам. И он был созван под политическим давлением большевиков поскольку в Советах они (или их идеи) начали доминировать. Большевики филигранно вели игру, убедив в результате и Советы, и делегатов Съезда о необходимости перехода власти к Советам — что тоже оказалось обманом, потому что власть перешла не к Советам, а конкретно к большевикам (об этом в конце).

Разговоры о том, что переход власти к СНК нелегален, поскольку ВЦИК не давал права Съезду решать такие вопросы, можно считать разговором в пользу бедных. Если Съезд легален и легитимен, то решения Съезда, очевидно, легитимнее чем решения ВЦИК. Но вопрос в другом — имел ли вообще Съезд право менять верховную власть в стране?

Вопрос этот тоже в пользу бедных, поскольку ситуация революционная. Временное правительство тоже никто не избирал, и СНК точно выглядит легитимнее, чем Временное Правительство. Но ведь Учредительное Собрание показало, что большинство страны поддерживают не большевиков, а эсеров? Опять-таки нельзя считать что это делает СНК нелегитимным. Идея о максимальном народном представительстве и демократическом волеизъявлении — это идея интеллигентов. Крестьяне и рабочие по всей стране не обязательно считают, что так и должно быть, они, скорее всего, об этом глубоко и не задумывались.

Но, конечно, все вышеизложенное ясно показывает, что большевики совершенно точно не были сторонниками демократии и не собирались учитывать мнение народа. Больше того, правые большевики были против вооруженного переворота, и даже сам Ленин был готов на коалиционное правительство с левыми эсерами. Но играм в демократию Ленин предпочёл силовой метод, и власть была захвачена с оружием в руках.

II Съезд, таким образом, потребовался для политического оформления этого захвата власти. Да, без Съезда Ленину было бы сложнее удержать власть. Но Ленин, получается, не просто не доверял демократии, он не доверял даже такой куцей и подконтрольной демократии, как II Съезд. Большевики воспользовались узким окном возможностей осенью 1917-го года — между провалом Корниловского выступления и выборами в УС — для того чтобы захватить власть в тот момент, когда имели максимум поддержки (около 25% по стране, если судить по выборам в УС).

Смену власти в октябре при этом действительно спокойно приняла вся страна. Я считал, что это произошло из-за общей усталости и некоторой потери интереса к политике (данные фиксируют общее уменьшение количества избирателей за весь 1917-й год), но Константин Тарасов убедительно показал, что на местах Советы были, в большинстве своём, приняли решения II Съезда.

Возможно, власть большевиков в конце 1917-го года ещё сложно назвать диктатурой, но я тут не удержусь и напомню о самом первом решении СНК. Оно касается не национализации фабрик или банков и не отмены частной собственности. Это был «Декрет о печати», который вводил в стране цензуру.

Захватив власть, большевики совершенно не собирались её отдавать. Они не отдали её Учредительному Собранию. Они не стали почему-то созывать III Съезд ещё через полгода, хотя, конечно, за начало 1918-го политическая ситуация в стране поменялась не меньше, чем с июня по октябрь 1917-го. III Съезд, если что, был созван только в 1925-м году, когда победа большевиков в Гражданской войне стала очевидной. Больше того, уже в июне 1918-го года большевики столкнулись с тем, что не могут выиграть выборы даже в Петросовет, и для этого им пришлось прибегать к манипуляциям нормами:

То есть, подытоживая:

а) Большевики не представляли интересы народа и не собирались их представлять (кто бы мог подумать)

б) II Съезд легален и легитимен, но, тем не менее, нужен был большевикам только для политического оформления перехода власти к СНК

Из пункта б следует, что мне нужно переписать выпуск про большевизацию советов (я этим займусь в межсезонье), а в описание к ролику на ютубе добавлено уведомление об ошибке (поскольку переснять ролик нереально).

Спасибо за это Константину Тарасову

UPD: выпуск переделан: https://dronopaedia.ru/zakat/s3/e5-red_october.html

Константин справедливо замечает, что рассказывая весь 1917-й год за 40 минут, неизбежно приходится упрощать объяснения, но один эпизод в моём изложении он называет «осознанным искажением событий» — про созыв II Съезда Советов. И я очень рад что наконец-то можно предметно обсудить интересные вещи, потому что критика в комментариях на ютубе в основном сводилась к аргументам «тут всё ложь». Откровенно говоря, мы, делая сериал, не очень сильно рассчитывали на сообразительность основной массы зрителей ютуба, поэтому описывая длинный, сложный и всегда остающийся за кадром процесс большевизации Советов я потратил на него буквально тридцать секунд, говоря примерно так:

«Большевики одновременно с вооруженным восстанием планируют подменить легитимный Петросовет своим собственным альтернативным Советом, большевистским», а также употребляю выражение «подложный Совет», что совершенно явное упрощение. Я даже согласен назвать его некорректным — но мы, к сожалению, не имели возможности долго объяснять эти события. Именно поэтому в подкасте «Закат империи» есть целый выпуск, где я сорок минут очень подробно рассказываю все обстоятельства именно этих событий — но перейдём к претензиям Константина Тарасова предметно.

Претензию о том что мои слова выглядят как продукт нейросети или как ответ студента, учившего весь курс в ночь перед экзаменом, я опускаю. После этого Константин Тарасов «безошибочно», как он сам пишет, определяет, что единственная книга, которую я читал — это трехтомник Пайпса. Дальше Тарасов объясняет, что Пайпсу доверять нельзя, он однобок и тенденциозен, и тут я совершенно согласен, Пайпсу доверять нельзя, именно поэтому я в своих выводах опираюсь не на Пайпса, Пайпса, если уж в него заглядывать, всегда надо перепроверять. В общем список источников у моего сорокаминутного выпуска подкаста подлиннее чем одна книга, хотя справедливости ради и Пайпс там есть. Но давайте теперь перейдём собственно, к историческим событиям и тезисам Тарасова.

Тезис первый. Осенью расстановка сил складывалась в пользу большевиков.

Тарасов пишет, что осенью, после выступления Корнилова, произошла радикализация мнений, происходили перевыборы в местных Советах и расстановка сил складывалась в пользу большевиков. Это действительно так. Вот, например, как проходило полевение в течение конца лета-осени.

20 августа, до выступления Корнилова, проходили выборы в Петроградскую городскую Думу. Результаты выборов:

1. Эсеры — 37,5 %

2. Большевики — 33,3%

3. Кадеты – 20,7%

[источник]

24 сентября, после выступления Корнилова, прошли выборы в Московскую городскую Думу:

1. Большевики — 51,5%
2. Кадеты — 26,3%
3. Эсеры — 14,1%

[источник]

Важно, что это выборы не в Советы, а в Думы. И выборы в Советы, и выборы в городские Думы были не всеобщими, но Советы по взглядам были ещё левее Дум, то есть ещё больше поддерживали большевиков. Выборы же в сами Советы в Петрограде и Москве не проводились, но из-за кризиса, вызванного выступлением Корнилова, в обеих столицах были проведены перевыборы внутри Советов в Исполкомы Советов. И там, и там, большинство в руководстве впервые взяли большевики, председателем Исполкома Петросовета стал Троцкий. [источник][источник]

Значит ли это, что за большевиков осенью было большинство? Совсем нет. Если проанализировать 37 осенних местных выборов по стране (их было больше, но картина не поменяется сильно), то результаты такие:

1. Эсеры — 1271 место
2. Меньшевики — 217 мест
3. Большевики — 158 мест
4. Все остальные — 206 мест

[источник]

Почему тогда в Петрограде и Москве уверенно побеждают большевики? Потому что и Петроград, и Москва заполнены мобилизованными солдатами, которые тоже участвуют в местных выборах. Например, на выборах в Москве 24 сентября участвовало 30.411 солдат, из которых 83,58% отдали свой голос большевикам, как раз давая им перевес. [источник] Эти же солдаты являются основными избирателями большевиков и в Советы рабочих и солдатских депутатов.

Участник революционных событий в Москве, историк С.П.Мельгунов писал:

Я бы не назвал избирательный закон в Думы того времени совершенным, но в оценке причин побед большевиков в столицах Мельгунов прав. Самую справедливую оценку раскладов политических сил в России, что очевидно, дали ноябрьские выборы в Учредительное собрание, где эсеры взяли 48% мест, а большевики — 23%.

Итак, верно ли что осенью расстановка сил складывалась в пользу большевиков? Это оценочное суждение. Анализ разных выборов по стране дает им уверенное второе место. На мой взгляд, расстановка сил складывается в пользу эсеров, но если оценивать не голоса, а политическую активность, то большевики увеличивают свое присутствие и забирают себе столицы, что в условиях политического кризиса безусловно важно.

Тезис второй. Переизбрание ВЦИК.

В стране действует Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, избранный на I Съезде Советов, в начале июня. Состав у него такой:

1. Меньшевики — 38%
2. Эсеры — 37%
3. Большевики — 18%

Тарасов пишет, что осенью изменившаяся политическая обстановка требовала переизбрать ВЦИК: «Так встал вопрос о переизбрании ВЦИК. Большевики и их союзники считали, что умеренные социалисты уже не отражают мнение страны». То есть с июня доля сторонников большевиков по стране выросла примерно до 20%, и поэтому надо переизбрать ВЦИК, так как он не отражает мнение страны? Сомнительный тезис. Собственно говоря вопрос о переизбрании ВЦИК на Съезде будет совершенно десятым.

При этом ВЦИК сам прекрасно понимал, что он, революционный орган, действительно не отражает политическую ситуацию в стране. Да, конечно, за 4 месяца взгляды многих людей поменялись, но важнее что ВЦИК изначально не представлял интересы всех жителей России, он представляет интересы Советов, то есть рабочих и солдат в первую очередь.

Но в этом нет никаких проблем, потому что уже очень скоро, в ноябре, пройдут выборы в Учредительное Собрание, которое и будет представительным легитимным органом, и никакой ВЦИК больше не будет нужен, ни старый, ни новый.

Зачем же совершать перевыборы ВЦИК в октябре? Для того чтобы переизбрать ВЦИК, сделав его более представительным для одного-двух месяцев работы — до созыва УС? И ради этого надо созвать Съезд Советов со всей страны? Скорее причина в том, что у большевиков заканчивается время. Если большинство на Съезде Советов ещё можно взять, то вот выборы в УС выиграть будет гораздо сложнее.

Тезис третий. ВЦИК сам созвал II Съезд.

Тарасов пишет: «Понимая к чему идет дело, ВЦИК сначала сопротивлялся, но под давлением Петроградского Совета назначил датой II съезда 25 октября». Тут пропущена очень важная деталь: кто изначально объявил о созыве Съезда, о начале выборов делегатов в него и проводил выборы в него? Кажется, это должен сделать верховный орган, то есть ВЦИК, но он этого не делал. Кто же решил созвать этот Съезд?

События развивались так: по предложению ЦК партии большевиков осенью местными комитетами партии была проведена массовая кампания в поддержку этого Съезда — местные комитеты, где большевиков было много, выносили требования о перевыборах в местные Советы, и требовали отправлять резолюции в Петроград с требованиями о созыве II Всероссийского Съезда во ВЦИК.

Ожидаемо, ВЦИК отказывался от созыва Съезда. Зачем бы ему это делать? Но кто же тогда объявил о созыве Съезда? Это сделал Петросовет 26-го сентября, на первом же заседании после внутренних перевыборов, когда во главе Петросовета встал Троцкий. Он же и назначил дату Съезда — 20-е октября. [источник] Какое право один из региональных Советов, пусть даже столичный, имеет право на созыв Съезда? Никакого, конечно.

11-13 октября прошел Съезд Советов Северной области, который также поставил требование о созыве Съезда. Это Съезд, созванный по решению ЦК партии большевиков и состоявший из большевиков и левых эсеров. [источник] Какое право он имел созывать Всероссийский Съезд? Тоже никакого, но создавал иллюзию легитимности выборов во II Всероссийский Съезд, что в условиях политической безграмотности на местах действовало на умы. На этом Северном Съезде, помимо прочего, было зачитано письмо Ленина, в котором он пишет, что вообще дело не в Съезде, а в том, что необходимо вооруженное восстание, и что лозунг «Вся власть советам» — это просто прикрытие. [источник]

Видимо, дело всё же не в том, чтоб переизбрать ВЦИК, поскольку он якобы не отражает текущее мнение страны.

Прямо во время Северного Съезда газета «Известия», официальный орган ВЦИК, объявила, что кроме собвственно ВЦИК никто не имеет права созывать Съезд. В то же время в Петрограде проходил I Всероссийский Съезд Советов крестьянских депутатов (крестьяне — основной электорат эсеров). 12 октября ВЦИК этого Съезда объявил созыв II Съезда «преступной затеей, гибельной для Родины и революции», и позже разослал крестьянским Советам телеграммы с требованием в Съезде участия «не принимать». [источник]

На местах начали проходить выборы делегатов, причём с многочисленными нарушениям, но главнее то, что выборы проходили не во всех Советах. Очевидно, что в тех Советах и организациях, где признавали верховенство ВЦИК и его право решать вопрос о созыве Съезда, выборы не происходили, например в крестьянских. Так же очевидно, что выборы проходили в тех Советах и организациях, где мнение было иное — то есть, где у большевиков было большинство. Так и получилось, что, несмотря на то, что по стране у большевиков большинства не было, среди делегатов на II Съезд было большинство у большевиков и левых эсеров.

И только после этого, то есть 17-го октября, ВЦИК, будучи практически поставлен перед фактом, легализовал Съезд. В некоторых источниках можно встретить заявление, что ВЦИК принял решение о созыве II Съезда ещё 23-го сентября. Возникает вопрос о том, почему же тогда ВЦИК через Известия протестовал в начале октября против Съезда? Объясняется это тем, что, по-видимому, ВЦИК не принимал решение в сентябре. Протоколы этого собрания не сохранились, есть только заметка в «Известиях», и там написано буквально следующее:

[источник]

Тут нет никакого решения о созыве Съезда 20-го октября. Тут написано только, что этот вопрос обсуждался, но на голосование поставлен не был. Но во второй половине октября ВЦИК под давлением большевиков действительно легализовал Съезд. Это произошло 17 октября, то есть уже после того как во множестве организаций прошли выборы делегатов на всё ещё нелегальный Съезд, и за три дня до самого Съезда. Зачем ВЦИК легализовал Съезд? Чтобы постараться удержать его от свержения Временного Правительства и прихода к власти большевиков, о чём Ленин говорил открыто.

При этом ВЦИК, во-первых, перенес Съезд на пять дней, а во-вторых, легализовал его при условии что на нём будет обсуждаться только три вопроса: 1) текущие дела 2) подготовка к Учредительному собранию, 3) перевыборы ВЦИК.

Так II Съезд, созванный по решению большевиков и состоящий в большинстве своём из большевиков, получил разрешение от ВЦИК. При этом ВЦИК действительно согласился на своё переизбрание из-за изменившихся реалий, но совершенно не был согласен с тем, чтоб свергать Временное Правительство и установливать власть Ленина, который, кстати, к этому моменту всё ещё находился в розыске.

Тарасов пишет «Даже скучно, насколько не "самозванный съезд"». Я согласен с тем, что эпитет «самозванный» некорректен, и продиктован серьёзным упрощением ради аудитории ютуба. Но, как видим, это совсем не скучно.

Тезис четвёртый. Съезд легитимен.

Тарасов пишет про легитимность Съезда: «О его нелегитимности умеренные социалисты заговорили после того, как покинули заседания, протестуя против ареста правительства. Они считали, что съезд таким образом утратил кворум».

II Съезд, который, по мнению Тарасова, «был подготовлен всем предшествующим периодом революции» и был вроде бы нужен для того чтобы «переизбрать ВЦИК из-за изменившейся ситуации в стране», вместо этого одобрил силовой захват власти, свержение Временного Правительства и установление власти Ленина, политически оформив новое правительство — Совет Народных Комиссаров. Причём силовой захват власти начался до того, как начал заседать Съезд, а штурм Зимнего происходил буквально в часы заседания.

Именно из-за этого Съезд и покинули умеренные социалисты. Собственно решений Съезд принял немного: Декрет о земле, Декрет о мире, переход всей власти на местах Советам и создание нового правительства во главе с Лениным. Выполнив, таким образом, предназначенные им задачи, делегаты Съезда разъехались по домам и власть перешла, если говорить прямым языком, к диктатуре. При этом нельзя сказать, что Съезд представлял интересы не то что народа — а даже и Советов по всей стране.

Тарасов пишет, что «приход к власти большевиков поначалу проходил легальным путём. Не демократическим, но вполне в рамках той политической системы». Да, это не демократический путь, но и не легальный. Даже если представить, что ВЦИК разрешил созыв Съезда с самого начала, никакой легальности в приходе к власти большевиков нет — ни в начале, ни в середине, ни в конце. Съезд не мог назначить новое правительство, не говоря уже о том, что Ленин встал во главе страны не по решению Съезда, а захватив власть с помощью вооруженного переворота.

Итого

История большевизации Советов — чрезвычайно интересная тема, и я благодарен Константину Тарасову, что этот вопрос можно, наконец, обсудить. По одной только длине этого текста можно понять как я воодушевлён нормальными претензиями к нашему сериалу после однообразных комментариев в ютубе. Я совершенно согласен с тем, что в сериале этот эпизод был рассказан настолько коротко, что граничил с некорректностью. Да, возможно, следовало бы подобрать другие слова. Тем не менее я считаю, что не совершил «принципиального и осознанного искажения событий». Этот эпизод — до сих пор пространство для исторической дискуссии, и, безусловно, я могу быть неправ в деталях и даже, возможно, я упускаю какие-то важные вещи. Но в любом случае под окончательным выводом Константина Тарасова я могу подписаться сам:

Недавно, в школе, географ Березовский (автор брошюры «Чао-Сан, страна утра. Корея и корейцы. С тринадцатью рисунками и картой в тексте"), пощипывая темную бородку, ненароком и некстати объявил при всем классе, что он и Путя берут у Маскара частные уроки бокса. Все уставились на Путю. От смущения его лицо сделалось ярким и даже как бы одутловатым. На перемене Щукин, самый сильный, грубый и отсталый в классе, подошел и, осклабясь, сказал: «Ну-ка, покажи бокс». «Оставь»,— тихо ответил Путя. Щукин засопел и дал ему под микитки. Путя обиделся и прямым ударом, как учил француз, разбил Щукину нос. Удивленная пауза, кровь, зарумянившийся платок. Оправившись от удивления, Щукин навалился на Путю и, молча, его заломал. Однако, несмотря на боль во всем теле, Путя остался доволен. Кровь из щу-кинского носа продолжала идти на уроке естествознания, остановилась на арифметике и снова пошла на 3аконе Бо-жием. Путя наблюдал с тихим интересом.

В ту зиму его мать уехала в Ментону с Марой, которая полагала, что умирает от чахотки. Без сестры, довольно язвительной и пристаючей молодой женщины, было скорее приятно, но вот с отсутствием матери Путя никак свыкнуться не мог, скучал чрезвычайно, особенно по вечерам. Отца он видел мало. Отец был занят в учреждении, называемом Думой, где однажды обвалился потолок. Были еще фракции, то есть сборища, на которых, вероятно, все во фраках. Очень часто приходилось обедать отдельно, наверху, вместе с мисс Шелдон, черноволосой, светлоглазой, в просторной блузе и вязаном поперечно-полосатом галстуке,— а внизу, около чудовищно разбухших вешалок, скоплялась добрая сотня галош, и если пробраться оттуда в комнату с шелковым турецким диваном, можно было вдруг услышать (когда лакей где-то в глубине отворял дверь) нестройный шум, зоологический гомон и далекий, но ясный голос отца.

Как-то, в сумрачное ноябрьское утро, Дима Корф, путин сосед по парте, вынул из пегого ранца и протянул Путе иллюстрированный листок. На одной из первых страниц зеленела карикатура на путиного отца, снабженная стихотворением. Путя скользнул глазами по строкам и выхватил из середины: «Как джентльмен, он предлагал револьвер, шпагу иль кинжал». «Это правда?» — спросил Дима шепотом (только что начался урок). «Что правда?» — прошептал Путя. «Потише там»,— вмешался Алексей Мартынович, учитель русского языка, мужиковатый, гугнивый, с безымянной и неопрятной растительностью над кривою губой и знаменитыми ногами в винтоподобных штанах: когда он шел, ноги у него завивались,— он ставил правую ступню туда, куда полагалось попасть левой, и наоборот,— но ходил все же весьма шибко. Теперь он сидел у стола и перелистывал записную книжку; затем глаза его устремились на далекую парту, из-за которой, как деревцо, вырастающее от взгляда факира, уже поднимался Щукин.

«Что правда?» — тихо повторил Путя, держа на коленях журнальчик и косясь на Диму. Дима чуть подвинулся к нему. Между тем, Щукин, бритоголовый, в черной саржевой косоворотке, начинал в третий раз с какой-то безнадежной бодростью: «Муму»... Произведение Тургенева «Муму»... «Насчет твоего папы»,— вполголоса ответил Дима. Алексей Мартынович с размаху хлопнул «Живым Словом» по столу, так что подскочила вставка и воткнулась пером в пол. «Что это, в самом .деле... шептуны... что это...— неразборчиво, плюясь и шипя, заговорил он.-Встать, встать... Корф... Шишков... Что это такое... что это вы там?» Он подошел и ловко схватил журнальчик. «Гадость читаете, садитесь, садитесь... гадости...» Добычу свою он положил в портфель.

Потом был вызван Путя. Алексей Мартынович диктовал, а Путя писал на доске; «...поросший кашкою и цепкой ли бедой...» Окрик,— такой окрик, что Путя выронил мел. «Какая там «беда»... Откуда ты взял беду? Лебеда, а не беда... Где твои мысли витают? Садись... Садись..."

"Ну что, это правда?» — прошептал Дима, улучив мгновение. Путя притворился, что не слышит. Его пронизывала дрожь, которую он не мог остановить; в ушах повторялась строка о револьвере, шпаге и кинжале; в глазах стояло карикатурное изображение отца, угловатое, бледно-зеленое, причем, зелень в одном месте переступала через контур, а в другом не дошла,— небрежность цветного отпечатка. Только что, перед отъездом в школу,-шаркание и стальное трепетание... Отец и француз — в толстых нагрудниках, в решетчатых масках... Все было, как обычно,-картавые вскрики француза,— Вапег! Котрег! — сильные Д1вижения отца, мигание и треск рапир. Он остановился; дыша и улыбаясь, снял выпуклую решетку с мокрого, розового лица.

Урок кончился. Алексей Мартынович унес с собой журнальчик. Путя сидел, бледный, как мел, поднимая и опуская крышку парты. С почтительным любопытством его окружали, теснили, требовали подробностей. Он ничего не знал, и сам старался из расспросов узнать что-нибудь. Выходило так: депутат Туманский задел честь его отца, и отец вызвал Туманского на дуэль.

Прошли, влачась, еще два урока, затем была большая перемена, играли на дворе в снежки, и Путя стал почему-то начинять комья снега мерзлой землей, чего прежде никогда не делал. На следующем уроке немец Нуссбаум разорался на Щукина (которому в тот день не везло), и тогда Путя почувствовал спазму в горле, и, чтобы не расплакаться при всех, отпросился в уборную. Там, около умывальника, одиноко висело донельзя замаранное, донельзя склизкое полотенце,— вернее, труп полотенца, прошедшего через множество мокрых, мнущих торопливых рук. Путя с минуту смотрелся в зеркало,— лучший способ не дать лицу расплыться в гримасу плача.

Он подумал, не уйти ли домой до срока,— но эту мысль отогнал. Выдержка, главное — выдержка. В классе буря стихла. Щукин, с пурпурными ушами, но совершенно спокойный, уже сидел на своем месте, сложив руки крестом.

Еще два урока и, наконец,— последний звонок, длинный и хриплый. Надев ботики, полушубок, шапку с наушниками, Путя выбежал во двор, углубился в туннель ворот, прыгнул через подворотню... Автомобиля за ним не прислали, пришлось взять извозчика. Извозчик, худоза-дый, с плоской спиной, сидел криво, и, по-своему, погоняя лошадь, то делал вид, что вытаскивает из голенища кнут, то мягко взмахивал рукой, точно кого подзывая, и тогда санки дергались, и в путином ранце постукивал пенал, и все это было как-то ужасно томительно и тревожно,— и большие, неровные, наскоро слепленные снежинки падали на плешивую полость.

В доме, с тех пор как уехали мать и сестра, бывало в этот час тихо. Путя поднялся по широкой, пологой лестнице, где на площадке, около малахитового столика, с вазой для визитных карточек, стояла безрукая Венера, которую однажды его двоюродные братья нарядили в плюшевую шубу и шляпу с вишнями, после чего она сделалась похожа на Прасковью Степановну, бедную вдову, приходившую каждое первое число. Добравшись до верху, он стал звать гувернантку. Но у мисс Шелдон сидела гостья,-англичанка Веретенниковых. Мисс Шелдон послала Путю готовить на завтра уроки. Предварительно вымыть руки и выпить стакан молока. Дверь захлопнулась. Путя, чувствуя, как его обволакивает душная, страшная, ватная тоска, посидел в детской, потом спустился в бельэтаж, заглянул в отцовский кабинет. Все было невозможно тихо. В тишине с сухим звуком упал загнутый лепесток хризантемы. На тяжелом, сдержанно блестевшем письменном столе стройно и неподвижно, в космическом порядке, стояли, как планеты, знакомые вещи — фотографии, мраморное яйцо, торжественная чернильница.

Путя перешел в будуар матери, и оттуда в фонарь, и долго стоял там, глядя в продолговатое окно. На улице было уже почти темно; вокруг лиловатых стеклянных глобусов летал снег; внизу смутно текли черные сани с черными горбатыми седоками. Быть может, завтра утром. Это всегда происходит по утрам, очень рано.

Он сошел вниз. Молчание и пустыня. В библиотеке он судорожно включил свет, черные тени отхлынули. Пристроившись у одного из шкапов, он попробовал заняться рассмотрением толстых переплетенных журналов. Красота мужчин в роскошной бороде и пышных усах. Я долго страдала от угрей. Концертный аккордеон «Удовольствие» с 26-ю голосами, 10-ю клапанами. Группа священников и деревянная церковь. Картина с надписью «Чужие": господин пригорюнился у письменного стола, дама, в кудрявом боа, стоит поодаль, гантируя расправленную руку. Этот том я уже смотрел. Он взял другой и сразу напоролся на поединок между двумя итальянскими фехтовальщиками,— этот сделал бешеный выпад, тот отстранился и пронзил противнику горло. Путя захлопнул тяжелый том и замер, держась за виски, как взрослый. Страшна была тишина, страшны неподвижные шкапы, глянцевитые гирьки на дубовом столе, черные коробки картотеки. Опустив голову, он вихрам пронесся через туманные комнаты. Наверху, в детской, он лег на диван и пролежал так в темноте, пока о нем не вспомнила мисс Шелдон. На лестнице загудел гонг, зовущий вниз, к обеду.

Из кабинета вышел отец, и с ним полковник Розен, который когда-то был женихом сестры отца, умершей в молодости. Путя не смел на отца взглянуть, .и, когда большая ладонь знакомым теплом коснулась его виска, он покраснел до слез. Невозможно, нестерпимо думать, что этому человеку, лучше которого нет в мире, предстоит драться с каким-то туманным Туманским,— на чем? На пистолетах? На шпагах? Почему все молчат об этом? Знают ли что-нибудь слуги, гувернантка, мать в Ментоне? Полковник Розен за обедом острил, как острил всегда, сухо, кратко, будто раскалывал орехи, но сегодня Путя не смеялся, а поминутно заливался краской и, скрывая это, нарочно ронял салфетку, чтобы тихонько под столом отойти, вернуться к нормальному цвету, но вылезал оттуда еще краснее прежнего, и отец поднимал брови, посмеивался,— и, не спеша, со свойственной ему ровностью, исполнял обряд обеда, осторожно глотал вино из плоской золотой чарочки. Полковник продолжал острить. Мисс Шелдон, не понимавшая по-русски, молчала, строго выпятив грудь, и когда Путя горбился, неприятно подталкивала его под лопатки. На сладкое подали фисташковое парфэ, которое он ненавидел.

По окончании обеда, отец и полковник поднялись в кабинет пить кофе. У Пути был такой странный вид, что отец спросил: «Путя, в чем дело? Почему ты кислый?» И каким-то чудом Путе удалось ответить: «Нет, я не кислый». Мисс Шелдон увела его спать. Как только погас свет, он уткнулся лицом в подушку. Онегин скидывал плащ, Ленский, как черный мешок, падал на подмостки. У итальянца, сзади из шеи, торчал конец клинка. Маскара любил рассказывать, как в молодости он имел une affaire— полсантиметра ниже, и была бы проткнута печень. И уроки на завтра не сделаны, и тьма кромешная в комнате, и нужно будет непременно встать пораньше, пораньше,— лучше не закрывать глаз, а то проспишь,— ведь это, наверное, назначено на завтра. Пропущу школу, пропущу, я скажу, что горло. Мама вернется только на Рождество. Ментона, голубые виды. Вставить последнюю открытку в альбом. Один уголок вошел, другой...

Проснулся Путя, как всегда, около восьми, как всегда услышал звон: это звякнул печной заслонкой истопник. Когда, спеша, с влажными еще волосами, он спустился вниз, отец, как ни в чем ни бывало, занимался боксом с французом. «Горло болит?"-переспросил отец. «Да. Першит»,— тихо ответил Путя. «А ты не врешь?» Путя почувствовал, что всякие дальнейшие объяснения опасны,— вот лопнет плотина, хлынет постыдный поток. Он молча повернулся и через минуту сидел в автомобиле, держа на коленях ранец. Поташнивало. Все было ужасно и непоправимо.

Он опоздал на первый урок,— долго стоял с поднятой рукой за стеклянной дверью, но в класс не был впущен,— и пошел слоняться по залу, потом сел на подоконник, решил было просмотреть заданные уроки, но вместо этого в тысячный раз стад воображать, как это все будет,— на морозе, в рассветном тумане... Как выведать условленный день? Как узнать подробности? Если б уже быть в восьмом классе, нет, хотя бы в седьмом... Тогда предложить: я тебя заменю.

Наконец,— звонок. Зал наполнился шумом. «Ну, что, доволен? Доволен?"— спросил Дима Корф, подскочив к Путе. Путя посмотрел на него с тоскливым недоумением. «У Андрея внизу газета,— взволнованно сказал Дима,— Пойдем, мы успеем, я тебе покажу. Но какой ты странный... Я бы на твоем месте..."

Внизу на табурете сидел швейцар Андрей и читал. Он поднял глаза и улыбнулся. «Вот тут, вот»,— сказал Дима. Путя взял газету и сквозь дрожащую муть прочел: «Вчера, в 3 часа дня, на Крестовском острове, между Г. Д. Шишковым и графом А. С. Туманским состоялась дуэль, окончившаяся, к счастью, бескровно. Граф Туманский, стрелявший первым, дал промах, после чего его противник выстрелил в воздух. Секундантами со стороны...».

Тут воды прорвались. Швейцар и Дима старались успокоить его,— он отталкивал их, дергался, отстранял лицо, невозможно было дышать, никогда еще не бывало таких рыданий, не говорите, пожалуйста, не рассказывайте никому, это я нездоров, у меня болит... И снова рыдания.

Там, где Крюков канал и Фонтанка-река
словно брат и сестра обнимаются,
От зари до зари, чуть зажгут фонари,
вереницей студенты шатаются
Они горькую пьют, они песни поют
и еще кое-чем занимаются

Ресторан Эрмитаж в Москве на Татьянин день был полностью заполнен студентами и хозяин, Люсьен Оливье (легендарный изобретатель знаменитого салата) на этот день снимал со стен зеркала, менял посуду на дешевую, а полы застилал опилками — но разрешал гулять вовсю, за что студенчество его уважало.

Первым делом пили за университет, затем — за старейшего студента в компании, затем — за самого младшего, ну а дальше за все подряд. Профессора и доценты пили вместе со всеми, поднимая тосты за известных выпускников, а особенно любимых профессоров бывало качали и порой от усердия рвали им сюртуки. Бардак стоял невероятный, к концу вечера все было залито пивом, одежду найти невозможно, мебель поломана, дым стоит коромыслом.

Для отправки домой особенно загулявших студентов швейцары писали у них на спине мелом адрес, чтоб извозчик знал, куда его везти.

Все улицы рядом с университетом были заполнены галдящими и поющими студентами, и если городовой строго обращался к молодежи, то те, вместо того чтоб подчиниться, принимались качать полицейского, а когда опускали на землю, отряхивая с него снег, говорили: «Татьяна, товарищ, ничего не поделаешь!»

В 9 вечера ресторан Эрмитаж закрывался и те, кто были в состоянии, ехали в загородные рестораны — в Яр и Стрельну, которые тоже по случаю праздника стелили опилки на пол и меняли богатую мебель на табуретки. Обычный бар в этот день был закрыт и студентам наливали водку и пиво прямо из бочек.

Заканчивалось все утром — выжившие студенты обычно приезжали к Триумфальным воротам и пили «растанную с праздником чашу», причем кто-нибудь обязательно забирался на арку и пил эту чашу в компании с бронзовой аллегорией Победы.

После этого можно и по домам — отсыпаться.

«В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки, которая избегла злой участи, благодаря только тому обстоятельству, что она замерзла» — так писал Антон Чехов о Татьянином дне 1885-го года.

Сразу же после начала Первой мировой толстовцы выпустили два воззвания: «Опомнитесь, люди-братья!» и «Милые братья и сестры!»

Первое из них было подписано больше 40 толстовцами и заканчивалось так:

«Мы <...> заявляем, что не на стороне войны, убийства и всякого насилия наши сердца и умы, а на стороне вечной Правды-Истины, которая в том, чтобы служить Христовой заповеди любви ко всем людям и оставаться верными Божеской заповеди: не убий!»

Его планировали переправить в нейтральную Швейцарию и опубликовать в заграничной прессе на языках воюющих государств: немецком, французском, итальянском и русском.

Второе, более короткое предполагалось распространять в России. В нём были такие строки:

«Откажитесь от войны, пожалейте, не убивайте друг друга. Те, кого вы называете врагами, — дети того же Бога-Отца, ваши Божественные братья. Настоящий враг наш  —  в нас самих,  это  грехи, соблазны и суеверия; ложная вера в то, что насилие и убийство дозволено Богом. Это грубый обман. Бог есть любовь».

Автора этого воззвания, Сергея Попова, арестовали почти сразу при попытке расклейки этого воззвания у ворот железопрокатного завода под Тулой. В тот же день арестовали ещё трех толстовцев-подписантов первого воззвания, обыски и аресты продолжались и дальше.

Предварительное следствие длилось почти год, наконец летом 1915-го его передали в суд, причем прокурор требовал судить пацифистов за закрытыми дверьми по законам военного времени. Толстовцы обвинялись «в произнесении или чтении публично речи или сочинения, или в распространении, или публичном выставлении сочинения или изображения, возбуждающих… к учинению бунтовщического или изменнического деяния…»

Военные суды были перегружены, и поэтому дело рассмотрели только весной следующего, 1916-го года. Большинство обвиняемых были освобождены задолго до суда под залог. Защитниками стали звёзды адвокатуры того времени, включая депутата Государственной Думы Василия Маклакова.

Суд выступил против мнения прокурора и переквалифицировал обвинение, исключив признак «изменнического деяния» и включив указание на «религиозные побуждения» подсудимых.

Приговор огласили 1 апреля 1916 г. Подписанты воззвания «Опомнитесь, люди-братья!» были оправданы ввиду «неосуществленности замысла» — ведь они не успели ничего распространить. Авторы воззвания «Милые братья и сестры!» были приговорены к двум месяцам тюремного заключения, причем им был зачтен срок предварительного заключения. Прокурор, как и ожидалось, опротестовал приговор, но кассационное рассмотрение так и не состоялось. Пришла Февральской революции, после которой антивоенная пропаганда была полностью легализована.

Глупый француз

Клоун из цирка братьев Гинц, Генри Пуркуа, зашел в московский трактир Тестова позавтракать.

— Дайте мне консоме! — приказал он половому.

— Прикажете с пашотом или без пашота?

— Нет, с пашотом слишком сытно... Две-три гренки, пожалуй, дайте...

В ожидании, пока подадут консоме, Пуркуа занялся наблюдением. Первое, что бросилось ему в глаза, был какой-то полный благообразный господин, сидевший за соседним столом и приготовлявшийся есть блины.

«Как, однако, много подают в русских ресторанах! — подумал француз, глядя, как сосед поливает свои блины горячим маслом. — Пять блинов! Разве один человек может съесть так много теста?»

Сосед между тем помазал блины икрой, разрезал все их на половинки и проглотил скорее, чем в пять минут...

— Челаэк! — обернулся он к половому.

— Подай еще порцию! Да что у вас за порции такие? Подай сразу штук десять или пятнадцать! Дай балыка... семги, что ли?

«Странно... — подумал Пуркуа, рассматривая соседа. — Съел пять кусков теста и еще просит! Впрочем, такие феномены не составляют редкости... У меня у самого в Бретани был дядя Франсуа, который на пари съедал две тарелки супу и пять бараньих котлет... Говорят, что есть также болезни, когда много едят...»

Половой поставил перед соседом гору блинов и две тарелки с балыком и семгой. Благообразный господин выпил рюмку водки, закусил семгой и принялся за блины. К великому удивлению Пуркуа, ел он их спеша, едва разжевывая, как голодный...

«Очевидно, болен... — подумал француз. — И неужели он, чудак, воображает, что съест всю эту гору? Не съест и трех кусков, как желудок его будет уже полон, а ведь придется платить за всю гору!»

— Дай еще икры! — крикнул сосед, утирая салфеткой масляные губы. — Не забудь зеленого луку!

«Но... однако, уж половины горы нет! — ужаснулся клоун. — Боже мой, он и всю семгу съел? Это даже неестественно... Неужели человеческий желудок так растяжим? Не может быть! Как бы ни был растяжим желудок, но он не может растянуться за пределы живота... Будь этот господин у нас во Франции, его показывали бы за деньги... Боже, уже нет горы!»

— Подашь бутылку Нюи... — сказал сосед, принимая от полового икру и лук. — Только погрей сначала... Что еще? Пожалуй, дай еще порцию блинов... Поскорей только...

— Слушаю... А на после блинов что прикажете?

— Что-нибудь полегче... Закажи порцию селянки из осетрины по-русски и... и... Я подумаю, ступай!

«Может быть, это мне снится? — изумился клоун, откидываясь на спинку стула. — Этот человек хочет умереть! Нельзя безнаказанно съесть такую массу! Да, да, он хочет умереть. Это видно по его грустному лицу. И неужели прислуге не кажется подозрительным, что он так много ест? Не может быть!»

Пуркуа подозвал к себе полового, который служил у соседнего стола, и спросил шёпотом:

— Послушайте, зачем вы так много ему подаете?

— То есть, э... э... они требуют-с! Как же не подавать-с? — удивился половой.

— Странно, но ведь он таким образом может до вечера сидеть здесь и требовать! Если у вас у самих не хватает смелости отказывать ему, то доложите метрдотелю, пригласите полицию!

Половой ухмыльнулся, пожал плечами и отошел.

«Дикари! — возмутился про себя француз. — Они еще рады, что за столом сидит сумасшедший, самоубийца, который может съесть на лишний рубль! Ничего, что умрет человек, была бы только выручка!»

— Порядки, нечего сказать! — проворчал сосед, обращаясь к французу. — Меня ужасно раздражают эти длинные антракты! От порции до порции изволь ждать полчаса! Этак и аппетит пропадет к чёрту, и опоздаешь... Сейчас три часа, а мне к пяти надо быть на юбилейном обеде.

— Pardon, monsieur, — побледнел Пуркуа, — ведь вы уж обедаете!

— Не-ет... Какой же это обед? Это завтрак... блины...

Тут соседу принесли селянку. Он налил себе полную тарелку, поперчил кайенским перцем и стал хлебать...

«Бедняга... — продолжал ужасаться француз. — Или он болен и не замечает своего опасного состояния, или же он делает всё это нарочно... с целью самоубийства... Боже мой, знай я, что наткнусь здесь на такую картину, то ни за что бы не пришел сюда! Мои нервы не выносят таких сцен!»

И француз с сожалением стал рассматривал лицо соседа, каждую минуту ожидая, что вот-вот начнутся с ним судороги, какие всегда бывали у дяди Франсуа после опасного пари...

«По-видимому, человек интеллигентный, молодой... полный сил... — думал он, глядя на соседа. — Быть может, приносит пользу своему отечеству... и весьма возможно, что имеет молодую жену, детей... Судя по одежде, он должен быть богат, доволен... но что же заставляет его решаться на такой шаг?.. И неужели он не мог избрать другого способа, чтобы умереть? Чёрт знает как дешево ценится жизнь! И как низок, бесчеловечен я, сидя здесь и не идя к нему на помощь! Быть может, его еще можно спасти!»

Пуркуа решительно встал из-за стола и подошел к соседу.

— Послушайте, monsieur, — обратился он к нему тихим, вкрадчивым голосом. — Я не имею чести быть знаком с вами, но, тем не менее, верьте, я друг ваш... Не могу ли я вам помочь чем-нибудь? Вспомните, вы еще молоды... у вас жена, дети...

— Я вас не понимаю! — замотал головой сосед, тараща на француза глаза.

— Ах, зачем скрытничать, monsieur? Ведь я отлично вижу! Вы так много едите, что... трудно не подозревать...

— Я много ем?! — удивился сосед. — Я?! Полноте... Как же мне не есть, если я с самого утра ничего не ел?

— Но вы ужасно много едите!

— Да ведь не вам платить! Что вы беспокоитесь? и вовсе я не много ем! Поглядите, ем, как все!

Пуркуа поглядел вокруг себя и ужаснулся. Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов... За столами сидели люди и поедали горы блинов, семгу, икру... с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин.

«О, страна чудес! — думал Пуркуа, выходя из ресторана. — Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса! О страна, чудная страна!»

О бренности

Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины… Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы, расстилалась целая картина… Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб. 40 коп. за фунт), свежая семга и проч. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки… Глаза его подернулись маслом, лицо покривило сладострастьем…

— Ну, можно ли так долго? — поморщился он, обращаясь к жене. — Скорее, Катя!

Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами… Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки… Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет!.. Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился… Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар.

В огромном фолианте, содержащем в себе многовековую историю России, открывается новая страница, на которой пока ничего не написало, но может быть начертано очень многое и важное для судеб русского народа.

Мы переживаем эпоху великих возможностей и неожиданностей.

Течение событий часто принимает такой характер и склад, каких никто раньше не предвидел и не ожидал.

Разве еще три года назад можно было предвидеть войну с нашими «добрыми соседями», которыѳ допускали для немцев, проживающих в России, двойное подданство и при берлинском дворе так радушно, хлебосольно, дружественно принимали всех влиятельных русских сановников, начиная с премьеров — графов Витте и Коковцова и кончая тем чиновником пограничной стражи, который приглашался императором Вильгельмом на завтраки во время охоты?

Разве кто нибудь допускал мысль, что мы, победоносно заняв Львов и Перемьшль и углубившись в Карпаты, вдруг вернемся оттуда за недостатком боевых снарядов?

Разве мог любому русскому прозорливцу пригрезиться, хотя бы во сне, такой кошмар, что «братушки» наши болгары, стоившие освободительнице России столько крови и материальных жертв, свирепо бросятся с ножем на свою мать, а какой-нибудь греческий король сделается германским хлапом?

Мы обречены судьбою жить как бы задним числом и верить лишь в то, что уже
совершилось.

Отсюда в русском характере выработалась особая черта, если хотите психически болезненная, примиряться со всякою действительностью, со всем, что уже фактически существует. Болезнь эту привил нам все он же, наш враг немцев, ибо это учение немецкого философа Гегеля, что «все существующее есть разумно» и чему наивно верили даже чистейшие русские свободомыслы, «люди сороковых годов».

Загадывать и заглядывать вперед стало уже не в русской натуре. Каждый старается пользоваться только настоящим и держаться правила «лови момент».

Не рассуждай, не хлопочи!
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть тому, что будет...

Однако же, живя без оглядки назад и без заглядки вперед, все же любопытно было бы знать, что именно будет написано на вновь открытой перед нами странице исторического фолианта?

Что именно принесет нам Новый год и по какому пути поведет нас: усыпанному ли розами или колючими терниями?

Верится всегда в лучшее будущее.

Думается, что если в этом году окончится война, то это будет победная, славная война.

Иначе и быть не может. Но сама по себе победа усыпает розами только пути героев, а все прочие должны воздержаться от чрезмерных розовых иллюзий.

В победе окрепнет государство, а народ почерпнет силу в труде. И если будем надеятся, что с удачным окончанием войны все блага земли свалятся на нас сами собою, то глубоко разочаруемся.

Думаем, что сразу тогда отпадут народные беды, вроде дороговизны, мародерства, стояния в хвосте, хозяйственной дезорганизации и т.д., а по чьему мановению жезла все это произойдет?

Мечтаем о том просторе жизни во всех ее духовных проявлениях, которые сейчас ограничивают, быть может, обстоятельства времени; но не лучше ли уж, по пословице, жить в тесноте, да только не в обиде?

А вдруг если и мечты о просторе окажутся несбыточной иллюзией, да в тесноте то будут чувствоваться обиды?

Нам, деятелям печати, которым так много лестного и благожелательного высказал новый премьер-министр кн. Голицын, весьма обидно даже за самый слух, сообщаемый как раз накануне Нового года о том, что для русской прессы будет восстановлена предварительная цензура.

Не всякому слуху верь, гласит пословица, и мы не допускаем мысли, чтобы одно из великих дел эпохи славных реформ, свобода печати, так легко пошла на свалку. Ведь не поверим же мы, что кто-нибудь желает восстановления крепостного права и телесных наказаний или уничтожения земства, городского самоуправления и т.д.

Не с этими разочарованиями мы встречаем год!

Руслан

Скульптор Паоло Трубецкой лепит бюст Толстого. Трубецкому нелегко - не только из чувства ответственности, но и потому что ему ужасно хочется курить, а при модели неловко. Все-таки он при знакомстве сказал Толстому, что из всех его сочинений читал только брошюрку "О вреде курения" и очень-очень проникся, и курить бросил немедленно (что неправда). Ну а Толстому немного скучно подолгу позировать - поэтому в углу Горбунов-Посадов читает ему вслух.

Толстой и Горький. Этих людей очень сложно представить рядом: родовитого дворянина, который в детстве плакал, что из за наказания няни не попадет на бал, и потомка разорившейся семьи, которого в этом же возрасте выпороли, и теперь он не сможет пойти на работу. Это их встреча номер один, а вот встреча номер ноль не состоялась. В тот день совсем молодой Горький пришел просить земельный участок у Толстого-помещика под коммуну, а встретил Софью Андреевну, которая ласково напоила его кофе, попутно рассказав, что много разных просителей к мужу шатается, вы-то, надеюсь, не из этих? Где-то до или после этого фото Горький рассказывает Толстому неприличный анекдот и тот смеется до слез (это причина 82 из книги).

Лев Толстой бежит с детьми купаться на реку. Не со своими (у него их было 8), а, скорее всего, с теми 800, что однажды пришли к нему из Тулы вместе с воспитателями (это, кстати, причина для слез номер 78). И удивляет здесь не то, с какой резвостью писатель бежит по тропинке, а то, как его любимая жена в это время, скорее всего, наливала 800 чашек чая и раздавала 800 булочек.

Вы можете подумать, что ниже — обычное семейное фото: вон Софья Андреевна, Лев Николаевич, трое деток. Я вас огорчу — это Софья Андреевна, двое ее дочерей, Маша и Таня, и... композитор Танеев с учеником. Толстой ревновал жену к Танееву, по этому поводу много споров, но это фото, как мне кажется, хорошо объясняет, почему такое могло случиться.

Толстой с семьей за столом. И мне очень хочется представить, что это момент, когда Лев Николаевич придумал и теперь объясняет семейству, как они теперь будут жить. Всякие лишние вещи вроде фортепиано раздадут, жить будут в двух комнатах, обращаться к нищему и к губернатору одинаково, а по воскресеньям давать обеды для бедных. И Софья Андреевна вроде как говорит: «я пас». И два младших сына, забравшиеся на перегородку, повторяют: «и я, и я!»

Толстой на коньках, где вы еще такое увидите? Каток заливали в московской усадьбе Хамовники, а в Ясной поляне - катались прямо по озеру.

Рисунок одного из учеников яснополянской школы. Настоящий комикс времен увлечения Толстого идеей крестьянской школы. Обучение было новаторским: никаких подзатыльников и зубрежки, вместо этого - уроки биологии в поле и даже перетягивание каната с учителем. Историю Толстой, (как и Андрей), пересказывал своим юным слушателям чрезвычайно увлекательно, а те, слушая, ужасно волновались: "Неужели нас завоюет Наполеон? Фух, окарячил его Кутузов!". Такая вовлеченность умиляла Толстого до слез (это, кстати, причина для слез номер 34)

В подкасте «Закат империи» есть ужа два выпуска про Льва Толстого: в одном, «Где деньги, Лёв?» Лев Николаевич очень сильно хочет отказаться от денег, но жена, семья и Ноблевский комитет против; а во втором, «Лев Толстой мёртв!», я рассказываю историю как граф сбежал из дома.

Кто не был здесь, тот не может представить себе все те ужасы, которые несёт с собою настоящая война. От грохота орудий и ружейной пальбы нельзя слышать друг друга. Снаряды летят непрерывно днём и ночью с визгом и воем, торжествуя свою победу над цивилизацией ХХ-го века. Жизнь солдата на войне — это жизнь крота или ежа. Только ночью он может сравнительно безопасно вылезать из своей норы, сходить за водой, получить порцию. Спать приходится мало: за выстрелами и грохотом сон превращается в какую-то полудремоту, когда и спишь и слышишь всё. Нервы напрягаются до последней возможности, как от положения, так и от лишений всякого рода. Раздеваться и разуваться не приходится по месяцу и более. Вши вырастают поразительной величины, и одни они приносят человеку массу постоянных мучений. Про то, что приходиться не есть, не пить, не спать и т. д., и говорить нечего — это обычное явление. Кто был на войне, участвовал в ней, тот мог понять, какое это великое зло. Люди должны стремиться к тому, чтобы уничтожить её.

— выписка из письма с подписью «Гриша», из действующей армии, 17 декабря 1914 года, к Николаю Дмитриевичу Нижникову, в Носовичи Могилевской губ., Гомельского уезда, Прибытковское земское училище

— выписка из письма с подписью: «Боря», действующая армия, от 27 ноября 1914 года, к Павлу Борисовичу Мансурову, в Москву, Воздвиженка, 8, Ваганьковский переулок

Выписка из письма без подписи. Из действующей армии, без обозначения числа, к Зинаиде Михайловне Туроверовой в Новочеркасск, Мариинская, 15. (Исходящий Варшава. Входящий № 6 739 20 декабря 1914 года. Петроград) (6-я сотня 2-го Донского казачьего Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полка).

— выписка из письма М.Сахарова, действующая армия, по письму Сувалки, от 7-го декабря 1914 года к Елене Тимофеевне Волковой, в Москву, Добрая слободка, д. 14, кв. 13.

— выписка из письма В.Маштакова, из действующей армии, 30 ноября 1914 года, к священнику Петру Васильевичу Наумову, на ст. Свечу Северной ж. д., село Юма. (26-й пехотный Могилёвский полк).

— выписка из письма Г.Шелля, без обозначения места отправления, а по штемпелю Ново-Минск Варшавской губ., от 6 Декабря 1914 года, к А.Г.Шелль в Одессу

— 18 июня, 1915 год. г. Минск. Письмо князя Владимира Владимировича Звенигородского своему брату, Андрею Владимировичу Звенигородскому