2) Специфический фокус внимания. Этот шаблон включается, когда наше внимание всецело занято поиском угрозы. Например, человек с социальной тревожностью в коммуникации с другим будем замечать только «угрожающие стимулы»: другой нахмурился, другой не улыбнулся на шутку, другой отводит глаза, другой сделал замечание. Сосредоточившись на неудовлетворительных аспектах беседы, этот человек предвосхищает худшее и увеличивает свой страх с каждой новой деталью, которая попала в фокус внимания. Другая сторона этого шаблона — направленность внимания в сторону от угрозы. К примеру, человек с социальной тревожностью избегает зрительного контакта, отводя своё внимание от угрозы (человеческий взгляд) и её терапевтического осмысления. Другое проявление данного процесса — чрезмерный фокус внимания на собственных проявлениях.

3) Спонтанные образы. Этот шаблон непроизвольного представления, ментального образа в сознании. Например, человек с паническим расстройством может увидеть яркий мысленной образ того, как он сходит с ума или теряет контроль над своим телом. Такие изображения усиливают тревогу, если человек часто «проигрывает» их в голове.

5) Мышление на основе чувств. В исследованиях, где принимали участие люди с тревожными расстройствами и без них, установлено, что тревожные люди оценивают ситуации как более опасные. Даже в том случае, когда им даётся информация, подтверждающая их безопасность. Тревожные люди приходят к выводу о том, что ситуация опасна, потому что они чувствуют тревогу, а не наоборот. Шаблон мышления на основе чувств состоит в том, что человек воспринимает ситуации через призму тревоги.

6) Избирательная память. Тревожные люди, как правило, имеют склонность к более негативному и травматическому припоминанию своего собственного прошлого опыта, чем это делают не тревожные люди. Шаблон избирательной памяти препятствует тому, чтобы воспоминание «пришло» в сознание полным. Актуализируются только кусочки воспоминаний, отсылающие к негативному опыту и воспроизводящие событие неточно. Они усиливают тревогу и укрепляют человека во мнении, что воспоминание только из этого и состоит.

7) Специфическая интерпретация тревожной реакции. Этот шаблон включается, когда нормальная телесная реакция, которая сопровождает чувство тревоги, интерпретируется как угрожающее событие, как катастрофа. «Например, если кто-то с совершенно нормальной первоначальной реакцией на угрозу приходит к катастрофическому выводу "Это означает, что я схожу с ума!» или «Это означает, что я собираюсь упасть в обморок!», то страх усиливается, провоцируются предвосхищение тревоги, и это приводит к использованию избегающих стратегий, которые, вероятно, продлят страхи».

Контр-процессы, поглощающие патологию

Каждый из шаблонов (процессов) имеет контр-процесс: поведение, которое будет усиливать адаптивные реакции и снижать уровень тревожного расстройства.

Патологический шаблон охранительного поведения, закрепленный неадекватно интерпретированным опытом, разрушается адекватной интерпретацией и опытом отсутствия катастрофы в результате пребывания в угрожающей ситуации. Для снятия шаблона нужно иметь мужество погружать себя в пугающие ситуации, начиная с небольших и посильных шагов, не вызывающих запредельного страха (этот метод назван экспозицией).

Специфический фокус внимания разрушается осознанностью — особым навыком безоценочного взгляда на внутренние и внешние события.

Спонтанные образы преодолеваются навыком когнитивного разделения, дистанцирования от внутренних событий (мыслей, образов, побуждений, фантазий и т.д.), в результате которого внутренние события приобретают своё естественное значение — вербальных сигналов, не определяющих личность человека.

Мышление на основе чувств преодолевается навыком занятия наблюдательной позиции по отношению к своему внутреннему опыту (внутренний наблюдатель).

Патологическая нагрузка от избирательной памяти снижается тренировкой гибкости внимания — ориентации на настоящее.

И, наконец, специфическая интерпретация тревожной реакции может быть преодолена процессом принятия, при котором человек позволяет нежелательному ощущению протекать естественным образом, не отталкивая его от себя.

2) Специфический фокус внимания. Этот шаблон включается, когда наше внимание всецело занято поиском угрозы. Например, человек с социальной тревожностью в коммуникации с другим будем замечать только «угрожающие стимулы»: другой нахмурился, другой не улыбнулся на шутку, другой отводит глаза, другой сделал замечание. Сосредоточившись на неудовлетворительных аспектах беседы, этот человек предвосхищает худшее и увеличивает свой страх с каждой новой деталью, которая попала в фокус внимания. Другая сторона этого шаблона — направленность внимания в сторону от угрозы. К примеру, человек с социальной тревожностью избегает зрительного контакта, отводя своё внимание от угрозы (человеческий взгляд) и её терапевтического осмысления.

3) Спонтанные образы. Этот шаблон непроизвольного представления, ментального образа в сознании. Например, человек с паническим расстройством может увидеть яркий мысленной образ того, как он сходит с ума или теряет контроль над своим телом. Такие изображения усиливают тревогу, если человек часто «проигрывает» их в голове.

5) Мышление на основе чувств. В исследованиях, где принимали участие люди с тревожными расстройствами и без них, установлено, что тревожные люди оценивают ситуации как более опасные. Даже в том случае, когда им даётся информация, подтверждающая их безопасность. Тревожные люди приходят к выводу о том, что ситуация опасна, потому что они чувствуют тревогу, а не наоборот. Шаблон мышления на основе чувств состоит в том, что человек воспринимает ситуации через призму тревоги.

6) Избирательная память. Тревожные люди, как правило, имеют склонность к более негативному и травматическому припоминанию своего собственного прошлого опыта, чем это делают не тревожные люди. Шаблон избирательной памяти препятствует тому, чтобы воспоминание «пришло» в сознание полным. Актуализируются только кусочки воспоминаний, отсылающие к негативному опыту и воспроизводящие событие неточно. Они усиливают тревогу и укрепляют человека во мнении, что воспоминание только из этого и состоит.

7) Специфическая интерпретация тревожной реакции. Этот шаблон включается, когда нормальная телесная реакция, которая сопровождает чувство тревоги, интерпретируется как угрожающее событие, как катастрофа. «Например, если кто-то с совершенно нормальной первоначальной реакцией на угрозу приходит к катастрофическому выводу "Это означает, что я схожу с ума!» или «Это означает, что я собираюсь упасть в обморок!», то страх усиливается, провоцируются предвосхищение тревоги, и это приводит к использованию избегающих стратегий, которые, вероятно, продлят страхи».

Контр-процессы, поглощающие патологию

Каждый из шаблонов (процессов) имеет контр-процесс: поведение, которое будет усиливать адаптивные реакции и снижать уровень тревожного расстройства.

Патологический шаблон охранительного поведения, закрепленный неадекватно интерпретированным опытом, разрушается адекватной интерпретацией и опытом отсутствия катастрофы в результате пребывания в угрожающей ситуации. Для снятия шаблона нужно иметь мужество погружать себя в пугающие ситуации, начиная с небольших и посильных шагов, не вызывающих запредельного страха (этот метод назван экспозицией).

Специфический фокус внимания разрушается осознанностью — особым навыком безоценочного взгляда на внутренние и внешние события.

Спонтанные образы преодолеваются навыком когнитивного разделения, дистанцирования от внутренних событий (мыслей, образов, побуждений, фантазий и т.д.), в результате которого внутренние события приобретают своё естественное значение — вербальных сигналов, не определяющих личность человека.

Мышление на основе чувств преодолевается навыком занятия наблюдательной позиции по отношению к своему внутреннему опыту (внутренний наблюдатель).

Патологическая нагрузка от избирательной памяти снижается тренировкой гибкости внимания — ориентации на настоящее.

И, наконец, специфическая интерпретация тревожной реакции может быть преодолена процессом принятия, при котором человек позволяет нежелательному ощущению протекать естественным образом, не отталкивая его от себя.

Я намеренно не ввожу в свой анализ иные литературные источники, предполагающие интерпретацию и пересказ ключевых идей М.К. Мамардашвили. Моя цель – постижение той небольшой части философии, которая открывается лично мне при знакомстве с четырьмя первыми текстами, данными в сборнике «Необходимость себя». В этом смысле я руководствуюсь ключевой характеристикой философствования, данной М.К. в его работах – стремлением к самостоятельности мышления [c. 7]. На мой взгляд, тексты Мамардашвили "дышат" этой характеристикой, через неё он обращается к читателю (или слушателю) с намерением «вывихнуть сознание» в сторону самостоятельного, очищенного от предубеждений мышления.

М.К. часто называют грузинским Сократом, и в этом есть доля правды. Большинство его текстов – стенографии прочитанных где-то лекций. Он много говорил, говорил с живой, мыслящей аудиторией, живым философским языком, немало времени в своих лекциях посвящая мыслительной импровизации. И хотя его философия по своей сути предельно организована, системна и, в каком-то смысле, академически выверена (всё-таки он был профессиональным, университетским философом), его лекции содержат в себе то самое зерно «спонтанного джаза» мысли, благодаря которому слушатель, как беспомощный, загипнотизированный зверёк, буквально инициируется философией как духовной практикой.

М.К. начинает свой курс лекций по введению в философию с реконструирования той исторически-отдалённой реальности, в которой когда-то родились первые философы, с «историко-философского введения» [с. 11]. Сборник, в котором содержится это «введение…», называется «Необходимость себя». Я бы продолжил: необходимость себя, оставленного древним миром. Начало философии, говорит М.К., кроется не только в удивлении, сопровождающем процесс познания. Философия становится возможной, когда на место шамана («философа поневоле»), осознающего пределы своего мышления в мифе, приходит иной деятель духовной жизни, названный в тексте первым философом, который производит акт мышления, не имеющий ритуальной или священной окраски [с. 12]. Он – шаман для самого себя, проводник в проблему, которая зовётся миром хаоса, или миром оставленных после падения мифа руин. По крайней мере, таковым он стремится быть, если претендует «выстрадать из действительности» философские смыслы (М.К. определяет философствование как трагическую весёлость, удивление существованию в мире «добрых вещей» [c. 15]).

В этом пространстве первый философ одинок, тотально свободен и самостоятелен. Его «мудрость, не вырастающая из традиции» в своём основании предельно автономна и независима от социокультурных факторов среды, в которой он живёт. И здесь, в первой лекции, М.К. устанавливается разграничение, по которому мы пониманием, что мышление обрело независимость, стало философским. Его суть – в уходе от мифологического, данного традицией, осмысления бытия [c. 11].

Но в чём отличие между мыслью философской и той, в которой звучит голос мифа? М.К. отвечает: философская мысль проблематизирует действительность. «Миф, ритуал и т.д. отличается от философии и науки тем, что мир мифа и ритуала есть такой мир, в котором нет непонятного, нет проблем». До появления философии мир человеку понятен, он осмысливается готовыми структурами мифа. Философствовать, по М.К., значит привносить в мир проблему, а это в свою очередь означает чего-то не понимать в мире [с. 13].

Когда некто порывает с традицией, т.е. решается на философский акт, в этом действии он, по сути, конституирует себя как чисто человеческое существо. М.К. определяет миф как тщательно разработанную систему нейтрализации оппозиции «культура-природа» [с. 15]. Отбрасывая от себя всё ритуально-мифологическое, человек актуализирует  эту оппозицию, вводя себя в условия, при которых чисто человеческое в нём созидается в той мере, в какой он использует средства, не данные в самой природе (М.К. говорит о вневременности, трансцендентности, «надприродности»). Миф же, по М.К., нейтрализуя оппозицию, врастает природными корнями в культурное пространство, с одной стороны, блокируя в человеке возможность именно человеческой «индивидуализации» («самосозидания»), но с другой – внося порядок, «на котором могут быть основаны человеческие состояния», соотнесённые с законами природы [c. 20].

Таким образом, по содержанию первой лекции мы заключаем следующее:

1. Философия рождается в моменте ухода от традиции (ритуала, мифа) и природы, которые в своей совокупности дают человеку нечто, что связано с психофизическим пребыванием в природном мире, и оставляют место для чего-то иного, что имеет неприродное основание, «порождающее в нас человеческий эффект» [с. 24].

2. Иное, к чему у человека остаётся склонность, доступно через трансцендирование, которое суть «выход человека за данную ему стихийно и натурально ситуацию, за его природные качества» [с. 24]. Т. – первый акт философствования.

Личностное начало философа и «мышление предела»

Итак, философ, пребывая в порыве самостоятельности, отступил от традиции и проблематизировал мир. Проблема для него теперь состоит в том, что такой мир не может дать ему инструкции (или схемы), действуя по которой он обретёт свою человечность. Трансцендирование выступает теперь как жизненная необходимость, ибо в мире «не осталось гарантий, природных механизмов, способных автоматически помочь человеку стать человеком» [с. 24]. Трансцендировать – значит выходить за свои пределы. Но куда? М.К. замечает, что Никуда. Точнее говоря, философское мышление теперь упирается в пустое понятие, содержание которого постигается умозрительно через акт трансцендирования. Пустое понятие не может содержать указания на вещь, предмет или чувственный опыт. Пустое понятие – это то, что «не имеет предмета и действует в качестве символа», то, что ни при каких обстоятельствах не представлено в чувственно-воспринимаемом, материально-вещественном мире [c. 27]. Напр.: Бог, душа, врожденное знание и т.д. В самом бытии человека происходит постижения пустого понятия (трансцендирование). Если нет этого постижения, нет опирания на «внеприродные основания человека», нет и «бытия человека как человека» [с. 28]. Далее, возвращаясь к первой характеристике философского акта (самостоятельность, личностная характеристика), М.К. раскрывает бытие как «нечто, что не имеет никаких других оснований кроме самого себя» - само-бытие [c. 31].

Таким образом, по содержанию второй лекции мы заключаем следующее: философская проблематизация мира запускает в человеческом сознании процесс обращения к пустым понятиям, посредством которого в человеке открывается измерение «бытия», соответствующего само-бытию, являющемуся такой структурой живого опыта, основание которой содержится в ней самой; или, говоря иными словами, философия – «утверждение личностного бытия». К феноменам личностного бытия можно отнести, напр., личностный поступок, не отнесённый к данностям культуры, обычаев, традиций: то, что имеет основание в самом себе в отличие от поступков «необходимости», совершаемых из «прагматических интересов» [c. 31].

В лекции также даются определения философии: как учения о самой философии, о мышлении и о бытии. Раскрываются три аспекта философского знания: онтология (в контексте лекции – проблематизация мира и обращение к бытию); гносеология (в к.л. – проблематизация «пустого понятия» и его осмысление через трансцендирование); аксиология (в к.л. – рассмотрение бытия как само-бытия, имеющего личностное, самостоятельное основание, из которого совершаются поступки).

Опыт свободного сознания. Искусство – проводник в философию

Другое условие философствования – принятие собственной интуиции, свободы мышления. В психологии на созвучии с этим принятием встречаем метод свободного ассоциирования. Мамардашвили говорит примерно следующее: философия начинается с момента, когда ты берёшь за руку свою интуицию, и она вводит тебя в дом бытия. Разве психотерапевт не пытается культивировать в пациенте способность к интуитивному зрению, или, чуть «психологизируя» язык, говорим иначе, вернуть пациента к исходной спонтанности, осознанности, вовлеченности в процесс личного существования? В этом смысле философию и психологию роднит эффект, который они производят на душу. И философия,  и психология – это пространство измененных состояний сознания, пространство «вывиха» сознания.

Далее, углубляясь в эту тему, встречаем фрагмент в тексте: «обычно говорят, что философия отличается от науки тем, что она занята вечными неразрешимыми проблемами» [c. 42]. Вечные проблемы – не значит неразрешимые, не имеющие ответа, хотя сначала так может показаться. Под вечными проблемами понимаются те, которые приходится из эпохи в эпоху, из сознания в сознание заново открывать на собственном опыте. «В философии говорят о "вечных проблемах" в смысле деятельности, полноты бытия, созидания. То есть о жизни через какие-то произведения, о попытке жить иным образом. А это ведь не раз навсегда. Это каждый раз нужно делать заново» [с. 49].

Бог – вечная проблема для философии. Свобода, добро и зло – тоже вечные проблемы. Они вечные здесь в том смысле, говорит М.К., что, во-первых, содержательно разворачиваются только в пределах мышления, как бы на границе его границы (через трансцендирование), во-вторых – они не только указывают на пустое понятие (введённое нами ранее в тексте), но условием их постижения содержат в себе опыт сознания. Иными словами, без сознательного переживания опыта постижения вечных проблем, без философской деятельности в бытии [c. 50], само их содержание никогда не будет эксплицировано для сознания, а их содержание суть бытие во всей его полноте.

И тут М.К. логично переходит к «полноте бытия» и «собранному субъекту». Это часть философского аппарата. Его основная задача состоит в том, чтобы какие-то явления и процессы, зафиксированные в понятиях, могли нами быть использованы в «разумном говорении» [c. 40-41]. Проще говоря, задача философского аппарата – облегчить работу философа, который вместо того, чтобы заново описывать явление, которое ему нужно как «подоснова» для развёртывания последующих мыслей, вместо этого может сэкономить ментальные силы и применить философский аппарат.

Для лучшего понимания данного философского аппарата М.К. ссылается на две истории – Эдипа и Гамлета.

Первый герой, Эдип, пребывает в неведении. Он – убийца отца, кровосмеситель, живёт с матерью. Полнота бытия Эдипа – знать этот существенный факт о своей жизни, который может перевернуть её с ног на голову. «Пребывать раз и навсегда, целиком и полностью свершиться». «Познать самого себя означает – задать себя целиком во всем том, что ты есть, но чего ты не видишь» [c. 45]. И не случайно в тексте используется метафора: бытие – осколки зеркала, в которых собрана информация о тебе, как о субъекте, и задача твоя – вглядеться в те осколки, которые имеют к тебе отношение, скрывают что-то от тебя, что-то существенное для твоей жизни. Задача – «собраться субъективно» во всей полноте, т.е. узнать то, кем ты на самом деле, «бытийно» являешься. Гамлет делает то же. С психологической точки зрения он сомневается, проявляет «бледную нерешительность». Психологический бред! – скажет М.К. На самом деле, трагедия Гамлета глубоко метафизическая. Под «бледной нерешительностью» скрыто стремление поступить по-человечески в истинном смысле [c. 47]. Собрать в себе субъекта – значит поступить не так, как поступали люди до Гамлета, т.е. согласно традиции – в «сцеплении причин и следствий. У тебя убили отца, убей кого-нибудь из семьи убийцы» [c. 47]. И вновь мы возвращаемся к «само-бытию» в философии, о котором ранее говорили как об условии появления философской мысли, порывающей с традицией. Гамлет, ставя спектакль, восстанавливает свою свободу, «хочет поступать по смыслу, чтобы убийство вытекало из собранного Гамлета», а не выходило следствием закона природы. Спектакль для него – машина переживания, механизм выявления завершённого смысла или собирания своей субъективности. Эдип, в конечном счёте, приходит к аналогичному (собранному) состоянию – и лишается зрения. Что это означает? Глаза – средства сбора эмпирических фактов. «Эдип бытийствует, когда он ослеп (вы знаете, он собрал всю свою жизнь). И ему даже глаза уже не нужны. Все, что нужно было увидеть, увидено. Глаза видят предметы, и поэтому он глазами видел – что? – женщину, с которой спал, путника, которого он убил. А бытию глаза не нужны. Все свершилось» [c. 55].

1. Мамардашвили М. Введение в философию. Предварительные замечания // Необходимость себя. М.: Издательство Лабиринт, 1996, С. 7-10

2.  Мамардашвили М. Появление философии на фоне мира // Необходимость себя. М.: Издательство Лабиринт, 1996, С. 11-23

3.  Мамардашвили М. Трансценденция и бытие // Необходимость себя. М.: Издательство Лабиринт, 1996, С. 24-39

4.  Мамардашвили М. Полнота бытия и собранный субъект // Необходимость себя. М.: Издательство Лабиринт, 1996, С. 40-56

Sati — это:

1) акт и способность припоминать «то, что было сказано и сделано» (в том числе, и это основное, припоминать и обдумывать Дхамму — буддийское учение и факт непостоянства телесных и умственных феноменов — чтобы выбранный вами метод медитации был правильно применен).

2) процесс пребывания в созерцании «тела в теле, ума в уме, феномена в феномене».

Второе определение ближе к привычному пониманию осознанности. Сати в этом смысле — прямое созерцание тела, чувств, ума и феноменов, встреча с объективным, часто говорят про такое, что это чистое осознавание.

Опираясь на тексты, можно утверждать, что sati — это одновременно и процесс, являющийся одной из ступеней Благородного пути (пути освобождения от страданий), но также — и состояние, открывающееся человеку, практикующему буддийские психотехники.

Однако наиболее полное определение сущности медитации включает сразу три понятия, встречающихся в текстах, которые указывают на способности (или качества) практикующего медитацию. Первая способность (это и есть то, что на палийском звучит как сати, на русском - памятование) состоит в том, что практикующий удерживает в уме основные принципы, на которых строится практика, и не только принципы — еще и повседневные обязательства, предстоящие события, какие-то даты и вообще всё, что в данный момент нужно и полезно удерживать в памяти для того, чтобы практика шла правильно. Можно назвать это фильтром восприятия или способность достать из предсознательного актуальную для настоящего момента информацию.

Второе понятие, сампаджаня (на русском - бдительность, самонаблюдение), состоит в том, что практикующий не обманывается в отношении воспринимаемых феноменов. Если он теряет ясность ума, он видит, что теряет ясность ума, если он сидит, он видит, что сидит. Эта способность открывает ему глубокое понимание происходящего, обеспеченное памятованием о принципах и сбалансированном усилии.

Сбалансированное усилие (аппамада) — это третья способность в комплексе mindfulness. Представьте, что в вашей руке оказалась хрупкая, маленькая экзотическая птица. Вам нужно сохранить её в ладони, однако её природа такова, что если вы не будете сжимать пальцы, преграждая ей путь, она тут же улетит. Сбалансированное усилие предполагает, что вы не сжимаете пальцы в кулак настолько, чтобы убить птицу, но и не разжимаете пальцы, оставляя себе возможность сохранить птицу в вашей ладони. Противоположность этой способности — небрежность, беспечность, легкомысленность. Соответственно, аппамада можно перевести как внимательность, заботливое отношение, осторожность или усердие. В контексте медитативной практики аппамада означает способность поддерживать сбалансированное внимание на объекте медитации.

Все три способности поддерживают друг друга, образуя общую способность "осознанно" воспринимать опыт (в буддизме - правильное внимание, или «йонисо манасикара»). Не забывая о важном (сати), практикующий прилагает к практике необходимое и достаточное усилие (аппамада), чтобы ясно понимать происходящие события (сампаджаня) — то, как они устроены, то, из чего они начинаются и чем закончатся.

Переводя на язык психологии эти понятия, можно попытаться сформулировать определение осознанной жизни. Осознанная жизнь — это удержание в памяти руководящих жизненных принципов (личных ценностей), гибкое восприятие опыта (в гуманистической психологии это качество названо экзистенциальностью; с точки зрения когнитивной теории — это функциональные убеждения, способствующие более полному и детальному восприятию, благодаря которому индивид может реагировать на широкий набор ситуаций по-разному, без ригидной приверженности) и достаточная способность прилагать усилия, чтобы достичь поставленной цели (проактивность, способность к мотивированному действию).

Исследователи в этом вопросе делятся на два лагеря. Первые – условно назовём их пессимистами – смотрят на детство как на арену внутриличностных конфликтов и противоречий в социальных ситуациях. К этой точке зрения относятся теории, в которых предполагается, что в детский период жизни человек был непоправимо травматизирован – рождением, собственной сущностью, взывающей к немедленному удовлетворению простейших потребностей, воспитанием и семейной конкуренцией, «внутренними демонами» родителей и т.д. Как результат травматизации, в человеке до конца его дней остаётся кровоточащая рана, боль от которой необходимо прятать, если только он хочет адекватно социализироваться в обществе других людей. В этой задаче на помощь человеку приходят т.н. механизмы психологической защиты. Если травматический опыт был успешно спрятан за завесой защит, в «снятом» виде он всё равно продолжает присутствовать, влияя на эмоциональные реакции и способы восприятия. «Пессимисты» стремятся к тому, чтобы сделать проявленными для сознания травматический опыт и внутренние защиты, которые вокруг него выстраиваются.

По другую сторону баррикад исследователи, которых можно назвать оптимистами. Они уверены, что детство, как опыт, трансформировавшийся во внутреннюю сущность, является источником теплоты и ресурса. Там, в детстве, всё вкуснее и ярче, острее и интенсивнее. В тот период в человеке сосредоточена особая сила, которая у взрослого считается слабостью, и она, вытекая из естества детской ситуации, состоит в непонимании и непредубежденности по отношению к миру. В истории художественной литературы великим «оптимистом» был Марсель Пруст, автор цикла романов «В поисках утраченного времени». Его романы – путешествия к ядру детских воспоминаний, но не затем, чтобы откопать там чудовищ и выдержать совместное бытие с ними, как это принято у «пессимистов», а для того, чтобы, подобно кладоискателю, коснуться драгоценных залежей и испытать восхищение и теплоту от соприкосновения с недостижимым прекрасным, которое навсегда было утрачено, но усилием возвращено. Своими романами Пруст говорит нам: взросление – это утрата. Продираясь через его сознание, отпечатанное на многочисленных страницах, понимаешь, что он продолжает эту фразу: взросление – это ещё и последующее приобретение утраченного, которое за счет переоткрытия становится неизмеримо ценным по отношению к первоначальной данности.

Пруст, предвосхищая психологические теории развития, указывает нам на основной конфликт не повзрослевшей (инфантильной) личности: неспособность утратить, чтобы потом заново найти. Или, говоря языком психологии, неспособность тормозить внутренние импульсы, удерживать сиюминутное удовлетворение потребностей ради достижения личностных целей. И еще, опираясь на Пруста, можно выделить важную характеристику инфантильной личности – она сливается с детскими воспоминания, не имея возможности от них отдалиться. Так по-прустовски понимая инфантилизм, можно говорить о ключевой роли осмысленного вспоминания детства для взросления и психологического развития. Примером инфантильного человека будет тот, кто не помнит своего детства. В психологии говорят, что это может быть следствием психической травматизации и последующего вытеснения неприятных переживаний. Пруст бы, наверное, сказал иначе: личность, которая не помнит себя в детстве, не помнит только потому, что до сих пор пребывает в детстве, для неё этот период не часть прошедшего опыта («утраченное время»), который требует «поиска», а настоящий момент.

Может быть поэтому, как в прустовской литературе, так и в психотерапевтической работе, важным является мотив возвращения к детскому опыту не с точки зрения его проживания заново, хотя это тоже в некоторых ситуациях (особенно в кризисных) имеет терапевтический эффект, а с точки зрения придания ему смысла и встраивания во взрослые структуры личности.

Задумайтесь, часто ли вы вспоминаете детство, и если да, то вы, скорее, пессимист или оптимист в этом вопросе? Ваше «утраченное время» вернулось к вам ресурсом, как завещал Пруст, или пока что на пути вашего поиска нет нужных ориентиров и детство кажется блеклым и несущественным для сегодняшней жизни?

Предлагаю вам зайти на мой психологический тренажер и познакомиться с вопросами, которые ориентированы на исследование детства. Ответьте для себя на вопросы – и это может оказаться полезным опытом самопознания.

Расскажу о трёх столпах метода фокусирования. Это психотерапевтическое направление, близкое к экзистенциальной школе, которое разработано психотерапевтом и философом Юджином Джендлином. Теорию можно объяснять на двух уровнях: философском и прикладном.

Прикладной уровень. Часто мы сталкиваемся с жизненными ситуациями, когда необходимо быстро и разумно отреагировать, переварив много информации, проанализировать «входные» условия, не всегда однозначные, и оставить существенное, отбросив все неважное. Эффективность подобной деятельности зависит от творческого и гибкого проявления психических функций: воли, воображения, символизации и суждения и т.д. Бывает, что эти функции оказываются заблокированы, что не даёт нам возможности быстро и эффективно решать жизненные задачи, вызывает у нас тревогу и негативное отношение к себе. Почему так? Представьте, что вы играете в пасьянс с одним условием – вам вначале игры дана неполная колода карт. Не трудно догадаться, что игра в какой-то момент закончится «застреванием» и невозможностью прийти к решению, и это связано не с вашими способностями к раскладыванию карт, а со стартовыми условиями. Если мы от метафоры с карточной игрой возвращаемся к жизненной задаче, то можно уловить следующую мысль: подходящее решение в жизни не может быть найдено, потому что не хватает важных составляющих, без которых работа по саморазвитию заранее обречена на неуспех. Основная такая составляющая – эмоциональные переживания. Эмоциональные переживание, во-первых, поддерживают работу воображения и мотивации, если они не отодвинуты в сторону и не вытеснены. Вторая их функция – эмоции содержат информацию, которая глубоко индивидуальна и может оказаться существенной в принятии трудных и важных решений. Эмоции как те самые недостающие карты в колоде, без которых не собрать воедино ответ на жизненный вызов. Эмоции – это информация, знание, а знание – это сила, которая не может вас ослабить. Кроме того, если вы знаете свои эмоциональные реакции, вы с большей вероятностью поймете стрессовые ситуации, которые их вызывают, и выработаете план действий по решению проблем. Так рассуждал Джендлин, создавая свой психотерапевтический метод фокусирования. Фокусирование нужно в том случае, когда человек при реализации сложных психических функций в процессе самотерапии или терапии с психологом сталкивается с трудностями в создании позитивного сюжета своей жизни. В контексте проблемной ситуации он не способен проявить волю и воображение, заставить себя измениться – и в основе этого лежат плохо осознаваемые эмоциональные реакции, которые могут быть связаны с внутренними (т.н. невротическими) конфликтами. При помощи фокусирования можно получить информацию о неосознаваемых или плохо осознаваемых эмоциях, которые мешают творческому изменению личности человека. Джендлин предлагает пошаговую технику «погружения в себя» («sinking into yourself»), основанную, прежде всего, на контакте с телесностью, осознании и модификации пограничных («смутных») переживаний.

Философский уровень. У фокусирования есть довольно ясные и обоснованные философские основания. Я выделил три принципа – три столпа, на которых концептуально держится эта практика. Поскольку метод близок к экзистенциальной философии, в его основе лежит понимание экзистенции человека как чего-то незавершенного, процессуального. Джендлин связывает принцип процессуальности с конкретным человеческим переживанием, в этом смысле он близок философу Карлу Ясперсу, который вводит понятие «пограничной ситуации» и предлагает идею, что экзистенция человека становится осознанной и имеет терапевтический эффект на границе опыта жизни и смерти. Но Джендлин корректирует теорию: переживание имеет истинный терапевтический эффект, когда оно модифицируется экзистенцией человека. Модификация возможна на границе переживания (как схоже с ясперовским термином «пограничных» условий). К этой внутренней границе человеку нужно подойти – своим усилием, волей, осознанностью, ответственностью. Границу он называет непосредственным переживанием, которое является источником творческого процесса изменений и имеет свой коррелят в телесности, т.е. отзывается в каком-то месте в теле и способно быть осознанным как телесное ощущение. Почему любому переживанию (о прошлом, о себе) обязательно нужно быть измененным, модифицированным? Это вытекает из того, что экзистенция по своей сути процессуальна, т.е. стремиться быть незавершенной, а переживание рождается в экзистенции, имея все её характеристики.

Как Джендлин приходит к этому? Через анализ своей психотерапевтической работы. Он описывает два тупиковых пути, по которым психотерапевт и клиент могут пойти, чтобы не получить результата от терапевтической работы. Первый путь – «тупиковый диалог». Эта ситуация, при которой и терапевт, и клиент взаимодействуют на поверхностно-когнитивном уровне, нахождение в котором не даёт никаких существенных эмоциональных эффектов. Джендлин говорит, предиктор этого уровня – использование слова «должен». «Ну, должно быть это так», говорит клиент вместо «это так», слыша очередную интерпретацию. Этот путь как раз указывает на неспособность клиента подойти к границе переживания – путь, когда переживание не становится переживанием в истинном смысле этого слова, когда не происходит «соприкосновения и проживаемости опыта». Интепретация или идея здесь становится терапевтической не когда она близка мне по своей сущности, а когда я с ней действительно соприкасаюсь на экзистенциальном уровне (об уровнях изменений можно почитать в другом моем эссе).

Второй тупиковый путь – «застрявшее переживание». Часто бывает, что человек болезненно возвращается к воспоминаниям или проживает какое-то типичное событие раз за разом, и ему кажется, что он попал в цепь «дурных повторений», что никакого опыта из такой психологической работы не извлекается. Джендлин утверждает примерно так: любое переживание требует модификации через контакт с экзистенцией. Жизненные события должны стать не застывшим прошлым, а настоящим через призму прошлого: модифицированным прошлым с использованием ресурсов настоящего. Если это происходит, по Джендлину, возникает истинный психотерапевтический эффект и развитие.

Итак, основываясь на том, что сказано выше, введем три столпа метода фокусирование Джендлина, утверждающих условия развития человека:

1) Экзистенциальность. Любое переживание должно стать действительным переживанием через соотнесенность с его сущностью и осознанную эмоциональную близость.

2) Процессуальность. Любое переживание требует «ухода на границу» (в плохо осознаваемое) и модификации через контакт с экзистенцией из-за процессуальных свойств и того, и другого.

3) Телесность. Именно потому, что непосредственное переживание всегда эмоционально, оно имеет свой коррелят в телесности, благодаря которому можно попасть «на границу», в плохо осознаваемое, чтобы иметь возможность задействовать модификацию переживания, «разморозить его», сделав терапевтическим.

На русский язык переведена следующая книга автора: Юджин Джендлин «Фокусирование. Новый психотерапевтический метод работы с переживаниями», год издания 2000.

Если вы хотите попробовать поработать со своим внутренним миром по методу фокусирования Юджина Джендлина, читатайте книгу и выполняйте упражнения оттуда, либо записывайтесь ко мне на консультации. Мои контакты приведены в описании телеграм-канала: @existpsyche

Существует специфическое и неспецифическое воздействие психотерапевта на личность клиента. Как правило, специфическое воздействие направлено на проработку конкретных симптомов или проблем, на работу с решением проблемных жизненных ситуаций. Неспецифическое воздействие обусловлено работой с универсальнами структурами личности, например, в нашем случае - структурой экзистенциальной идентичности и способностями, которые она поддерживает.

В этом поле работает экзистенциальный психотерапевт, если им принято решение действовать по линии неспецифического воздействия в терапии. Кратко перечислим основные экзистенциальные способности, которые обеспечивают человеку возможность жить и действовать в жизненных ситуациях открыто, уникально, нацеленно на изменения и активно.

Для удобства эти способности вшиты в так называемую "экзистенциальную молитву" здорового человека. Приведем ее: Встречаясь с миром, я действую (1). Я понимаю, что источник действия - моя самость (2-3). Я точно знаю, чему служит мое действие (4). Ведь я сам создаю его смысл (5). Это действие уникально, оно продиктовано моим личным желанием (6). В моменте действия я чувствую себя живым, и я гибко воспринимаю этот настоящий момент (7-8). Я смертен, и это наполняет действие особой ценностью (9). Я могу быть с другими, даже если мы разные, и мы совместно оберегаем нашу способность действовать (10).

Эти десять экзистенциальных способностей соответствуют мишеням психотерапевтического воздействия по неспецифической линии.
1. Жизнестойкость (способность решать проблемно-стрессовые ситуации, включающая личностные установки на активное проживание жизни, навыки преобразующего когнитивного совладания со стрессом, способность к идентификации эмоций, навыки планирования и осуществления действий, сбора и использования обратной связи, коммуникативные компетенции и склоннось вести здоровый образ жизни).
2. Трансцендентное самоощущение (способность видеть себя как сознание, имеющее порождающую функцию всего содержания психического опыта, развитая позиция "наблюдателя", свободного от слияния с личной историей).
3. Самодетерминация (способность действовать по внутренним причинам).
4. Контакт с личными смыслами и ценностями (способность осознавать свои ценности и смыслы, видеть иерархию, отличать «навязанное от личного», планировать своё поведение на этом основании, понимать поведение других).
5. Порождение смыслов и ценностей (способность самому себе создавать смыслы и ценности, задействую психологические способности символизации, воображения и суждения).
6. Феноменологическая установка (способность выходить за пределы «заданных категорий и ярлыков», творчески и нешаблонно решать задачи, смотреть на все "остраненно" - Шкловский).
7. Онтологический отклик (способность чувствовать внутренний эмоциональный отклик, который возникает, когда личность находится в диалоге с экзистенциальными проблемами).
8. Осознанность (чувствительность к процессам здесь-и-теперь, контакт с настоящим моментом, гибкое внимание к настоящему моменту).
9. Осознание смертности (культивация осознанности своей смертности. Осознание наполненности жизни в связи с собственной конечностью).
10. Автономия в межличностных отношениях (ориентация на глубокие и тесные эмоционально-насыщенные контакты с людьми, баланс между индивидуацией и слиянием).

Интерес к не проясненному объединил феноменологический метод и психологическое знание. На границе двух областей родилась экзистенциальная психология, использующая феноменологию как надёжное средство для постижения реальности психического.

В феноменологии много внимания уделяется очищению сознания от всякого рода предпосылок. Это означает рефлексию предпосылок, которые конструируют образ чего-либо в человеческом сознании. Когда феноменолог очищает сознание от предпосылок, он не стирает их, но доводит сознательный образ до состояния «самоявленности», в котором присутствует и само содержание, и то, что способствовало именно такой его конфигурации.

Иными словами, механизм формирования (выражаясь феноменологически – конституирования) предмета познания оказывается достаточно явленным мышлению для того, чтобы осмыслить его происхождение, структуру и побочные явления, искажающие первоначальный смысл объекта познания. «Назад к самим вещам!». Об этом главный девиз феноменологии, введенный её основателем Эдмундом Гуссерлем.

Возвращаясь к цитате Шеллера, можно сказать, что скрытое, которое под действием феноменологического метода становится явным, это механизм смыслообразования, включающий в себя ответы на следующие вопросы: как складывается то или иное представление в моём сознании; какова сущность того процесса восприятия, который породил данное представление; какова «изнанка» моего сознания, рождающая те или иные внутренние движения и смысловые структуры?

Эти вопросы впоследствии не в меньшей степени заинтересуют и практических психологов. Сближение феноменологии и психологии было очевидным из-за их общих интересов к сознанию как совокупности смыслопорождающих актов, требующих своего анализа.

Феноменология как психологическая практика содержит свои отличительные черты:

1) В психологической практике подлежит вскрытию и проговариванию то незримое в сознании, что является основанием зримого. Феноменологически ориентированный психолог постоянно обращает внимание на оптику, через которую он видит клиента и понимает генезис его проблем. Он рефлексивно и феноменологически возвращается к собственному видению, чтобы преодолеть не проясненные искажения, мешающие терапии. К очевидности приводится то, что скрыто от очевидности. Вскрываются всякие «самопонятности» («это и так понятно»), феноменолог постоянно приближается к осознанию схем «самопонятностей», закономерностей их работы, ибо если что-то понятно само собой, то оно не проживается.

2) Смысловое содержание фрагмента опыта клиента истолковываются из системы самого опыта, в котором находится явление или фрагмент. Феноменолог не привносит без необходимости в эту систему чуждые теоретические построения, памятую о принципе подозрения к самому себе как искажающей смысл активности, которая заслоняет истинную реальность. Конечно, домысливать за клиента – не преступление, особенно, если психолог достаточно опытный, чтобы видеть закономерности в душевной жизни людей. Феноменологический взгляд избавляется от всего того, что действительно заслоняет от психолога переживания клиента в их непосредственном, подлинном виде.

Феноменология вводит ряд философских понятий. Одно из них – феноменологическая редукция. Домысливание, зовущееся в феноменологии естественной установкой, предлагается редуцировать, т.е. заключить в скобки, убрав его влияние на акт познания человека. Естественная установка в познании не отрицается, она только перестаёт быть довлеющей, определяющей схемы конструирования образа. Феноменологически ориентированный психолог после проведения процедуры остаётся один на один с непосредственно данными переживаниями клиента, его телесностью, его речью – его «явленностью». В перспективе у такого психолога появляется возможность уловить больше аспектов опыта, которые остались бы скрытыми, находясь он в своей естественной установке. И сам клиент, откликаясь на феноменологическое обращение к себе, «усваивает ценность внимания к своему переживанию, доверия себе, получает свободу быть автором своей жизни, а не пленником внешнего суждения или теории» (Артеменко, 2022). Гуссерль так пишет про феноменологическое редукцию: «возвращение к истокам, которые теряются из виду в торопливом повседневном мышлении».

Феноменология в психологии означает еще и то, что человек научается воспринимать окружающие повседневные вещи и события по-иному, «остраненно» (от слова – странность). Острание как способ познания реальности, возвращающий к существованию окружающие человека вещи, был введен русским исследователем Шкловским. При помощи остранения достигается эффект нарушения автоматизма восприятия путём нового (странного) взгляда на знакомые явления и вещи. Перераспределяя внимание, практик-«остранитель» освобождает себя от оков автоматизированного существования, в которое заключен, давая вещи зажить в его сознании по-новому. Как выразился сам Шкловский, цель остранения – «дать ощущение вещи». «Остранененный взгляд на мир, порожденный удивлением, есть то, что делает осознание возможным. Остранение заставляет нас еще больше удивляться и вопрошать, оно подвигает человека к тому, чтобы мыслить. Так оно ведет нас к осознанию и пониманию».

Напоследок приведу несколько цитат по мотивам лекций философа В. Бибихина. В контексте психотерапии, как практики работы с неизведанной психической реальностью, эти цитаты кажутся опорами в борьбе с постоянными сомнения относительно своих возможностей и смысла своей активности.

«Нет ничего лучше потерянности и растерянности». «Почему? Что теряешь в потерянности? Теряешь дорогу, теряешь себя – какого «себя»? Того, который и так был потерян в своих слишком четко поставленных целях, на своих слишком ровных путях. Потерять этого потерянного, потерять дорогу, которая сама – потеря... Такая потерянность – выход в открытость, где всё непрерывно начинается заново...». «Чтобы найти себя, надо себя бросить». «Бросить себя-потерянного и обрести себя-потерявшегося, идущего в пространстве без указателей и заранее проложенных путей...» (Я. Мановас, «Бибихин: опыт слушания»).

Мадди утверждает: периферию личности формирует процесс принятия решений. Принятые решения имеют экзистенциальный смысл – т.е. воздействуют на структуру личности человека, включая мотивационно-смысловую сферу. Результат решения человека может приблизить его к новому опыту или «удержать в пределах знакомой территории». В зависимости от исхода принятого решения личность перестраивает свою периферию.

Высшие (психологические) потребности человека и их значение для личностного развития

В попытке выстроить экзистенциальную теорию личности Мадди выделяет в человеке три уровня базовых, фундаментальных потребностей: биологические, социальные и психологические. На биологическом уровне выделяются потребности в безопасности, питании и росте. Социальный уровень характеризуется потребностью в нахождении с Другим, в контактах с себе подобными. И, наконец, третий уровень – наивысший по Мадди, отличающий человека от остального «одушевленного» мира – состоит в потребностях, которые можно охарактеризовать как «стремления к высшим формам психической деятельности». На этом уровне ярко проявлены потребности в символизации, воображении и суждении. Под символизацией Мадди понимает «выхождение» из своего конкретного опыта с целью категоризации и интерпретации его характеристик. Воображение сводится к связыванию и выстраиванию опыта человека иным образом, не так, как в действительности уже происходит. В актах суждения человек занимает позицию, опираясь на собственные предпочтения.

Базовыми потребности в символизации, воображении и суждении признаются Мадди из-за их универсальности. На универсальность указывает то, что в каждой культуре присутствует язык – как набор коллективных категорий и символизаций, мифология – как способ коллективного воображения, система ценностей – как результат коллективных суждений.

Нервная система человека, определяясь через психологические потребности, представляет собой «не могущее бездействовать, грандиозное устройство по переработке информации». Мадди отмечает, что в ряде психологических исследований обнаружена связь между интенсивной стимуляцией нервной системы, регулярным использованием психических функций символизации, воображения и суждения и её сохранностью, возможностью развиваться полноценно.

Наличие у человека психических потребностей подводит исследователей к тому, что человек – размышляющее существо, постоянно ищущее возможность сортировки, интерпретации и перестраивания своего повседневного опыта, и если жизнь человека будет ограничена только биологическими и социальными потребностями, то нервная система фрустрируется в главной потребности – мыслить, что в свою очередь, замечает Мадди, скажется на её функционировании (здесь прослеживается соседство теории Мадди с концепцией смысловой регуляции жизни В. Франкла, взявшего много для своей теории личности у экзистенциалистов).

Наличие у человека высших потребностей, также, подводит его к пониманию значимости внутренней мотивации для определения траектории его жизненного пути. Мадди замечает в связи с этим: «человек [имеющий высшие потребности] способен понять, что в ходе жизни он принимает решения, которые влияют на его жизнь. Именно содержание и направленность этих решений наделяют его жизнь смыслом».

Фундаментальная направленность жизненных решений и индивидуализация человека

Деятельность индивидов, неизбежно наполненная жизненными решениями, различается по своей фундаментальной направленности. Один тип жизненных решений ведёт человека в будущее, другой – удерживает в прошлом (future-oriented, past-oriented). Жизненные решения, имеющие окраску «past-oriented», обеспечивают такое истолкование опыта индивида, при котором психические акты символизации, воображение и суждения «заточены» под поиск причин действовать в актуальных ситуациях так, как индивид действовал в прошлом, не находить причин действовать иначе (опыт в этом случае истолковывается как «сходный с прошлым»).

При выборе в пользу будущего (futute-oriented) опыт актуальной ситуации может истолковываться как сходный с прошлым, так и совершенно новый, однако способ действия в ситуации будет иным, отличным от способа действия, принятого в ситуации прошлого. Мадди пишет: «Таким образом, человек может делать выбор в пользу будущего, конструируя актуальный опыт как новый и / или как требующий новой реакции». И далее: «Выбор в пользу будущего ценен тем, что требует обработки куда большего объема информации, чем выбор прошлого. Выбор будущего стимулирует: он провоцирует у человека новые наблюдения, инсайты и размышления, дает ему новую обратную связь на его действия со стороны других людей и внешнего мира. В результате же постоянного выбора прошлого центральная нервная система и психика человека страдают от недостатка информации, и тогда все вокруг кажется ему более и более неизменным, его когнитивная проницательность снижается. В ходе отчаянных попыток преодолеть этот синдром, люди, постоянно выбирающие прошлое, все время что-либо критикуют и на что-то жалуются, но сами ни за что не рискнут сделать шаг к решению тех проблем, которые они видят. И напротив, регулярный выбор будущего обеспечивает постоянный приток нового опыта, поддерживая тем самым жизнеспособность телесных и психических функций. Человек все сильнее вовлекается в свою развертывающуюся, развивающуюся жизнь; у него возникает склонность к преодолению стадного мышления, которое заключается в наиболее упрощенных и неизменных аспектах культурных ценностей и социальных норм».

Выбор в пользу будущего обуславливает, по Мадди, личностный рост. Склоняясь в ситуации принятия решения к действию «в будущее», человек становится более сложным и индивидуализированным. Выбор будущего даёт приток нового опыта. Новый опыт усваивается посредством работы символизации, воображения и суждения, тем самым обогащая человека новыми категориями описания опыта (результат работы символизации), идеями воплощения действия (результат работы воображения) и ценностями (результат работы суждения).

Принятые решения по мере накопления формируют фундаментальную ориентацию выбора человека (то, что у Сартра было названо фундаментальным проектом). Опираясь на фундаментальный проект, как правило, устойчивый и слабо преодолимый, индивид ориентируют свои последующие выборы и своё поведение. Фундаментальный проект, сложенный из решений прошлого, создаёт определённый модус направленности в будущее и стиль жизни индивида. Цели в будущее также выстраиваются с учётом фундаментального проекта. В эту схему включены прошлое, настоящее и будущее человека. Мадди называет этот единый направленный процесс экзистенциальной индивидуализацией.

Мадди замечает, что процесс индивидуализации связан с удовлетворением именно психологических потребностей и появляющейся в этом случае ответственностью. При безответственном функционировании индивид осуществляет деятельность только на уровне биологических и социальных потребностей, обходя психологические. При отсутствии участия в жизни психологических потребностей, жизнь индивида определяется преимущественно целями безопасности, пищи и всего, что к ним ведёт. На социальном уровне дефицит психологических потребностей проявляется в доминировании в целях деятельности простых контактов с людьми (в противоположность близким, интимно-личным контактам, требующим от человека интенсивной вовлеченности) и так называемого контрактного отношения к людям (человек – средство для достижения цели, тип отношений по Буберу «Я-Оно»).

О развитии личности в экзистенциальной психологии: онтологическая тревога и вина

Развитие личности, как считают экзистенциалисты, не может быть осуществимо, если индивид не поставил себя в условия постоянного изменения. Избрав путь экзистенциального развития, индивид сталкивается с сущностной (онтологической) тревогой, которая является нормальным ответом на насыщенную новизной среду, в которую была «заброшена» психика. Неизвестность, в которую вступает индивид, принимая решение в пользу будущего, сулит не только новый опыт, позитивно сказывающийся на функционировании нервной системы, но и вероятность провала, трагедию, при которой опыт окажется негативным или радикально отличающимся от ожиданий индивида. Естественным будет появление онтологической тревоги в такой ситуации. Почему бы в таком случае не избрать путь наименьшей тревоги, отказавшись от движения в сторону неопределенности? Мадди замечает: «путь прошлого несёт в себе сущностную, или онтологическую вину из-за необходимости пожертвовать возможностью». Если в принятых индивидом решениях превалирует выбор прошлого, вина из-за нереализованности открытых в выборе возможностей может накапливаться, и тогда, пишет Мадди, индивид проходит стадии застоя и скуки, затем чувства, что он не получает удовольствия от активной жизни, и, в итоге, «он приходит к убеждению в том, что существование бессмысленно». Иными словами, накопленная от выбора в пользу прошлого онтологическая вина перетекает в смысложизненный кризис. В связи с этим приведём следующую цитату Мадди: «регулярный выбор прошлого – это тяжелый путь старения».

Базовой теоретической концепцией, заложившей основы для всей экзистенциальной психологии Лэнгле, стало описание существования человека в четырёх областях бытия, которые в его теории зовутся измерениями. Итак, четыре измерения – онтологическое (физический мир, его условия и возможности), аксиологическое (жизнь человека с её отношениями и чувствами), этическое (бытие с самим собой, как уникальной и автономной личностью) и праксиологическое (бытие в будущее, с активным привнесением себя в больший контекст связей), по отношению к которым экзистенция человека выступает как диалогический процесс, что порождает глубинную мотивацию, задающую стиль жизни человека.

Диалог экзистенции человека с фундаментальными измерениями бытия рождает мотивацию жить, чувствовать, быть самим собой и стремиться к реализации смысла. Всё это – диалог с бытием – доступно человеку, вышедшему на уровень, который в теории Лэнгле зовётся PERSON, что близко по смыслу духовному уровню. Макс Шеллер, описывая присутствие «духовности» в человеке, так описывает принцип, который он называет разумом и который является специфически человеческим способом существования, отличающим человека от всего живого: «Уже греки отстаивали такой принцип и называли его “разумом”. Мы хотели бы употребить для обозначения этого X более широкое по смыслу слово, слово, которое заключает в себе и понятие разума, но наряду с мышлением в идеях охватывает и определенный род (238) созерцания, созерцание первофеноменов или сущностных содержаний, далее определенный класс эмоциональных и волевых актов, которые еще предстоит охарактеризовать, например, доброту, любовь, раскаяние, почитание и т. д. – слово дух.».

Всякое духовное в человеке, согласно экзистенциальному анализу Лэнгле, проявляется через три способности:

1. самодистанцирования (способность освободиться от слишком тесной связи со своим психофизическим, выйти за пределы телесного, став объектом собственного изучения) – в этой способности выражается свобода человека;

2. самотрансценденции (способность быть направленным на мир, на диалог с другим, на перенос своего существования с самого себя на что-то иное) – в этой способности выражается ответственность человека,

3. самопринятия (способность установить позитивный диалог со своим внутренним миром и бытием во вне).

Но вернёмся к четырем измерениям бытия. Раз человек является в мир духовным существом, который внутреннее свободен и нравственно ответственен, свои присутствием в мире он порождает диалог с онтологическими данностями, которые даны вместе с измерениями бытия к ним относящимися. Кратко их можно обозначить следующим образом:

1. онтологическое измерение ставит перед человеком проблему заброшенности («вброшенности» в определенные физические, исторические, социальные условия);

2. аксиологическое измерение ставит перед человеком проблему патичности (бытие не просто факт, я обязан соотносится с ним через переживание);

3. этическое измерение ставит перед человеком проблему собственной уникальности, изоляции от Другого, непостижимости Другого, диалога с Другим;

4. праксиологическое измерение ставит перед человеком проблему потребности в том, чтобы наполнить жизнь смыслом.

Соответственно четырём измерениям бытия и данностям, с которыми экзистенция человека вступает в диалог, Лэнгле вводит четыре сферы фундаментальных мотиваций, определяющие характер человеческого существования. Лэнгле замечает: насколько позитивным станет диалог в этих областях мотивации, насколько ответы, к которым человек придёт в ходе экзистирования, окажутся окрашены переживанием «Да-жизни», настолько он будет способен прийти к осмысленной и счастливой жизни и не быть захваченным психопатологиями.

1-ая фундаментальная мотивация ("быть в мире")

Онтологическая данность - "вброшенность" человека в физические, социальные и др. условия существования.

Новообразование в случае персональной переработки - возникновение чувства доверия к миру.

Предпосылки развития мотивации: пространство (показывает, насколько мир даёт человеку достаточно пространства для запросов и потребностей; физическое пространство тела; психологическое пространство удовлетворения потребностей и целей; духовное пространство для опыта и развития);

опора (то, что даёт человеческой жизни опору; всё то, что в жизни человека характеризуется прочностью и стабильностью; опираясь, человек думает: "несмотря ни на что, это будет поддерживать меня в мире");

защищенность (степень принятия человека другими людьми - субъективная и объективная).

Фундаментальные вопросы в диалоге с миром: «могу ли я быть?» «могу ли я быть в тех конкретных условиях, в которые я поставлен (заброшен)» «есть ли у меня свое место в мире?». «достаточно ли этого места, чтобы я мог свободно дышать?»

Психопатология: нарушения способности выдерживать и принимать условия существования - тревожные, фобические, обсессивные нарушения. Утрата доверия к миру. Копинг-реакции: избегание (бегство от мира); активизм (компенсация дефицита чего-либо за счёт чрезмерно активной деятельности); агрессия (разрушительная ненависть); рефлекс мнимой смерти (психологическое оцепенение, потеря чувств по отношению к тому, что представляет для человека проблему).

2-ая фундаментальная мотивация ("переживать мир")

Онтологическая данность - патичность (бытие не просто факт, неизбежность переживания бытия) человека.

Новообразование в случае персональной переработки - ощущение ценности жизни.

Предпосылки развития мотивации:

время (переживание времени возникает из соотнесенности с «иным». Время – как то, что делает соотнесенность ценной, подпитывает её, позволяет возникнуть переживаниям радости, интереса. Я уделяю время «иному» - моя соотнесенность с ним растёт);

близость (благодаря близости «иное» входит в моё переживание и придаёт ему форму ценности. Чувства – это переживаемые движения жизни. Благодаря ним мы воспринимаем ценности, т.е. то, что значимо для нас из списка «иных» объектов);

соотнесенность (восприятие мира (вещей и Других) предполагает, что нельзя не иметь соотнесенности. После того, как я увидел Другого, я не могу вести себя так, как будто его нет. Мне приходится соотноситься с ним на уровне мыслей, чувств, поведения. Человек обнаруживает себя в соотнесенности с ценностями (идеи и вещи) и с Другими людьми. В этой системе возникает интерес к «иному», необходимость как-то обходиться с «иным».).

Соотнесенность, время и близость – таковы условия для обращения к чему-либо. Обращение – это активность, благодаря которой пространство собственного бытия наполняется чувствами. То есть, через направленность на «иное» (в том числе и на мой внутренний мир) человек приобретает чувство жизни (вкуса к жизни). Например, если я обращаюсь к потере – к утрате ценного – то переживается состояние горя.

Фундаментальные вопросы в диалоге с миром: «я живу, но нравится ли мне жить?» «достаточно ли у меня в жизни ценного, чтобы ощущать свое бытие как хорошее?»

Психопатология: защитные реакции эмоционального отступления, "ухода"; активизмы (безоглядное стремление к успеху); агрессия (ярость, направленная на сохранение и защиту отношений); рефлекс мнимой смерти; депрессии; утрата способности переживать ценности.

3-ая фундаментальная мотивация ("быть с собой")

Онтологическая данность - уникальность человека, изолированность от Другого, автономность.

Новообразование в случае персональной переработки - чувство самоценности, готовность к искреннему диалогу.

Предпосылки развития мотивации: уважительное внимание (обращают ли другие на меня внимание? обращаю ли я внимание сам на себя?); справедливое отношение (уважают ли меня другие? уважаю ли я сам других и себя?); признание ценности (могу ли я ценить себя? ценят ли меня другие?).

Фундаментальные вопросы в диалоге с миром: «Имею ли я право быть самим собой?» «Обращают ли другие на меня внимание, относятся ко мне с уважанием?», «могу ли я ценить себя? Ценят ли меня другие?» «Могу ли быть самими собой перед другими?»

Психопатология: истерия, нарциссизм, паранойя, диссоциация, утрата чувства собственной самоценности и идентичности, возведение стены между моим настоящим "Я" и маской, ролью.

4-ая фундаментальная мотивация ("быть со смыслом")

Онтологическая данность - потребность в осмысленности жизни.

Новообразование в случае персональной переработки - осмысленность жизни.

Предпосылки развития мотивации: поле деятельности (есть ли сфера деятельности, где я могу быть продуктивным?); структурная взаимосвязь (ощущаю ли я себя причастным к более крупной системе взаимосвязей, которая придает жизни структуру и ориентацию?); ценность будущего (есть что-то ценное, что произойдет в моей жизни в будущем?).

Фундаментальные вопросы в диалоге с миром: «Что я должен делать?» «Зачем все это нужно, какой в этом смысл?» «Есть ли сфера деятельности, где я могу быть продуктивным?», «ощущаю ли я себя причастным к более крупной системе взаимосвязей, которая придает жизни структуру и ориентацию?», «есть что-то ценное, что произойдет в моей жизни в будущем?»

Психопатология: зависимости, смысложизненный кризис.