На текущий момент это статья сама по себе представляет определенную историографическую ценность, в том числе как памятник публицистики казахской интеллигенции. И несмотря на упрощенность подачи и попытки протолкнуть определенные нарративы, сам текст Дулатова не был нагромождён излишним количеством идеологии и мифотворчества, как это часто было свойственно Советским и современным публикациям посвященных Валиханову.

В связи с чем мы и решили подготовить её перевод, сопровождающийся иллюстрациями и некоторыми вставками, отсутствовавшими в оригинале.

Чокан Чингисович Уалиханов

(1835 — 1865)

В прошлом году, 23 мая, в 15-м номере газеты «Казах» в конце письма «Кыр баласы» о Григории Николаевиче Потанине говорилось: «Потанин учился в Омском корпусе вместе с Чоканом Уалихановым…», и далее: «Из всех казахов, получивших русское образование, самым умным и тем, кто оставил после себя книжное наследие, был именно Чокан».

Однако, видимо, этого умного Чокана и его изданную книгу знают очень немногие, не только среди казахов, но даже среди образованных людей.

Поэтому я хочу через газету «Казах» познакомить общественность с самим Чоканом и его книгой.

Причина того, что многие казахи не знают, кто такой Чокан, — в том, что с момента его смерти прошло уже сорок девять лет. Для народа вроде казахов, не умеющего ценить подлинную суть знания и науки, не признающего труда людей, служащих пером, сорок девять лет — это долгий срок, достаточный, чтобы забыть.

Если человек не был грозным батыром, от чьей сабли проливалась кровь, или богатым баем, о котором слагали сказки как о Карымбае, — то наш казах, не имеющий образовательной традиции, легко забывает тех, кто трудился на пути науки.

Но с течением времени, по мере того как у народа открываются глаза, расцветает литература, распространяется печать — забытые слова Чокана возрождаются, и становится невозможно не узнать, кем он был.

Вот и сейчас, спустя почти пятьдесят лет, для казахов наступило именно такое время.

Шокан родился в 1835 году в Акмолинской области, в Кокшетауском уезде, в местности под названием Сырымбет. В книге Чокана указано, что его настоящее имя — Мухаммед-Ханафия. Чокан — это имя, которое ему дали в детстве как ласковое прозвище.

Родословная Чокана: он — правнук знаменитого хана Среднего жуза Абылая, внук хана Уали, старший сын Чингиза торе. В 30-х годах XIX века для Уалихановых в Сырымбете правительством была построена деревянная мечеть и дом. Детство Шокана прошло именно там.

Его отец Чингиз получил образование в казахо-русской школе в Омске (эта школа впоследствии была преобразована в кадетский корпус, где учился и сам Шокан).

В начале 1840-х годов Чингиз переселился из Сырымбета и поселился на месте под названием Кусмурын (Кушмурун) в современном Кызылжарском (вероятно имеется ввиду Костанайский) уезде. В то время Чингиз был ага-султаном Кушмурунского округа.

Старший сын Уалихана — Габидолла — был ханом Среднего жуза. Китайское правительство одобрило это назначение, дало статус хана и отправило грамоту, однако, правительству России не понравился ханский статус Габидоллы, а он не повиновался России и в итоге Габидоллу сослали.

Друг Чокана по учёбе, Потанин, вспоминал: «Габдуллу, кажется, собирались сослать в Берёзовку».

А по словам казахских стариков, Габидолла (казахи называли его Абайдулла) после ссылки вернулся живым и снова воссоединился с народом. Об этом, о возвращении Габидоллы из ссылки, будто бы говорил в своём стихотворении казахский акын Орынбай:

Хан Абылай өтіп кетті-ау кеше жүріп!

Үш жүзді басына жина беріп.

Сегіз жыл өт жежелеген арман кетті,

Ханымыз Абайдолла кайта келсін.

Билікті катты бұзған ак киізді жұтып,

Бес төбеге Кызылжар үшін ұнатып.

Орта жүз Кызылжарға енді көшіп,

Хан келсін, Абайдолла — сәлем күтіп.

Мать Шокана — Зейнеп ханым была дочерью бия по имени Шорман из рода Каржас, потомки которого ныне проживают в Баянауле. Родной брат Зейнеп - Муса мырза, был уважаемым бием своего времени, был уважаем в правительстве, получил чин полковника и служил ага-султаном в Баянаульском округе. Муса был довольно европеизирован в сравнении с другими казахами. Он долгое время проживал в Омске, затем дважды ездил в Петербург. Муса мырза умер в 1887 году. В этом году в Петербурге на мусульманском съезде от Семипалатинской области присутствовал Садуакас мырза, сын Муса мырзы.

Шокан был старшим сыном Чингиса. Помимо него, у Чингиса был сын по имени Махмуд, еще один глухонемой сын и дочь Нурида. Нуриду взял в жены родственник по линии матери Чокана – вышеназванный Саудакас мырза.

Чокан поступил в Омский кадетский корпус осенью 1847 года, в возрасте десяти лет.

Не зная ни одного слова по-русски, мальчик быстро освоился с учёбой и начал проявлять свои способности. Когда Чокан поступил в корпус, будущий учёный Потанин учился там уже на год раньше. Переводчик начальника пограничной службы В. И. Дабщинский, который привёз Чокана из аула, чтобы казахский мальчик, прибывший с кочевья, не чувствовал себя одиноко, приставил его в товарищи к Потанину.

(Потанина, видно, уже тогда считали сознательным).

С того времени Чокан начал проявлять выдающиеся способности. По его поведению сразу было заметно, что он отличается. Судя по записям Потанина, порядок обучения был поставлен очень хорошо. Омский корпус был лучшим среди средних школ всей Сибири, обучение и преподаватели даже Иркутской, Тобольской и Томской гимназий были ниже уровнем, — писал Потанин.

Всего за год до поступления Чокана казахско-русская школа, впоследствии преобразованная в кадетский корпус, находилась далеко не в лучшем состоянии: преподавали там в основном малообразованные урядники. Однако именно в год поступления Чокана ситуация начала меняться. Из Петербурга пригласили квалифицированных преподавателей, а инспектором корпуса назначили молодого капитана Ждан-Пушкина, ранее служившего на Кавказе.

С его появлением атмосфера в корпусе заметно изменилась. Ждан-Пушкин был человеком широко образованным: свободно владел французским, немецким и английским языками, хорошо знал европейскую литературу и историю. Открытый характер, доброжелательность и прямота сделали его авторитетом для воспитанников. Кадеты многому у него учились, перенимали его взгляды и манеру поведения, а сам Ждан-Пушкин оказал заметное влияние на интеллектуальную среду корпуса.

После того как Ж. Пушкин стал инспектором, он прежде всего уволил большинство учителей и пригласил новых, оставив из старых лишь троих.

Эти трое учителей, помимо обычного чтения книг, развивали у кадет способность к свободному выражению мыслей. Кадеты, особенно способный Шокан, многим воспользовались из их знаний.

В праздничные дни, когда дети освобождались от учёбы, образованные люди Омска — такие, как Капустин и Гутковский, заметившие проницательность и исключительный ум Чокана, приглашали его к себе в дом и относились к нему как к собственному ребёнку. Гутковский был учёным человеком, в его доме бывали не только образованные люди Омска, но и приезжие, никто туда не заглядывал просто так. Часто бывал там и Дуров — друг писателя Достоевского, который в то время вышел из Омской тюрьмы.

Находясь среди таких образованных людей, мышление Чокана быстро развивалось. Его разговоры с Гонсевским научили его свободно высказываться о политике — и мы, его товарищи, в том числе и я, с интересом слушали эти разговоры. Хотя по возрасту Чокан был младше нас, рядом с нами он был как взрослый человек, а мы рядом с ним чувствовали себя как будто ничего не знающими детьми-говорил Потанин.

Потанин говорит:

"Когда я впервые встретился с Чоканом, мы не смогли сразу подружиться. Чокан не знал русский, а я казахский, но после того, как Чокан выучил русский язык, между нами, постепенно установилась близость. Особенно это произошло тогда, когда я начал увлекаться чтением книг, в основном читал книги путешественников и начал интересоваться казахами — тогда, когда мне нужно было что-то, я спрашивал это у Чокана и записывал в тетрадь. С тех пор мы стали друзьями, наши взгляды начали совпадать.

Мы с Чоканом были очень увлечены чтением книг, но хороших книг для чтения было немного. Мы оба мечтали путешествовать, ездить по разным странам, видеть земли, изучать сибирские народы. Когда читали книги путешественников, у нас возникала мечта — стать такими, как они. Если бы тогда кто-нибудь спросил у нас, что нужно сделать, чтобы заинтересовать народы Сибири наукой, географией, историей и письменностью, мы бы дали совет: нужно распространять по всем школам Сибири книги, написанные академиками по итогам их путешествий.

Когда Чокану было 14–15 лет, начальство кадетского корпуса стало смотреть на него как на будущего учёного. Сам Чокан мечтал тогда о путешествии по Средней Азии. Уже в то время он, прочитав множество книг, обладал богатым багажом знаний, ко всему относился не легкомысленно, а с критическим и глубоким размышлением. Когда его товарищи не могли найти ответ на какой-нибудь вопрос, они спрашивали его: «Чокан, что сделал бы по-настоящему хороший человек в такой ситуации?» Среди нас не было никого, кто мог бы лучше Чокана ответить на трудный вопрос"

В 1852 году Потанин окончил кадетский корпус и уехал на офицерскую службу в Жетысуский край; через год (в 1853) Шокан тоже окончил корпус, и его сразу назначили адъютантом при генерал-губернаторе.

На службу к Гасфорду в качестве адъютанта Валиханов поступил после выпуска из кадетского корпуса. Будучи адъютантом, он занимался составлением и отправкой писем от имени губернатора и выполнял функции историографа.

В феврале этого года в Петербурге скончался член Государственного совета, почётный академик П. П. Семёнов. Примерно в 1857 году он, путешествуя по Сибири, прошёл через Омск в Зайлийский край, побывал на Иссык-Куле, у Хан-Тенгри, поднялся на вершины Тянь-Шаня и описал все места, где бывал.

Возвращаясь с этого пути, Семёнов заехал в Омск и встретился с Чоканом и Потаниным. Увидев выдающиеся способности Чокана, Семёнов посоветовал ему поступать на Восточный факультет Петербургского университета и впоследствии сам способствовал его поступлению. Потанин также смог поступить в университет благодаря этому Семёнову.

Примечание: Речь идет о Петре Петровиче Семенове Тянь-Шанском, личности, ставшей легендарной еще при жизни. Скончался 11 марта 1914 года. О чем нам и сообщает Мыржакым в начале абзаца.

Ранее, особенно после знакомства с Семёновым, у Шокана появилась мечта изучить историю всех народов востока. В этой истории упоминаются такие казахские роды, как уйсуны, кереи, найманы, и он хотел сравнить собранные от казахских стариков шежире с той историей, и возможно — найти в ней ошибки. Именно тогда Семёнов занимался переводом книги Карла Риттера «Азия» и показывал Шокану черновики своего перевода.

Примечание: Карл Риттер, знаменитый географ Прусского происхождения, один из основоположников современной географической науки.

Чокан и Потанин мечтали, что после окончания университета отправятся в путешествие по Средней Азии и дойдут до Китая. Уже во время службы в Омске у Чокана начали активно формироваться политические взгляды. Причиной тому было его знакомство и общение с образованными людьми, новые журналы и книги, вышедшие в духе новой эпохи — время, когда начали подниматься Тургенев, Чернышевский и другие.

В то же время Чокан познакомился с декабристами, возвращавшимися из ссылки через Омск, и беседовал с ними. Известного Бакунина также тогда провозили через Омск. В кадетский корпус преподавателем прибыл Лобадовский — друг Н. Г. Чернышевского. В дом Капустиных приезжал С. Капустин — студент, вернувшийся после окончания Казанского университета. Со всеми этими людьми Чокан был хорошо знаком.

На расширение взглядов Шокана больше всех повлиял его друг Дуров — человек, который вместе с русским писателем Достоевским прошёл через тюремное заключение. Об этом Потанин пишет:

«После окончания корпуса я около пяти лет служил где-то на окраине, в районе Алматы, вдали. А Чокан в Омске продолжал общаться с такими же образованными и чистосердечными людьми, как прежде. Мы с Чоканом уже были не такие, как раньше: наши взгляды разошлись. Я, можно сказать, ослеплённо смотрел на вещи, а Чокан, живя в большом городе и общаясь с хорошими людьми, ушёл вперёд. Когда мы начинали говорить о чём-то, наши мнения больше не совпадали, начинались споры, разногласия.

Я часто уступал Шокану в спорах, но всё равно не признавал своего поражения. Я думал: «Моё мнение правильно, просто я знаю меньше, чем Чокан, и не обладаю таким же красноречием, чтобы спорить, как он».

Шокан часто восхвалял мне Дурова, говорил: «Такой гениальный человек — редкость. Я тебя с ним обязательно познакомлю».

Однажды, как и обещал, Чокан повёл меня к Дурову. Я побывал на одном вечере у Дурова. Он произвёл на меня огромное впечатление — моё мнение изменилось всего за один вечер. До этого никто не производил на меня такого воздействия. Когда я после беседы с Дуровым вернулся домой, я почувствовал, что взгляды мои и Чокана снова совпали. С тех пор наши споры прекратились. Если Дуров за один вечер мог так изменить мой взгляд, то Чокан, который был под его влиянием более года (пока Дуров не уехал из Омска после выхода из тюрьмы), конечно же, не мог остаться с прежними взглядами!

В тот вечер Дуров очень хвалил ум и осведомлённость Чокана. И Семёнов также поражался тому, сколько знаний Чокан получил, живя в Омске, какие редкие и полезные книги он смог достать и прочесть.

В 1859 году Потанин поступил в Петербургский университет. В том же году Чокан отправился в Кашгар и вернулся оттуда.

В то время сибирские власти стремились получить сведения о «Алты-Шар»(прим. ныне более известная как Кашгария) — области, которая недавно вышла из-под власти Китая. Человеку, отправлявшемуся туда, нужно было ехать тайно. Эту миссию поручили Чокану. Помощником в этом деле стал некий Букаш — торговец из Туркестана, имевший торговые дела в Кульдже и находившийся тогда в Семее.

Букаш придумал такой способ: двадцать лет назад в Семей прибыл некий кашгарский купец по имени Галым вместе со своим сыном. Из Семея он уехал в Саратов, а потом его местонахождение стало неизвестным — во всяком случае, он точно не вернулся в Кашгар.

Тогда Букаш предложил: «Давайте отправимся в Кашгар вместе с караваном, а Чокана представим как того самого сына — теперь уже взрослого — по имени Галым».

гениальный план, надежный как швейцарские часы

Чокану понравилась эта идея и он побрил голову бритвой, переоделся в казахскую одежду и отправился с караваном.

Караван добрался до Кашгара. Жители Кашгара поверили, что Чокан — это Галым, устроили в его честь угощение и приняли его с почестями по обычаям Алтышара. Женщина, проживавшая в Коканде и считавшаяся бабушкой настоящего Галыма, получив известие о «внуке», прислала для него тюбетейку, расшитую золотом.

Зимовав в Кашгаре, Чокан подробно записал всё, что узнал и увидел об Алтышаре, и вместе с Букашом вернулся назад.

Позже власти Кашгара узнали, что тот, кого приняли за Галыма, на самом деле был русский офицер, и хотя отправили погоню, она не успела настичь караван.

Вскоре после возвращения из Алтышара Чокан поехал в Петербург. В Петербурге Главный штаб поручил ему составить карту Азии.

Там же, в Петербурге, Чокан познакомился с известными востоковедами того времени — Березиным, Касымбеком, Васильевым, а из известных русских писателей — с Достоевским, Тургеневым, Крестовским(прим. как мы знаем, с Достаевским Валиханов уже давно был знаком к тому моменту).

Чокан на Восточном факультете слушал лекции известного в то время Костомарова и других профессоров. Однако из-за слабого здоровья он не смог выдержать петербургского образа жизни и климата — прежняя болезнь лёгких, которая начала проявляться ещё в Омском корпусе, обострилась. Поэтому врачи посоветовали ему вернуться на родину, и Чокан пробыл в Петербурге всего около года.

Возвращаясь из Петербурга, он намеревался заняться сбором казахских пословиц. В то время известный Радлов тоже занимался сбором тюркских пословиц.

Летом 1864 года генерал Черняев проходил через Семей для дальнейшего взятия Ташкента. За Черняевым шли много инженеров, ученых и писателей. Черняев взял Чокана как адъютанта и переводчика.

Не стерпев зверств по отношению к мусульманам во время взятия Пишпека и Аулиеаты, (прим. современный Бишкек и Тараз) Чокан ушел от Черняева. Чокан ушел через Алмату в деревню на границе с Китаем. где властвовал Тентек торе из ру Албан старшего жуза. Чокан остался там и взял в жены дочь Тентека торе. Но счастье длилось не долго и в 1865 году в 30 лет он умер от болезни легких.

Могила Шокана близка к дороге между нынешним Алматы и Капалом, у подножия Алтынемела. Шокану воздвинули гробницу из дерева, похожую на мечеть, впоследствии генерал-губернатор Колпаковский установил мраморное надгробие с мусульманской надписью.

Потанин пишет: «Чокан очень любил свой народ. Его главной целью было — по мере своих сил делать добро казахам, служить будущему казахского народа».

Он говорил: «Прежде всего я люблю свой казахский народ, затем — Сибирь, затем — Россию, а после этого — всё человечество… Если русский избивает казаха, я встану на сторону казаха. Если французы будут бить русских — моё сердце будет на стороне русских», — говорил Чокан.

Чокан был остроумным, обладал метким языком, и мог язвительно осадить или унизить человека, который вёл себя надменно. В характере Чокана были черты, напоминавшие Пушкина и Лермонтова.

Если бы в его время среди казахов была возможность получить
образование, то Чокан стал бы великим писателем своего народа, основоположником казахской литературы. Но время и судьба не дали ему этой возможности — Чокан ушёл из жизни, не успев осуществить свою мечту…

В наше время, по ошибочным слухам, находятся такие, кто говорит: «Чокан служил во вред исламу, он брал мусульманские города» — то есть неверно понимают и порочат его.

Эти слухи — навет и клевета на Чокана. Он не был бездушным орудием в руках власти, а был человеком чистых взглядов, с открытым сердцем, любившим свой народ.

Хотя он был офицером русской армии, давшим присягу царю, он не смог терпеть жестокость русских солдат по отношению к мусульманам и открыто выступил против, после чего разошёлся с Черняевым — и это является наглядным доказательством его принципиальности.

Все стремления Чокана были направлены к науке, к пользе для казахского народа, к изучению его быта, обычаев и истории.

Если бы жизнь Чокана была долгой, нет сомнений, что он оставил бы после себя множество ценных трудов. Однако собранные им материалы о казахах, после его смерти, так и не были изданы и пропали.

Сочинения, оставшиеся в письменном виде от Чокана, а также собранные им материалы о казахах и его биография были изданы в 1904 году Императорским географическим обществом в Петербурге. Эта книга очень ценная, и состоит из 531 страницы.

Основные материалы, включённые в книгу Чокана:

1. Биография Чокана, написанная Потаниным, Ядринцевым и Ибрагимовым;

2. Статьи, написанные самим Чоканом;

3. О ханe Абылае;

4. О древних обычаях и традициях казахов;

5. О положении казахов в прежние военные времена;

6. О Джунгарах;

7. Подробная информация об Алтышаре за 1858–1859 годы;

8. О власти в Сибирском казачестве;

9. Смерть Көкетай төре;

10. О казахских сказках, песнях и акынах;

11. О казахских родословиях (шежире) и другие.

Если сегодняшние студенты, умеющие читать по-русски, ознакомятся с книгой Чокана, они смогут получить много полезных сведений о прошлом казахов. Кроме того, благодаря изданию Географического общества, мы не забываем и достойно чтим такого нашего великого человека, как Чокан.

Особенно хорошо этот перекос виден в данных PIAAC — международного исследования навыков взрослого населения ОЭСР, в котором Казахстан участвовал в 2017–2018 годах. Оно проверяет не наличие диплома, а вполне прикладные вещи: способность понимать сложный текст, работать с числами и решать задачи в цифровой среде.

И здесь Казахстан выглядит довольно специфично. В среднем по странам ОЭСР разрыв по грамотности чтения между людьми с высшим образованием и теми, кто не закончил полную среднюю школу, составляет 61 балл, по математической грамотности — 70. В Казахстане — всего 22 и 19 баллов соответственно.

То есть формально образовательная дистанция огромная: один человек закончил университет, другой — даже полную школу нет. Но по измеримым навыкам разрыв между ними оказывается в разы меньше, чем в развитых странах.

Ещё показательнее поколенческая картина. Казахстанцы 25–34 лет не демонстрируют более высоких результатов по чтению и математике, чем люди 55–65 лет, хотя высшее образование среди молодых распространено почти вдвое сильнее. Дипломов стало заметно больше, а измеримые навыки вслед за ними не выросли.

В широком смысле это и есть образовательная инфляция: университетское образование массовизируется быстрее, чем растёт качество человеческого капитала.

Но парадокс в том, что экономически такая система всё равно работает. На казахстанском рынке труда дополнительное образование даёт более высокую зарплатную премию, чем в среднем по ОЭСР, тогда как премия за непосредственно измеримые математические навыки, наоборот, ниже. Проще говоря, рынок сильнее вознаграждает сам факт длительного обучения, чем то, насколько хорошо человек умеет читать сложные тексты, считать или работать с информацией.

В такой системе диплом превращается не только в подтверждение квалификации, но и в самостоятельный социальный сигнал. Работодатель далеко не всегда может быстро измерить реальные способности кандидата — зато легко видит название университета, специальность и академическую биографию.

Поэтому для абитуриента выбор вуза становится вполне рациональной инвестицией не только в образование, но и в бренд диплома.

Именно с этой точки зрения интересно посмотреть на новое распределение государственных грантов: какие университеты забирают самых высокобалльных абитуриентов, какие специальности становятся наиболее конкурентными и, самое главное, какие вузы студенты выбирают, когда их баллов хватает сразу на несколько вариантов.

Прошлогодний анализ показывал довольно простую на первый взгляд картину: университеты очень сильно различаются по уровню поступающих, а значительная часть разрыва объясняется не столько самим вузом, сколько набором специальностей, на которые он получает гранты.

Гуманитарные, творческие и отдельные престижные программы концентрировали высокобалльных абитуриентов. Промышленные и инженерные направления — наоборот, тянули медианные показатели вузов вниз. Именно поэтому КазГЮУ возглавлял рейтинг с медианой 130 баллов, тогда как в нижней десятке медиана опускалась до 56,5–63 баллов.

Новые данные в целом эту картину не ломают. Но за год произошло несколько заметных изменений.

Во-первых, нижняя часть университетского рынка подтянулась по баллам. Во-вторых, в верхней десятке стало значительно больше медицинских и спортивных вузов. В-третьих, новый расчёт привлекательности по Брэдли–Терри ещё сильнее показывает преимущество специализированных университетов: КазГЮУ, КБТУ и Astana IT University вытесняют из верхушки классические многопрофильные вузы.

И самое интересное: высокий ЕНТ и высокая привлекательность оказались совершенно не одним и тем же.

Рейтинг университетов по баллам

КазГЮУ второй год подряд остаётся абсолютным лидером по уровню поступивших на грант студентов. Медианный балл университета вырос со 130 до 132 баллов.

Следом теперь идёт Медицинский университет Астана с медианой 127 баллов. SDU сохранил прошлогодние 125 баллов, однако из-за появления нового лидера второго места опустился на третье.

10 университетов с самым высоким медианным баллом ЕНТ

Состав десятки за год заметно поменялся.

В прошлом году в ней находились "Нур-Мубарак", КазУМОиМЯ, "Болашак" и несколько других вузов, высокий результат которых во многом объяснялся небольшим набором программ или творческими экзаменами. В новой десятке их уже нет. Вместо этого появляются сразу два медицинских университета, новый филиал университета в Алматы, а также Казахский национальный университет спорта.

То есть говорить об общем росте баллов наверху нельзя. КазГЮУ укрепил лидерство, SDU сохранил результат, но у ЕНУ, КБТУ и КазАСТ медиана несколько снизилась.

Если просто взять десять вузов из верхней части таблицы, среднее арифметическое их медианных баллов снизилось примерно с 121,9 до 120,1 балла.

При этом первое место стало ещё выше — 132 вместо 130.

Значительно интереснее ситуация у университетов с наиболее низкими медианными баллами.

В прошлом году вся нижняя десятка укладывалась в диапазон от 56,5 до 63 баллов. В этом году — уже от 60 до 73.

В прошлогодней нижней десятке ВКТУ имел медиану 62 балла, ЗКАТУ — 62, ALT — 59. Сейчас у тех же вузов соответственно 65, 64 и 66 баллов. Самое заметное изменение у ALT — плюс семь баллов.

Что примечательно, разрыв между абсолютным лидером и аутсайдером практически не изменился, зато вся нижняя группа заметно поднялась вверх.

Средняя медиана десяти наиболее низкобалльных вузов выросла примерно на 7,4 балла.

Технари всё ещё внизу по ЕНТ

Прошлогодний вывод о технических специальностях сохраняется практически полностью.

Тогда в нижней части находились ВКТУ, ЗКАТУ, ALT, Жезказганский университет, Экибастузский инженерно-технический институт, КазАДИ и другие вузы, работающие преимущественно с промышленными, транспортными и инженерными направлениями.

В новом рейтинге эта закономерность стала даже визуально чище.

Карагандинский индустриальный университет, ВКТУ, ALT, Карагандинский технический университет, Международный инженерно-технологический университет, два аграрных университета и Алматинский технологический университет — практически вся нижняя десятка связана с инженерией, промышленностью, транспортом, сельским хозяйством или производством.

То есть низкая медиана по-прежнему скорее говорит о структуре образовательных программ, чем об университете как таковом.

В прошлом году это особенно хорошо было видно на ВКТУ: значительная часть грантов приходилась на механику и металлообработку, электротехнику, транспортную технику и другие инженерные направления, где средний ЕНТ был около 60 баллов.

Однако теперь появляется важное дополнение.

Низкий ЕНТ ещё не означает низкую привлекательность.

Например, Карагандинский индустриальный университет имеет худшую медиану ЕНТ среди десяти приведённых вузов — всего 60 баллов. Но в очищенном рейтинге Брэдли–Терри он занимает 23-е место из 49 прошедших строгий фильтр университетов и имеет больше побед, чем поражений: 3 804 против 3 007.

Иными словами, он набирает сравнительно низкобалльных студентов — но это не мешает ему выигрывать часть конкуренции за этих студентов.

Это как раз тот случай, ради которого рейтинг Брэдли–Терри вообще имеет смысл считать отдельно от ЕНТ.

Индекс привлекательности: как работает Брэдли–Терри

Но ЕНТ показывает только уровень тех, кто уже поступил.

Он не отвечает на другой интересный вопрос: а кого выбирают сами абитуриенты, когда у них действительно есть альтернатива?

Для этого используется модель Брэдли–Терри.

Логика очень простая. Допустим, абитуриент поступил в университет А, но его баллов хватало на ту же образовательную программу в университетах Б, В и Г.

Тогда его решение превращается в три условные "победы":

А > Б

А > В

А > Г

Если собрать такие сравнения по десяткам тысяч студентов, можно оценить скрытую привлекательность каждого университета.

При этом это не рейтинг качества образования. На решение влияют город, бренд, общежитие, карьерные возможности, знакомые, семья и десятки других факторов.

В нынешнем массиве реальных приоритетов абитуриентов нет, поэтому набор альтернатив был реконструирован: сравнивались университеты с той же ОП и тем же основанием, куда балла конкретного студента по текущему распределению было достаточно.

Всего из 67 012 записей с числовым баллом было построено около 1,06 млн попарных сравнений.

Но в этом есть старая проблема: маленький нишевой университет может получить гигантский балл на сравнительно небольшом количестве студентов.

Поэтому основной рейтинг ниже не сырой рейтинг, а более строгий из которого исключены небольшие ОП и маленькие вузы с недостаточным объёмом сравнений.

Рейтинг привлекательности университетов

10 наиболее привлекательных университетов по Bradley–Terry

Прошлогодняя таблица выглядела совсем иначе.

Тогда лидировали КБТУ и AITU с одинаковым рейтингом 4,02. Далее шли SDU, Narxoz, ЕНУ, Международная образовательная корпорация, КазНПУ, КазНУ, Международный университет Астана и КазНИТУ.

Текущие позиции ЕНУ, МОК, Satbayev University, КазНУ и Международного университета Астана находятся соответственно на 11–17 местах; КазНПУ — на 22-м.

Здесь видно, пожалуй, главный годовой тренд.

КБТУ и AITU фактически удержали позиции. Остальная старая верхушка опустилась, потому что наверх вышла новая группа узкоспециализированных игроков.

Университеты-ниши против университетов-супермаркетов

Прошлогодний материал делил университеты на два условных типа.

Первый — университеты-ниши. Они выигрывают за счёт узкой специализации: КБТУ и AITU в технологиях, МОК и КазГАСА в архитектуре и так далее.

Второй — университеты-универсалы. ЕНУ, КазНУ, КазНПУ и Международный университет Астана выигрывали за счёт огромного спектра программ — своего рода университетские супермаркеты.

Из первой десятки 2026 года практически восемь вузов имеют отчётливую профессиональную нишу:

• КазГЮУ;
• КБТУ;
• AITU;
• Академия гражданской авиации;
• Национальный университет спорта;
• IITU;
• Qazaq AI;
• Академия спорта и туризма.

И лишь Narxoz и SDU имеют существенно более широкий набор направлений.

Универсалы при этом никуда не исчезли – они просто оказываются ниже в единой шкале.

ЕНУ занимает 11-е место, МОК — 12-е, Satbayev University — 13-е, КазНУ — 14-е, Международный университет Астана — 17-е.

Причина частично заложена в самой природе универсала. Более низкий рейтинг Бредли-Терри у ЕНУ и прочих супермаркетов не означает низкую абсолютную привлекательность этих вузов. Скорее, модель показывает, что в сопоставимых выборах они чаще уступают новым и специализированным конкурентам по ряду востребованных ОП. Особенно заметно это в конкуренции с IT-вузами и новыми филиалами западных университетов. Поэтому открытие и усиление таких альтернатив могло снизить относительную позицию классических национальных университетов.

У КазГЮУ после строгого фильтра всего семь конкурентов.

У ЕНУ — 46.

У КазНУ — 44.

То есть КазГЮУ должен быть чрезвычайно сильным в сравнительно узком наборе рынков, а КазНУ и ЕНУ постоянно участвуют в конкуренции буквально по всему спектру образовательных программ.

КазГЮУ — главный победитель нового рейтинга

КазГЮУ оказался уникальным случаем: он одновременно занимает первое место по медианному ЕНТ и первое по Бредли-Терри.

То есть здесь совпали и селективность, и привлекательность.

И непосредственные столкновения с крупнейшими конкурентами подтверждают результат.

В прямой паре КазГЮУ — КБТУ последний получил лишь 104 победы против 324 у КазГЮУ.

Против ЕНУ результат составляет 650 против 264, против КазНУ — 708 против 205.

КБТУ и AITU сохраняют технологическую верхушку

Если КазГЮУ — главное изменение нового рейтинга, то КБТУ и AITU — главный пример стабильности.

Оба были лидерами в 2025 году и оба остаются в топ-3 в 2026-м.

Причём их результат основан на гораздо большем массиве сравнений, чем у КазГЮУ: 34 тысячи у КБТУ и 45 тысяч у AITU.

КБТУ получил 2 205 побед против 541 у Satbayev University.

AITU выиграл у IITU 1 860 сравнений против 670.

Но между AITU и SDU почти паритет: 313 против 291.

Поэтому технологический сектор нельзя описывать одним общим рейтингом: внутри него уже сформирована собственная конкурентная среда.

ЕНУ против КазНУ

Крупные национальные университеты в общий топ не попали, но их непосредственная конкуренция даёт крайне выраженный результат.

То есть среди реконструированных ситуаций, когда абитуриенту были доступны оба вуза, примерно семь из десяти побед доставались ЕНУ.

При этом по медианному ЕНТ ЕНУ также остаётся в верхней десятке — 113 баллов. КазНУ в предоставленный топ-10 по медиане уже не вошёл.

Алматы больше не город студентов

Идея была в том, что крупные образовательные центры сами по себе создают преимущество: больше инфраструктуры, работодателей, социальных связей и карьерных возможностей. Именно поэтому региональному университету приходится конкурировать не только с другим вузом, но и с привлекательностью переезда. В нынешнем массиве этот эффект уже можно измерить непосредственно.

Астана против Алматы

Всего модель насчитала 114 789 попарных сравнений между уверенно сопоставленными вузами двух городов.

Внутри самой двойки появляется явный лидер — Астана.

Это, конечно, нельзя автоматически трактовать как чистый "эффект города": в Астане находятся ЕНУ, AITU, КазГЮУ и другие сильные университеты, а структура их программ отличается от алматинской.

Но факт остаётся: при реконструированной возможности выбора столичные варианты выигрывают примерно в пяти случаях из восьми.

Алматы и Астана против регионов

Наиболее жёсткий разрыв возникает уже не между Астаной и Алматы, а между двумя мегаполисами и региональными центрами.

Среди приведённых крупных направлений только Караганда относительно успешно сопротивляется Алматы — 36% против 64%.

В остальных случаях преимущество двух центров составляет четыре, пять, а иногда почти девять к одному.

И это, пожалуй, один из самых устойчивых выводов между двумя годами: университетский рынок Казахстана очень сильно централизован.

Балл и привлекательность — две разные оси

Если свести оба рейтинга в одну таблицу, различие становится особенно наглядным.

Самый показательный пример — МУИТ. По ЕНТ он вообще не относится к элитарной верхушке: медиана всего 88 баллов. Но по способности выигрывать выбор — шестое место.

Академия гражданской авиации с медианой 90 — четвёртая.

КБТУ с медианой 112 уверенно опережает SDU с медианой 125.

Это позволяет разделить два совершенно разных явления.

Высокий ЕНТ означает, что вуз получает студентов с высокими результатами.

Высокий Bradley–Terry означает, что при наличии доступных альтернатив студенты сравнительно часто оказываются именно в этом вузе.

Иногда эти показатели совпадают — как у КазГЮУ.

Но зачастую нет.

Что изменилось за год

Если свести всё исследование к нескольким крупным тенденциям, то картина получается следующая.

1. Нижняя часть рейтинга по ЕНТ заметно поднялась

Средний показатель десяти самых низких медиан вырос примерно с 59 до 67 баллов. ALT прибавил семь баллов, ВКТУ — три, ЗКАТУ — два.

При этом сами типы университетов внизу не изменились: это по-прежнему преимущественно технические, промышленные и аграрные вузы.

2. Верхушка по ЕНТ почти не выросла

КазГЮУ повысил медиану до 132, но средняя медиана всей верхней десятки даже немного снизилась.

То есть рост произошёл прежде всего снизу, а не сверху.

3. IT становится одновременно массовым и привлекательным

Информационные технологии — крупнейшее направление по количеству грантов.

При этом AITU, КБТУ, IITU и Qazaq AI находятся в верхней части Bradley–Terry.

То есть спрос на IT проявляется сразу с двух сторон: государство выделяет большой объём грантов, а специализированные университеты хорошо выигрывают конкуренцию за студентов.

4. Специализация усилилась

В прошлом году КБТУ и AITU уже находились наверху Bradley–Terry, но рядом с ними стояло много крупных универсальных вузов.

Теперь первые восемь позиций практически полностью заняты университетами с ярко выраженной нишей.

5. Старые лидеры-универсалы опустились

ЕНУ переместился примерно с пятой на 11-ю позицию, КазНУ — с восьмой на 14-ю, Международный университет Астана — с девятой на 17-ю, КазНПУ — с седьмой на 22-ю.

Часть разницы объясняется более строгой новой методикой, поэтому воспринимать это как буквальное падение популярности на столько-то мест нельзя.

Но сама тенденция очевидна: специализированные игроки всё сильнее конкурируют с национальными универсалами.

6. Эффект Астаны и Алматы подтвердился количественно

В прошлом году "большая двойка" была аналитической гипотезой.

Теперь она видна непосредственно в парах: Алматы выигрывает у многих региональных центров в 75–89% сравнений, Астана — примерно в 81–88%.

А между двумя мегаполисами преимущество составляет 62,5% против 37,5% в пользу Астаны.

Авторы: Данияр Ищанов

Как все работало

Финансовая конструкция была довольно хитрой. В Лондоне создавали английскую холдинговую компанию. Она собирала капитал у британских инвесторов и владела российским акционерным обществом с почти таким же названием. Российская компания уже непосредственно бурила, нанимала рабочих, платила налоги и продавала нефть.

Американский обзор иностранных вложений в Российскую империю позднее выделял такие предприятия в отдельную категорию. Иностранные холдинги нередко специально создавались для владения российскими компаниями.

Именно так была устроена Ural Caspian Oil Corporation. Британская компания имела капитал £816 666, а подконтрольное ей российское "Урало-Каспийское нефтяное общество" — 7 млн рублей.

Но за вывеской Ural Caspian стояли ещё более крупные игроки. Британский холдинг принадлежал Asiatic Petroleum Company, структуре англо-голландской группы Shell.

Как зарождалась добыча

Рубеж XIX-XX веков ознаменовался экономическим ростом территории Казахстана при империи. В степной край текли инвестиции, открывались предприятия и в целом интегрировалась в мировую экономику. Одним из крупных направлений инвестиций стали нефтеносные рождения в Атырау.

Первой нефтяной компанией на территории современного Казахстана стала Гурьевская нефтяная контора А.Н. Лемана. Бывший офицер Леман до 1898 года с помощью ручных буровых установок пробурил 60 скважин в Доссоре, Ескене, Карачунгуле и Каратоне. Именно в Карачунгуле, в ноябре 1899 года, из скважины №7 на глубине всего 40 метров забил первый в истории нефтяной фонтан.

Уже к 1911 году в Гурьеве (Атырау) работают четыре нефтяные компании:

• Урало-Каспийское нефтяное общество – созданная Леманом и несколькими британскими предпринимателями.
• Общество “Эмба”, крупнейшая нефтяная компания в регионе, которая построила также керосиновый завод в Ракуше, недалеко от Гурьева.
• Общество “Колхида”
• Общество “Нобель”, крупнейшая компания по добыче нефти в Баку также зашла в Уральскую область на рубеже веков. Компания уже имела инфраструктурную цепь в Баку, Астрахани, Саратове. Также владела частью общества “Эмба”.

В апреле 1911 года произошёл прорыв: на скважине №3 в Доссоре нефть хлынула фонтаном объемом более 40 тысяч тонн за сутки. Правда, фонтан сгорел почти полностью. Лишь к октябрю началась системная эксплуатация.

Тем не менее, результаты были впечатляющими. В 1911 году одна из скважин в Доссоре дала 15,7 тыс. тонн нефти, в 1912 уже 18,6 тыс., в 1914 – 272,7 тыс. тонн в год. Вместе с расширением добычи происходила индустриализация. Так, в Гурьеве были построены резервуары для хранения нефти, из города до Доссора была проведена телеграфная связь. Построено два нефтепровода – оба от Ракуши до Доссора и принадлежали “Эмбе” и Урало-Каспийскому нефтяному обществу.

“Гурьев сообщается с г. Астраханью пароходными рейсами. Но пароходы только за последние годы промышленного оживления края стали ходить два раза в неделю. В конце навигационного периода 1912 года ходило три парохода: “Эмба”, “Тамара” и “Гурьевец”. Пароходы эти возят грузы по маршруту: г. Астрахань – Гурьев и назад. Фрахты невероятно высокие (около 10-12 копеек пуд), вследствие монополии пароходного общества” – Месторождения нефти в Уральской области, 1913 г.

На нефтяных участках трудились иностранные мастера, геологи и местные рабочие. Например, буровые на Доссоре вели галичане, а на ручных скважинах трудились казахи.

Впрочем, быт на промыслах был тяжёл. Жара, отсутствие фуража, воды и леса.

“Работающие здесь общества завели автомобили, которые, конечно, оказывают большие услуги, но для того, чтобы ими пользоваться, необходимо устройство станций, где можно было бы иметь и бензин, и воду. Попытка Уральско-Каспийского Нефтяного Общества использовать грузовые автомобили не увенчалась успехом; грузовики завязали; но надо отметить, что был выбран особенно тяжелый их тип”, – Месторождения нефти в Уральской области, 1913 г.

Близость к морю вовсе не была преимуществом для нефтяной промышленности, а, скорее, имела отрицательное значение. Весь северный берег Каспийского моря представлял собой лишь видимость морского побережья из-за мелководья.

"Отсутствие дорог и рабочих ставило нефтепромышленников в такое положение, что доставка одного пуда груза на промыслы обходилась более чем в рубль. И всё же ежегодно, с началом навигации, на промыслы доставлялись десятки тысяч пудов грузов: обсадные трубы, цемент, кирпич и прочие материалы. Каждого непосвящённого может поразить такая дороговизна, особенно если он посмотрит на карту России. Через всю Уральскую область проходит глубокая и судоходная река Урал. Казалось бы, чего проще: доставлять все материалы до Уральска, а затем на пароходах перевозить их в Гурьев, расположенный при впадении Урала в Каспийское море. От Гурьева до промыслов оставалось всего несколько десятков вёрст", – газета Коммерсантъ за 1915 год.

Параллельно с ростом интереса к недрам рос и хаос. Сотни заявок на бурение подавались без чётких координат. Часто на одну площадь претендовали несколько концессионеров, что вызывало юридические споры. Государственные органы пытались навести порядок, но до революции так и не успели.

Выше участки на месторождениях Доссора и Искене, принадлежащие различным компаниям. Французский журнал La science et la vie за 1914 год.

■ – 200 участков (лотов), находящихся в распоряжении компании Урало-Эмбинской нефтяной компании. А точками обозначены участки, которые компания может обменять

● – Участки, принадлежащие компании А. В. Покровского, А. Я. Верблюнского, А. Я. Свинцова и Ко.

+ – Концессии компаний «Братья Нобель», «Эмба», Урало-Каспийской и Эмба-Каспийской нефтяных компаний.

× – Концессии Гукасова, Сайерса и других.

Как казаки развитию нефти мешали

Главным препятствием для эмбинской нефти оказались не глубина скважин и даже не суровая степь, а река Урал. Она была судоходной и могла стать идеальной транспортной артерией.

Урал мог удешевить транспортировку грузов на нефтедобывающие предприятия, а нефть позволило бы вывозить в Уральск и Оренбург. Однако весь участок реки от Уральска до Каспия находился под контролем Уральского казачьего войска, которое долго не разрешало судоходство.

Причина запрета звучала почти анекдотически. Как писал Коммерсантъ, казаки опасались, что после появления пароходов рыба перестанет водиться в реке. Нефтепромышленники годами пытались их переубедить, указывая, что открытие Урала принесёт выгоду всем.

Для нефтяников вопрос был критическим. Нефть из Ракуши приходилось сначала везти через Каспий в Астрахань и только затем отправлять вверх по Волге. При открытии судоходства Урало-Эмбенский район "приблизился бы на 750 вёрст к рынкам сбыта". Из Гурьева нефть можно было бы направлять в Уральск и Оренбург, а оттуда в Сибирь и Европу.

Тем временем запрет начал бить уже по самому Гурьеву. Нефтяные фирмы решили перенести конторы и служащих в Ракушу, поскольку не могли нормально работать возле города. Это встревожило горожан: за три года компании обеспечили местным жителям заработки более чем на 1,5 млн рублей и заметно оживили городскую экономику. Гурьевцы попросили нефтяников остаться и согласились поддержать требование о беспрепятственном и бессрочном судоходстве от Каспийского моря до Оренбурга.

Однако переговорам мешала уже развитая сеть трубопроводов и последующая война.

Трубопроводы

В исследовании ранних российских трубопроводов указана система из двух ниток Доссор — Ракуша длиной около 120 километров. Диаметр труб составлял 150 миллиметров, расчётная пропускная способность — около 400 тыс. тонн в год. Система была введена в эксплуатацию в 1912 году.

Газета "Коммерсантъ" в марте 1912 года рассказывала о планах двух конкурирующих компаний Урало-Каспийском нефтяном обществе и обществе "Эмба" построить трубопроводы. Один до Ракуши, второй до Гурьева.

Урало-Каспийское общество своей главной задачей считало строительство нефтепровода от Доссора до селения Ракуши протяжённостью около 47 вёрст (50 км). Возле этого же селения планировалось углубить фарватер, чтобы нефтеналивные суда могли подходить непосредственно к нефтепроводу. Там же общество намеревалось разместить свои нефтеперерабатывающие заводы. Строительство нефтепровода и рытьё нефтяных амбаров в Доссоре рассчитывали начать уже этим летом.

Что касается товарищества «Эмба», которое также занималось строительством нефтепровода, то свои заводы и пристань оно собиралось построить в Гурьеве. Ожидать появления эмбинской нефти на рынке в этом году не следовало, поскольку строительство нефтепроводов к морю могло завершиться только осенью. До их ввода в эксплуатацию новые нефтяные месторождения имели весьма ограниченное хозяйственное значение.

Но Ракуша также не была полноценным глубоководным портом. Северо-восточный Каспий мелководен, поэтому крупный танкер не мог просто подойти к берегу и встать у причала.

Проблему решили ещё одной трубопроводной системой: от Ракуши в море проложили две нитки протяжённостью около 34 километров. Их пропускная способность также оценивалась примерно в 400 тыс. тонн в год.

Сам способ строительства выглядел почти невероятно. Трубы соединяли зимой прямо на льду Каспия, а затем опускали на дно. Нефть шла от промысла к прибрежным установкам, а оттуда по подводному трубопроводу к точке, где уже могли загружаться морские суда.

В 1912 году связанная с Урало-Каспийского нефтяного общества и Нобелями компания построила на каспийском побережье два небольших нефтеперерабатывающих предприятия.

Оборудование завода Уральско-Каспийского общества обошлось примерно в 600 тыс. рублей, а завода общества «Эмба» (братьев Нобелей) — примерно в 700 тыс. рублей.

Часть нефти с промыслов поступала на эти заводы, а часть вывозилась морем для продажи в Астрахани. В 1915 году на заводах было перегнано около 102 тыс тонн керосина, 168 тыс тонн мазута и 6 тыс тонн бензина и других продуктов.

Французский журнал La Science et la Vie в 1914 году уже писал, что трубопровод доставляет к Каспию нефть из скважин Доссора, Маката и Искене.

Именно эту систему фактически финансировал человек, покупавший акции Ural Caspian в Лондоне.

Поскольку нефть представляет собой сравнительно дешёвое топливо, новые промышленные центры этой части огромной империи смогут благодаря перечисленным транспортным путям получать её в изобилии.

Опыт показывает, что везде, где появляется нефть, возникают новые заводы, а промышленная жизнь приобретает особенную интенсивность.

В Соединённых Штатах Америки возле нефтяных месторождений словно по волшебству возникали процветающие города. Дешёвые нефть и газ давали там энергию по цене, недостижимой в других частях страны. Поэтому в местах добычи создавались самые разнообразные заводы и многочисленные литейные предприятия, обеспечивавшие рынок сбыта нефти непосредственно там, где она производилась.

Из французского журнала La science et la vie за 1914 год о нефти.

Почему компания была вынуждена сама ограничивать добычу

Отчёт Ural Caspian, опубликованный Guardian в 1915 году, хорошо показывает, насколько добыча зависела от инфраструктуры.

За 19 месяцев компания получила на Доссорском месторождении 188 956 тонн сырой нефти. Только за последующие пять месяцев ещё 72 414 тонн. На промысле работали 27 добывающих скважин, восемь из которых ввели уже после завершения отчётного периода. Ещё две находились в бурении.

В отчёте говорилось, что работы были ограничены из-за войны, нехватки рабочей силы и недостатка хранилищ. Руководство не хотело заполнять резервуары раньше, чем на Каспии снова откроется навигация.

"Менеджмент ограничил добычу, чтобы имеющихся хранилищ хватило до открытия навигации".

В чем заключалась проблема? Связь нефтяного района с рынками сбыта была крайне затруднена. Морской путь по Каспию в Астрахань был недоступен пять месяцев в году из-за трудной навиигации.

"Но и в остальные семь месяцев доставка материалов тормозилась отсутствием порта в Гурьеве. Пароходы и баржи были вынуждены останавливаться вдали от берега. Погрузка и разгрузка производились прямо на воде, без необходимых приспособлений, обходились очень дорого и занимали много времени. Это приводило к частым и продолжительным простоям барж и пароходов. Осенние вьюги, приходившиеся на самое оживлённое время грузооборота, ещё больше увеличивали этот непроизводительный простой судов", – Коммерсантъ, 1915 год.

Для лондонского инвестора сезон каспийской навигации был важным показателем. Дивиденды зависели от того, не только сколько нефти добыли, но и успели ли её вывезти.

В отчёте 1915 года после слов о сокращении добычи следовало главное сообщение:

"Навигация уже возобновилась, и компания приступила к отгрузке продукции".

Для владельца акций это было почти биржевым сигналом: резервуары начинают освобождаться, нефть снова продаётся, денежный поток возвращается.

Как нефть из Доссора превращалась в шиллинги

Российская Ural Caspian Petroleum Company за тот девятнадцатимесячный период объявила два дивиденда — £32 373 и £30 тыс. в пересчёте на британскую валюту. Деньги поступили английской Ural Caspian Oil Corporation.

После оплаты расходов на учреждение холдинга и содержание лондонского офиса на его балансе оставалось £114 465.

Из этой суммы £40 833 пошли на выплату по одному шиллингу на акцию в декабре 1913 года. Затем директора рекомендовали выплатить ещё один шиллинг.

Обыкновенная акция имела номинал £1, то есть 20 шиллингов. За отчётный период владелец получил два шиллинга — 10% от номинала. Период продолжался 19 месяцев, поэтому это не была десятипроцентная годовая доходность, но для предприятия, работавшего в воюющей Российской империи и зависевшего от каспийской навигации, выплата выглядела вполне прибыльно.

Для Мора и Мирнса, владевших 200 акциями, два шиллинга на бумагу означали £20 дивидендов.

Год спустя Guardian опубликовала новый отчёт. Российская компания объявила дивиденд в размере 980 тыс. рублей — после уплаты российских налогов и отчислений на амортизацию.

Английский холдинг пересчитал эту сумму по курсу 14,25 рубля за фунт. Его чистая прибыль составила £78 712. Вместе с деньгами, оставшимися от прошлого периода, для распределения имелось £102 345.

Совет директоров предложил довести дивиденд за год до 9%.

Куда вложиться ещё?

Ural Caspian была самой известной компанией. Накануне войны её акции торговались примерно по 21–22 шиллинга, то есть немного выше номинала в £1.

Однако в регионе существовал целый набор компаний на любой вкус и уровень риска.

Общество "Эмба" имела капитал 6 млн рублей. Нобелям принадлежало 42,5%, ещё 15% контролировала Russian Naphtha Company, связанная с Russian General Oil Corporation. Оставшиеся 42,5%, или 2,55 млн рублей, представляли британский капитал.

В 1914 году компания получила 107 тыс. тонн нефти. В 1916 году, несмотря на войну, показатель уменьшился всего примерно на 5%, до 102 тыс. тонн.

Эмбо-Каспийская нефтяная компания выглядела иначе. Её британский капитал составлял £1,14 млн, российской операционной компании — 14 млн рублей. Она была связана с Russian General Oil Corporation через общих директоров.

На бирже её акции стоили значительно дешевле номинала. В феврале-марте 1914 года котировки находились примерно в районе 9–9,5 шиллинга, в начале июля уже 7 шиллингов 3 пенса, а к концу июля опустились примерно до 6 шиллингов 6 пенсов.

При этом сама добыча Эмбо-Каспийской нефтяной компании быстро росла. В 1914 году она составляла всего 6,3 тыс. тонн. В 1916 году уже 18,6 тыс. тонн. Производство почти утроилось.

На нефтяной лихорадке пытались зарабатывать и компании, которые сами нефть почти не добывали.

Ural-Caucasus Corporation не владела собственными месторождениями. Она держала бумаги других нефтяных предприятий, продавала обсадные и нефтепроводные трубы, промысловое оборудование и машины, строила резервуары и другие объекты в Урало-Эмбинском районе.

Её капитал составлял 8 млн рублей. Дополнительно в Англии компания разместила облигационный заём почти на £989 тыс.

Компания делала ставки не на скважинах и участках, а на развитие всего района. Кто бы ни нашёл нефть всем бы всё-равно понадобилось оборудование для её добычи.

Ещё существовали West Ural Petroleum Company с капиталом £300 тыс. и Ural-Emba Oil Fields с капиталом £102 тыс. К началу 1915 года они всё ещё находились на организационной стадии.

В 1914 году три крупнейшие компании с британским участием добыли в Урало-Эмбинском районе 16,654 млн пудов нефти — примерно 273 тыс. тонн.

На Ural Caspian пришлось около 160 тыс. тонн, на Emba Petroleum & Trading — 107 тыс., на Emba-Caspian — чуть более 6 тыс.

К 1916 году общая добыча снизилась примерно до 255 тыс. тонн. Ural Caspian и компания Нобелей сократили производство, зато Emba-Caspian почти утроила его.

В 1915 году западноказахстанская нефть уже была полноценным биржевым товаром. У неё имелись международные холдинги, миноритарные акционеры, контрольные пакеты, валютные риски, дивидендная политика и конкурирующие инвестиционные стратегии.

По данным Бюро национальной статистики за 2025–2026 учебный год, итоговую государственную аттестацию прошли 152 834 выпускника вузов. Из них 12 852 получили диплом с отличием. Это 8,4% – примерно каждый двенадцатый выпускник. Ещё более широкий показатель – оценки «отлично» и «хорошо» по итоговой аттестации: 121 941 человек, или 79,8%. Большинство выпускников училось хорошо, а каждый двенадцатый и вовсе молодец. Но не обольщайтесь, слишком хорошие цифры у нас часто вызывают сомнения.

В презентации ENIC-Kazakhstan по контролю знаний и оценке результатов обучения есть блок, основанный на принципах Лиги академической честности. Там говорится, что статистика отличных оценок от 90% до 100% должна подвергаться критическому анализу, если такие оценки превышают 15% случаев. Отдельно статистика присуждения красного диплома должна критически анализироваться, если она превышает 5%. Это не законный потолок и не автоматическое нарушение. Но это важный ориентир – если доля красных дипломов по стране составляет 8,4%, то насколько строго и сопоставимо вузы понимают отличие?

Тем более что в том же документе ENIC приведён пример распределения оценок из неназванного казахского вуза. Всего – 58 681 оценка. Неудовлетворительных FX и F – 362, то есть 0,6%. Положительных оценок – 58 319. Из них A – 3,77%, A− – 15,29%. Вместе A и A– дают 19,05% положительных оценок. B+ – ещё 17,1%, B —–36,16%, B– — 21,43%.

Нижняя часть шкалы почти не используется: D – 0,05%, D+ – 0,14%, C− – 0,67%, C – 1,19%. Основная масса оценок лежит в зоне “хорошо” и “отлично”.

Важно понимать и казахстанскую шкалу. В нашей системе “хорошо” это не только B+ или B, но B− и C+, то есть диапазон примерно от 70 до 89 баллов. Поэтому показатель оценки отлично и хорошо очень широкий. Он не говорит, что почти 80% выпускников обладают высоким уровнем подготовки. Он говорит, что почти 80% по итоговой аттестации не опустились ниже зоны C+.

Проблема инфляции оценок не казахстанская. Казахстан здесь скорее часть более широкой международной истории.

А чё там у пендосов?

В октябре 2025 года Harvard College выпустил отчёт “Re-Centering Academics at Harvard College: Update on Grading and Workload”. В отчёте говорится: в 2005 году оценки A составляли 24% всех оценок в Harvard College, в 2015 уже 40,3%, в 2025 60,2%.

По аналитическому документу, оценки стали слишком высокими и слишком сжатыми наверху шкалы. Если почти все получают A, оценка перестаёт выполнять свои функции. Она уже не мотивирует работать глубже, не даёт студенту честной обратной связи, не помогает отобрать лучшие работы, не сообщает работодателям, кто действительно выделяется.

При этом академическая культура мутирует – выбор курса начинает зависеть не от интереса или интеллектуальной пользы, а от ожидаемой оценки. Студенты избегают сложных и требовательных курсов.

Гарвард описывает ещё один важный сдвиг. Студенты всё чаще воспринимают оценку не как меру качества работы, а как вознаграждение за усилие. Если я много старался, я заслужил A. Если мне не поставили A, значит, со мной поступили несправедливо.

Но преподаватель тоже находится в ловушке. Поставить низкую оценку – значит получить жалобу, испортить студенту GPA, снизить популярность курса и потерять набор на будущий семестр. Если соседние курсы мягче, строгий преподаватель выглядит не честным, а токсичным.

В Казахстане этот механизм может работать ещё сильнее. Наши вузы зависят от контингента, грантов, аккредитаций, отчетности и репутационных показателей. Массовые отчисления, низкие оценки и конфликты со студентами может стать причиной выезда комиссии Миннауки и гарантированной кары. Кейс с выпускником НИШа, которого отчислили за списывание, а потом оплатили год в частной школе – тому показательный пример. Да, это история минпросвещения, но управленческая логика всех министерств похожа. Это управленческая проблема и мягкое оценивание становится рациональным поведением.

Инфляция оценок обычно проходит несколько стадий.

Сначала образование массовизируется. Вуз перестаёт быть элитным фильтром и становится почти обязательной социальной ступенью. Диплом нужен не только для профессии, но и для статуса, семьи, HR-фильтра, отсрочки взрослой жизни. Когда высшее образование становится массовым, система начинает обслуживать не только лучших и мотивированных, а очень разный поток студентов.

Потом студент превращается в клиента. Университет говорит о знаниях, компетенциях и академической честности. Практически он всё чаще живёт в логике сервиса – студент должен быть удержан, удовлетворён и доведён до диплома.

Затем оценка начинает учитывать не столько мастерство, сколько присутствие, сдачу мелких заданий, активность, участие, посещаемость. Непрерывное оценивание, рубежные контроли, балльные системы и LMS сами по себе не плохи. Но они легко создают ситуацию, когда студент набирает баллы не за освоение сложной идеи, а за регулярное выполнение маленьких формальных действий. Отсидел штаны и уже отличник.

Наконец, внешние измерители ослабевают. Если в системе нет сильного независимого экзамена, если стандартизированные тесты отменяются или теряют значение, если работодатель не умеет проверять навыки, если государственная статистика считает в основном охват и выпуск, то внутренняя оценка вуза становится главным сигналом. А если сам сигнал искажён, вся цепочка начинает принимать желаемое за действительное.

Кейс UC San Diego показывает, к чему это приводит на входе в университет. В отчёте рабочей группы по приёму студентов говорится, что с 2020 по 2025 год число первокурсников, чьи математические навыки не дотягивали до уровня старшей школы, выросло почти в 30 раз. В 2025 году это примерно каждый восьмой студент входящего набора. У более 70% из них оказались ниже уровня средней школы или примерно каждый двенадцатый первокурсник.

Многие проходили школьные курсы, необходимые для поступления. Часть проходила матанализ или статистику.  У части были высокие школьные оценки. Но тесты показали, что оценки и названия курсов перестали гарантировать реальные навыки.

Именно это делает кейс UCSD интересным. Университет не просто столкнулся с слабыми студентами, а скорее с искажёнными сигналами. Школа гарантировала, что студент готов и проходил эти курсы. Но при этом университетский тест показывает обратное.

По сути, это та же инфляция, только на предыдущем уровне образования. Школьная оценка перестаёт быть надежным индикатором готовности к университету. Университетская оценка затем рискует перестать быть индикатором готовности к рынку труда.

Казахстанский контекст здесь особенно неприятен, потому что у нас есть ещё один слой данных – PIAAC, международное обследование навыков взрослого населения OЭСР. Оно тестировало взрослых 16–65 лет по грамотности чтения, математической грамотности и решению задач в цифровой среде. Казахстан участвовал в раунде 2017-2018 годов.

И главный вывод не в том, что Казахстанский уровень ниже среднего по странам ОЭСР. Этим нас не удивить – мы уже можем предвидеть подобные выводы. Вывод интересен другой –  высшее образование в Казахстане даёт намного меньшую прибавку к измеримым навыкам, чем в среднем.

В среднем по странам ОЭСР разрыв между людьми с высшим образованием и людьми ниже полного среднего образования составляет 61 балл по грамотности чтения и 70 баллов по математической грамотности. В Казахстане это 22 и 19 баллов. То есть диплом есть, образовательная ступень формально выше, но измеримое отличие по чтению сложных текстов и работе с числами намного меньше.

Ещё интереснее поколенческий вывод. Молодые взрослые 25–34 лет в Казахстане не показывают более высоких результатов по грамотности чтения и матнавыкам, чем люди 55–65 лет, хотя высшее образование среди молодых распространено почти вдвое чаще.

Если молодых с дипломами стало больше, но измеримые навыки не выросли, значит, дипломная масса увеличилась быстрее, чем качество подготовки.

Это и есть образовательная инфляция в широком смысле.

Без бумажки ты какашка

На рынке труда такая система создаёт странный перекос. В Казахстане годы образования дают более высокую зарплатную премию, чем в среднем по ОЭСР, а измеримые навыки математической грамотности наоборот, меньшую. Проще говоря, рынок сильнее вознаграждает факт длительного обучения, чем проверяемые навыки. Это не значит, что навыки не нужны. Но это значит, что диплом работает как более заметный фактор.

Работодатель не видит (или ему не нужна) грамотность чтения, умение писать, считать, читать таблицы, понимать инструкции, строить аргументы. Он видит диплом. Поэтому молодому человеку рационально инвестировать не только и не столько в навык, сколько в знак навыка. В бумагу, строку в резюме, высокий балл, красивую академическую биографию.

И чем больше система вознаграждает знак, тем больше людей учатся производить знаки. Это влияет почти на всё.

Самое опасное в инфляции оценок то, что она выглядит гуманно. Не травмировать студента. Не ломать судьбу из-за одного экзамена. Учитывать обстоятельства. Поддерживать мотивацию. Дать шанс. Все эти аргументы по отдельности разумны. Но вместе они могут построить систему, где почти никто не получает честного сигнала о своём уровне. Я не раз слышал от знакомых преподавателей в университетах, как студенты буквально выпрашивают оценки. Приходят после экзаменов с длинными, часто слезливыми историями про сложную семейную ситуацию, проблемы со здоровьем, угрозу потерять стипендию или вылететь из общежития. Формально это человеческие, понятные просьбы, и отказать в них психологически тяжело. Но когда такие случаи становятся регулярными, оценка начинает зависеть не от качества работы, а от способности убедить, надавить на сочувствие или просто настоять. И тогда гуманность постепенно превращается в механизм размывания требований. Чёрт возьми – снова тот кейс с НИШевым школьником в пример!

И это уже не гуманность. Это отсроченный вред.

Потому что студенту, который не умеет читать сложный текст, лучше узнать об этом на первом курсе, а не на работе в госоргане, редакции, банке, суде или инженерной компании. Студенту, который не понимает проценты, графики и таблицы, лучше столкнуться с этим на экзамене, а не при принятии финансового решения. Будущему врачу, учителю, юристу, архитектору, аналитику или госслужащему лучше получить неприятную оценку там, где ошибка ещё учебная, а не когда shit уже стал real.

Что делать?

Самый плохой ответ – просто ставить меньше пятёрок. Механическое ужесточение без изменения системы создаст только новые конфликты и несправедливость. Проблема не в доброте преподавателей, а в архитектуре стимулов. Нужна прозрачность: анализ распределения оценок по вузам, программам и курсам, чтобы видеть, где шкала перестаёт работать. Важно также отделять усилие от мастерства – посещаемость и активность не должны подменять реальное владение материалом.

Без внешних или хотя бы сопоставимых измерителей система замыкается сама на себя. Вуз сам учит, сам оценивает и сам подтверждает результат.

В конечном счёте, образование это не только доступ, но и качество. Если требования размываются, система начинает обещать больше, чем даёт. Инфляция оценок лишает общество инструмента различать уровень подготовки: когда почти все «хорошие», становится невозможно понять, кто действительно готов. А без этого невозможно ничего исправить.

В очищенной выборке нет явного большинства ни у сторонников российской, ни у сторонников украинской позиции: 37,5% считают более обоснованной позицию России, 38,3% — позицию Украины, ещё 22,6% не встают ни на одну из сторон. Почти идеальный раскол пополам — на бумаге.

Но куда важнее то, что война в Украине для части казахстанской аудитории давно перестала быть просто внешнеполитическим сюжетом где-то «там». Она стала внутренним вопросом — о безопасности Казахстана, об отношениях с Россией, о границах нейтралитета, об ударах по КТК, о медиасреде и о том, что теперь можно или нельзя говорить за семейным столом.

Иными словами, отвечая на вопрос «кто прав — Россия или Украина?», респонденты на самом деле часто отвечали на другой: как Казахстану жить рядом с этой войной и не заплатить за неё собственными интересами.

И этот опрос нельзя назвать сухой социологией. Это история не про то сколько и кого поддерживает — в выборке видно несколько устойчивых паттернов, которые можно рассматривать как индикаторы более широких общественных настроений и как гипотезы для дальнейшего изучения.

Методология

Анализ проведён по очищенному массиву из 496 ответов. Изначально в массиве было 533 ответа, однако из анализа исключили 37 подозрительных ответов от 4 мая 2026 года. Все они были датированы одним днём (и отрезком времени) и содержали в свободном поле жёсткие пророссийские формулировки о желаемом исходе войны — вроде «победа России», «цели СВО», «условия РФ», «капитуляция Украины» и близкие варианты.

После чистки из анализа убрали 6,9% исходного массива. Это снизило долю наиболее жёстких ответов «однозначно России»: до чистки такой вариант выбирали 25,9%, после чистки — 22,0%. При этом пророссийский сегмент не исчез: если объединить ответы «однозначно России» и «скорее России», он составляет 37,5%. Поэтому чистка не меняет общую картину на противоположную, но убирает самый подозрительный по времени и содержанию наплыв.

При этом у данных есть важное ограничение: это не репрезентативная социология по населению Казахстана. Нельзя сказать, что казахстанцы за тех или других. Опрос распространялся прежде всего через Telegram-каналы. Поэтому в нём участвовали не случайно отобранные жители страны, как делал тот же "Демоскоп".

Telegram в Казахстане — одна из самых популярных платформ, ей пользуются миллионы людей. Однако аудитория политических и новостных Telegram-каналов представляет собой достаточно специфическую и более политизированную прослойку по сравнению с населением в целом. Это люди, которые чаще следят за новостями, активнее обсуждают общественные вопросы и охотнее участвуют в подобных опросах.

Это особенно важно из-за структуры самой выборки. В ней сильно преобладают мужчины: 84,7% против 15,3% женщин. По возрасту крупнейшая группа — 18–24 года, на неё приходится 27,6% ответов. Далее идут 25–34 года — 22,8%, 35–44 года — 19,4%, 45–54 года — 19,0%, 55–64 года — 9,5%, 65+ — 1,8%.

По национальности 55,2% респондентов указали себя казахами, 30,4% — русскими, 8,1% предпочли не указывать национальность.

География также неравномерна: Алматы дал 30,8% ответов, Астана — 28,0%. Остальные регионы представлены заметно слабее.

Для проверки связей между ответами использовались кросстабы и χ²-тесты.

В выборке нет доминирующей стороны

После чистки в массиве сохранилась почти симметричная поляризация. Позицию России считают более обоснованной 37,5% респондентов. Позицию Украины — 38,3%. Ещё 22,6% выбрали вариант «ни той, ни другой стороны». 1,6% не имеют определённой позиции.

Внутри этих блоков есть разная степень уверенности. «Однозначно Украины» выбрали 24,0%, «скорее Украины» — 14,3%. «Однозначно России» — 22,0%, «скорее России» — 15,5%.

Среди проукраинских респондентов 94,7% называют происходящее «войной России против Украины». То есть для этого лагеря почти нет разрыва между выбором стороны и описанием самой природы войны: Россия напала, Украина обороняется.

Среди пророссийских картина другая. 55,9% называют происходящее «войной при участии западных стран против России». Ещё 15,1% используют формулу «специальная военная операция». Но даже внутри пророссийского лагеря есть неоднородность: 10,8% всё равно называют происходящее «войной России против Украины». Это не делает их проукраинскими, но показывает, что поддержка российской позиции не всегда означает полное принятие официального российского языка.

Нейтральная группа тоже не выглядит пустой или аполитичной. Среди тех, кто не выбрал ни Россию, ни Украину, 45,5% называют происходящее «войной России против Украины», а 42,9% — «вооружённым конфликтом между Россией и Украиной». Формулу о войне Запада против России среди нейтральных выбирают только 8,0%.

Угроза для Казахстана: большинство допускает риск, но понимает его по-разному

Вопрос о том, может ли война затронуть Казахстан, показывает, что для большинства респондентов это уже не далёкий конфликт.

• 68,5% считают, что война может затронуть Казахстан экономически и политически.
• 19,0% считают реальной прямую военную угрозу.
• 10,7% считают, что Казахстан в безопасности.

Среди проукраинских респондентов 38,4% считают вторжение России в Казахстан реальным сценарием, а 54,2% — теоретически возможным, но маловероятным. То есть 92,6% проукраинского лагеря в той или иной форме допускают такую угрозу. Для этой группы поддержка Украины тесно связана не только с сочувствием украинцам, но и с тревогой за Казахстан.

Среди пророссийских респондентов доминирует обратная логика. 69,9% считают, что Россия не может вторгнуться в Казахстан, потому что Казахстан союзник. Для них союзническая рамка сильнее рамки угрозы.

Но здесь есть неочевидная деталь: 26,3% пророссийских всё равно считают вторжение теоретически возможным, хотя и маловероятным. Ещё 0,5% называют это реальным сценарием. Это показывает, что даже пророссийская позиция не всегда равна полному доверию к России как соседу. Часть людей может считать российскую позицию в войне более обоснованной, но при этом не исключать риски для Казахстана.

Среди нейтральных 52,7% считают вторжение теоретически возможным, а 8,0% — реальным сценарием.

При этом возраст влияет не только на выбор стороны, но и на язык описания войны. Среди 18–24 лет 73,7% называют происходящее «войной России против Украины». Среди 25–34 лет — 61,9%. В группе 55–64 года такой вариант выбирают только 19,1%, зато 70,2% называют происходящее «войной при участии западных стран против России».

Это один из ключевых поколенческих разрывов. Молодые чаще видят войну как нападение России на Украину. Старшие чаще видят её как противостояние России и Запада. То есть различается не только политическая симпатия, но и сама базовая рамка объяснения событий.

Национальность важна, но не объясняет всё

Национальность заметно связана с выбором стороны, но объяснять всё только ею было бы слишком грубо.

На первый взгляд это может выглядеть как этнический раскол. Но данные показывают более любопытную картину. Возраст и медиасреда могут менять позицию внутри национальных групп.

Особенно важен пример молодых русских.

Cреди русских 18–24 лет больше проукраинских, чем пророссийских. Они по своим ответам ближе к молодым казахам, чем к русским старших возрастов.

У старших русских групп, напротив, пророссийская рамка становится почти доминирующей.

У казахских респондентов проукраинская рамка держится дольше: в группах 18–24, 25–34, 35–44 и даже 45–54 года казахские респонденты чаще поддерживают Украину, чем Россию. Перелом заметнее только в старших возрастах.

Источники информации

Медиапотребление тесно связано с позицией респондентов.

• Российские СМИ и Telegram-каналы указали 56,2% участников опроса.
• Соцсети без редакции — 56,7%.
• Украинские или западные СМИ — 38,7%.
• Независимые русскоязычные СМИ — 36,3%.
• Казахстанские СМИ — 30,0%.

Но наиболее показателен укрупнённый профиль источников.

• Среди тех, кто использует российские источники без западных или независимых, 83,3% относятся к пророссийскому лагерю.
• Среди тех, кто использует западные, украинские или независимые русскоязычные источники без российских, 72,5% относятся к проукраинскому лагерю.

Нельзя сказать, что источники обязательно сформировали позицию. Может быть и наоборот – люди выбирают источники, которые соответствуют их взглядам. Но связь очевидна: разные медиаэкосистемы поддерживают разные картины войны. No shit, Sherlock.

При этом смешанное медиапотребление не обязательно создаёт «умеренный центр». Среди тех, кто читает и российские, и западные или независимые источники, есть и пророссийские, и проукраинские, и нейтральные респонденты. Смешанная медиасреда может не примирять позиции, а просто сталкивать внутри одной информационной картины взаимоисключающие объяснения войны.

Отношение к России ухудшилось, но поддержка России не всегда равна симпатии к ней

Ожидаемо, ухудшение отношения к России сильнее связано с проукраинской позицией. Если человек видит войну как нападение России на Украину и допускает возможность российской угрозы Казахстану, отношение к России чаще ухудшается.

Но есть и трещина и в пророссийском лагере. Среди пророссийских респондентов 16,7% говорят, что их отношение к России ухудшилось.

Это важное отличие от прямой пропагандистской логики, где «за Россию» автоматически означает «полностью доверяет России». В этой выборке всё сложнее: часть пророссийских ответов может быть не столько любовью к России, сколько антизападной позицией, реакцией на действия Украины, привычной медиарамкой или недоверием к украинской стороне.

Отношение к Украине ухудшилось даже сильнее — причина КТК

На первый взгляд это может выглядеть неожиданно: проукраинский и пророссийский блоки почти равны, но ухудшение отношения к Украине оказывается даже выше, чем ухудшение отношения к России. Объяснение во многом связано с КТК.

Каспийский трубопроводный консорциум стал главным казахстанским триггером в опросе.

То есть почти 90% респондентов в той или иной форме признают проблему для Казахстана: либо считают удары неприемлемыми, либо понимают военную логику Украины, но фиксируют незаслуженный ущерб для Казахстана.

У 57,5% события вокруг КТК ухудшили отношение к Украине. Среди пророссийских так отвечают 83,3%, среди нейтральных — 72,3%, среди проукраинских — 24,7%.

Последняя цифра особенно важна. Почти четверть проукраинского лагеря говорит, что КТК ухудшил отношение к Украине. Это не означает переход на сторону России. Скорее это показывает предел солидарности: Украину можно считать правой в войне, но не оправдывать действия, которые задевают Казахстан.

Реакция на МИД: запрос на жёсткость

В анкете был вопрос о реакции МИД Казахстана, который возложил ответственность на Украину и потребовал не допускать подобных ударов впредь.

Ответы разделились почти на три равные части.

• 33,1% считают реакцию формальной отпиской, которая ничего не изменит.
• 32,3% считают её слишком мягкой и полагают, что Казахстану нужно было реагировать жёстче.
• 31,0% считают реакцию правильной и своевременной.

Только 2,4% считают её слишком резкой и говорят, что не стоило портить отношения с Украиной.

Поддержка ударов по КТК воспринимается как вред собственной стране

• 72,0% респондентов считают такую позицию безответственной, потому что эти люди желают вреда собственной стране.
• 13,7% говорят, что понимают логику, но сами так не считают.
• 9,1% отвечают, что это право этих людей и им всё равно.
• 4,0% понимают и разделяют такую позицию.

Проукраинская солидарность в Казахстане оказалась условной

Один из важных выводов опроса: проукраинская позиция не всегда безусловна.

Среди проукраинских респондентов:

• 80,0% считают нейтралитет Казахстана правильной позицией.
• 92,6% допускают вторжение России в Казахстан как реальный или теоретически возможный сценарий.
• 78,9% проукраинских респондентов не готовы полностью принять удары по КТК: они либо считают их неприемлемыми, либо говорят, что понимают логику Украины, но Казахстан пострадал незаслуженно.
• 24,7% проукраинских прямо говорят, что события вокруг КТК ухудшили их отношение к Украине.

Это показывает, что поддержка Украины у многих связана с тревогой за Казахстан: украинская война воспринимается как предупреждение для других постсоветских стран.

Пророссийская позиция тоже не полностью монолитна

Пророссийский лагерь выглядит более собранным, особенно по отношению к КТК и украинским действиям. Среди пророссийских:

• 83,3% говорят, что события вокруг КТК ухудшили отношение к Украине.
• 64,5% говорят, что отношение к Украине за последние четыре года стало значительно хуже.
• 41,4% пророссийских респондентов считают нейтралитет Казахстана правильным.
• 26,9% допускают, что Россия может при определённых обстоятельствах вторгнуться в Казахстан.
• 16,7% говорят, что их отношение к России ухудшилось.

Семейное молчание оказалось общим, а не лагерным феноменом

Почти половина респондентов говорят, что среди их близких есть люди с противоположными взглядами, но они об этом не говорят. Ещё 11,9% говорят, что такие разногласия создают напряжение. В сумме 57,9% живут в ситуации политического расхождения с близкими или открытого/молчаливого конфликта.

27,6% говорят, что мнения в основном совпадают. 14,5% не обсуждают войну вообще.

Неочевидный результат кросстабов: семейное обсуждение почти не связано с лагерем. Иными словами, молчание или напряжение вокруг войны встречается не только у проукраинских, не только у пророссийских и не только у нейтральных. Это общая социальная реакция на токсичную тему.

Думайте. Подписаться.

Авторы: Данияр Ищанов /// https://t.me/der_kzlg

Нечто столь непримечательное и незаметное глазу обывателя, однако является составной частью любого цивилизованного общества. Непосредственно влияя на интеллектуальный потенциал и здоровье целых наций и поколений.
И закреплению сложившегося положения вещей, когда-то сопутствовал весьма кропотливый труд.

Но в чем вообще была проблема? Насколько реально страшен йододефицит, и почему бороться с ним Казахстану помогали международные организации?

В 1996 году ЮНИСЕФ, занимающаяся вопросами здоровья детей, открыла свой первый офис в Казахстане и обследовала более 5 000 домохозяйств. Выяснилось, что у 10 процентов детей наблюдается задержка роста, что открывает путь для международной помощи. (У задержки роста может быть много причин, но главной причиной является дефицит йода).

Помимо очевидных проблем со здоровьем из-за йододефицита у матери и ребенка, включающих риски развития эндемического зоба, карликовости и кретинизма, недостаток йода также напрямую влияет на общий уровень интеллекта.

Как показывают исследования, даже умеренный дефицит, особенно у беременных женщин и младенцев, снижает IQ на 10-15 баллов, сокращая тем самым колоссальную часть национального потенциала. По-прежнему в мире ежегодно рождаются десятки миллионов детей с умственной отсталостью из-за нехватки йода в организме.

В обследовании 1999 года, в ходе которого были обнаружены дети с задержкой роста, небольшая выборка мочи женщин детородного возраста показала, что 60 процентов имеют недостаточный уровень йода. Также в 1999м году выяснилось, что только 29 процентов домохозяйств Казахстана использовали йодированную соль.

Тут стоит отметить, что проблема йододефицита среди населения очень остро стояла для всех Центрально-Азиатских стран, дело тут в специфике самого региона, если приморские страны обычно менее подвержены подобной проблеме из-за естественного присутствия йода в морепродуктах и почве, то вот в преимущественно засушливом и пустынном регионе как наш, с этим имелись сложности.

Таким образом, к самому концу XX века, проблема йододефицита во всей Центральной Азии, стояла также остро, как в беднейших странах Африки.Вообще обогащать поваренную соль йодатом калия впервые додумались Швейцарские ученые еще в начале прошлого века, очень быстро на вооружение эту идею взяли Американские медики, решавшие в своей стране проблему эпидемии эндемического зоба.

Так, уже с 1 мая 1924 года йодированная поваренная соль поступила для реализации на коммерческой основе в штате Мичиган, а Осенью 1924 года компания Morton Salt приступила к распространению йодированной соли на национальном уровне.

Богатый опыт промышленного производства йодированной соли имелся и в СССР, что тем не менее, не помешало нашему региону быть аутсайдером. Доктор Торегельды Шарманов, бывший министр здравоохранения Казахской ССР с 1971 по 1982 год, отмечал, что проблема была серьезной даже тогда. Но он не смог это исправить, потому что политика была якобы установлена в Москве.

«Казахские дети отставали в росте по сравнению с российскими сверстниками» -- говорил он.

Однако, уже к моменту публикации обсуждаемой нами статьи в 2006 году, число домохозяйств использующих йодированную соль составляло 94%. Всего менее чем за десятилетие удалось добиться трехкратного улучшения. А через следующие пару лет наша страна забыла проблему йододефицита как страшный сон.

Но для достижения такого результата была проделана колоссальная работа, в том числе была развернута массовая пропаганда йодированной соли в СМИ и среди школьников, которые по замыслу должны были убедить своих родителей приобретать йодированную соль.

Если вам покажется, что решать такую проблему при поддержке правительства и с финансированием от международных организаций было достаточно просто, то не заблуждайтесь. Как показала практика, даже при поддержке президента, как только в 2002 году парламент нашей страны начал обсуждать обязательное йодирование, против этой меры сформировалось серьезное лобби.
Сильнее всего были недовольны производители таблеток с йодом, боявшиеся потерять доходы, они же запустили массовую антирекламу йодированной соли, называя ее опасной для здоровья.

В свою очередь большинство производителей соли опасались возросших затрат на её производство. Кардиологи страны боялись того, что люди в целях лечения начнут употреблять больше соли, что вызовет проблемы с сердцем, часть либшизнутой общественности была недовольна перспективой невозможности выбора между йодированной и обычной солью, а среди населения массово поползли слухи об угрозах йода для здоровья. Йод обвиняли в распространении СПИДа, диабета, судорогах, импотенции и раздражительности. Йодированная соль, согласно подобным слухам, заставляла банки с маринованными овощами взрываться, портила икру или даже смягчала твердый сыр.

Такое мракобесие вынуждало тратить большие средства на положительную пиар кампанию йодированной соли, особенно хороший эффект оказала уже упомянутая работа активистов в школах.

Но не смотря на все сложности, к концу 2003 года парламент наконец ввел обязательное йодирование. Сильно поспособствовало решению проблемы и то, что 80% соли в нашей стране производила всего одна компания — Арал-Туз. Руководство которой изначально тоже противилось идее, и боялась падения прибыли на 7%, но как оказалось, все опасения были напрасны, и на тонну соли необходимо всего около двух унций йодата калия. Как показал еще американский опыт, для поддержания интеллектуального здоровья нации были необходимы траты в размере лишь 5 центов в год на человека.

Будет уместно отметить, что несмотря на то, что нашу страну принято считать чуть ли не диктаторской, на практике оказалось, что полномочия президента не безграничны, и частный бизнес в конце 90х оставался относительно свободным, по крайней мере такой точки зрения придерживалась Валентина Сиврюкова, глава «Гражданского Альянса» и человек, внесшая существенный вклад в разрешение проблемы йододоефицита в нашей стране.

Поэтому интересным на этом фоне кажется опыт Туркменистана, где Сапармурат Ниязов, одним единственным указом просто-напросто объявил обычную соль незаконной в 1996 году, и обязал магазины выдавать гражданам определённое количество йодированной соли. Поэтому проблема с нехваткой йода в этой стране разрешилась довольно стремительно.

К чему однако привела сама возможность таких мер, и подобная консолидация власти в одних руках, вы сами и так прекрасно знаете.

Ну а для реализации всей маркетинговой компании про продвижению Йодированной соли в нашей стране, были задействованы финансы ЮНИСЕФ, переданные ей Агентством США по международному развитию, финансирование которого осуществляется непосредственно за счет Американских налогоплательщиков.

Поздравляем, теперь вы знаете немного больше бесполезной информации, и того, благодаря чему сотни тысяч наших соотечественников(а возможно и вы сами) избежали умственных и физических отклонений.

К тому очень многим стоило бы знать о важности йода и сегодня, когда разного рода гастрономические фрики, от радикальных веганов до сыроедов, всячески пиарят оверпрайснутую морскую соль, зачастую бедную на содержание йода, или вовсе призывают отказываться от обычной поваренной.

А для тех, кто хочет еще более подробно ознакомится с темой, мы оставляем ссылку на оригинальную статью.

И это пока ведущие эксперты обсуждают кризис, который может разразиться из-за ничем не подкрепленных инвестиционных вливаний в различные AI-компании и уже поднимают вопрос о КПД вложенных гига-бабок (потому что, сюрприз, никакая из них не генерирует достаточную прибыль).

Оно и неудивительно, если, например, знать, что тарифная политика того же OpenAI предполагала собой стратегию

"Ну хуй знает вроде 200 баксов за это захотят платить"

А компании, которые внедряли AI, чтобы не отстать от трендов внедряли его вертикально, по принципу

"Ну теперь вы обязаны выполнять Х процент работы с помощью AI".

Но давайте сначала начнем с простых определений, чтобы понять тему обсуждения получше и кекнуть еще сильнее.

Что такое искусственный интеллект?

Что такое AI (искусственный интеллект) и существует ли он в привычном обывательском понимании?

Сначала я отвечу на второй вопрос.

2. Нет, искусственного интеллекта, каким мы его представляем в массовой культуре не существует. Он не является разумным, и не является хоть сколь-либо подпадающим даже под арбитражный термин "интеллект".

Термин AI, который мы используем сейчас — это зонтичный маркетинговый термин, который охватывает целую гамму технологических стэков ML/DL (машинного и глубокого обучения), но суть у них одна — это сложная математическая архитектура, которая работает на базе данных.

Это не полное описание, но для сути хватит и этого.

Мы, как обыватели, сталкивались со всеми этими инструментами еще до массовой популяризации этого термина:

Ваша лента рекомендаций, рекламная аналитика, чат-бот в банковском приложении, биометрический сканер, тупые маски собачек в FaceApp, кредитный скоринг для оформления кредита — все эти вещи базируются на принципах Data Science, которые используют ML/DL в своей работе, но никто тогда не вопил об искусственном интеллекте, который изменит мир. Почему?

Потому что не было массового продукта, который перевернул бы представление об этих инструментах в глазах обывателя.

LLM-ки в общем-то использовались, но этим занимались отдельные энтузиасты — то статьи писали, то чат-ботов сами собирали на базе открытых моделей, но до массового использования в качестве продукта было далеко.

Этим массовым продуктом стал ChatGPT от OpenAI.

Как ChatGPT популяризировался и совершил слом в массах

Мы, как представители рода Homo Sapiens, общаемся и выражаем свои мысли преимущественно вербально (прямой речью) и невербально (письменно), и основной бытовой критерий для оценки разумности другого представителя нашего вида — это речь, письменность (и детали вроде того, как собственно мысли через эти два эволюционных инструмента доносятся) + способность как-то решать задачи разной степени интеллектуальности.

Неспроста многие философы-когнитивисты и философы, занимавшиеся проблемой машинного обучения, уделяли этому очень серьезное внимание.

Тест Тьюринга, китайская комната, философские зомби — все о том, можно ли считать разумную и осмысленную "речь" признаком, собственно, разума\сознания и может ли машина эту разумную речь хотя бы имитировать.

«Человек взаимодействует с одним компьютером и одним человеком. На основании ответов на вопросы он должен определить, с кем он разговаривает: с человеком или компьютерной программой. Задача компьютерной программы — ввести человека в заблуждение, заставив сделать неверный выбор».

Вот так звучит стандартизированная формулировка теста Тьюринга.

Ответ мы уже знаем на практике.

AI научился имитировать общение и в общественном сознании произошел ошибочный сдвиг, а ушлые маркетологи и компании этим сдвигом воспользовались.

Раньше были скучные графики, данные, незаметные поисковые/рекламные рекомендации.

Сейчас шайтан-коробка может ответить на любые твои вопросы (или выдумать что отвечает) и это ломает все привычные паттерны HCI.

Более того, весь этот мощный вычислительный стэк можно использовать для выполнения рутинных задач и получить ответ на желанный вопрос "чаджити жб ставка", не особо запариваясь.

Большие языковые модели (LLM) прошли долгий путь развития от ранних статистических подходов до современных архитектур на основе трансформеров. По своей сути они работают на принципе вероятностного угадывания следующего слова в последовательности и этим создают иллюзию осмысленного формулирования "речи".
Модель не осмысливает и не понимает то, что выдала, она лишь подбирает слова токена за токеном.

И так, мы кратко разобрались, что такое AI и почему все обратили на него внимание.

А зачем это все Казахстану?

Есть такой венчурный инвестор с очень кайфовым именем — 李開復, Ли Кайфу или Кайфу-Ли, и его книга «AI Super-Powers» .

И основная (довольно очевидная) мысль в этой книге от Кайфу-Ли была в том, что тот кто рулит индустрией AI — тот рулит миром. И вот смотрите, были у нас ядерные державы, а теперь будут AI-державы.

И по прогнозам нашего Кайфу-Ли доминировать будет Китай и США, более того, разрыв со временем между ними и другими странами будет только нарастать.

В книге подсвечивается, чем отличается культура китайских инвестиций и стартапов, от культуры Кремниевой долины, и что никто не в состоянии соперничать с Китаем и США.

Опустим детали, вроде того, что многие эксперты утверждают, что Китаю никогда не догнать США. Нам важно то, что за каким-то нашего государство вбило себе в голову мысль, что если не мировое, то региональное лидерство мы занять можем.

Понятно, что еще есть очень большая группа заинтересованных амбициозных лиц, которые на реализации проектов, связанных с AI продвигают свои интересы и хотят заработать. Ну и есть просто окрыленные шайтан-машиной бумеры, которые в ином случае поклонялись бы креветочному Иисусу в фейсбуке, но мы живем в клоунском мире и они руководят государством.

Значит ли это, что AI — это неработающий инструмент, и нам нужно отказаться от него? Да вообще нет.

Как мы можем применить AI?

Давайте разберем государственные инициативы на примере того, где AI как инструмент может помочь уже сейчас, и на примере того, где его использование лучше отложить в долгий ящик.

Например, в рамках развития применения AI, у нас хотят бороться с коррупцией более эффективно:

Создается единая государственная аналитическая платформа, которая в режиме реального времени интегрирует данные из разрозненных баз: налоговой, таможенной, реестров движимого и недвижимого имущества, данных о государственных закупках.

Достаточно посмотреть на живую практику в банковских комплаенс-системах — усреднено возможно предсказывать мошеннические действия, базируясь на средне-статистическом поведении экономических агентов.

Конкретно в случае фиксирования коррупционных действий, единая база данных + Big Data инструментарий помогут условному антикору качественнее выполнять свою работу — точнее и быстрее находить потенциальных коррупционеров из-за нерасхождения между дебетом и расходами у него и его окружения. Потенциал технологии в использовании очень большой, вплоть до выискивания паттерна скрытых трат (тех, что идут наличкой) на базе Big Data-аналитики.

Технически это было реализуемо уже лет 10 назад (если игнорировать отсутствие некоторых реестров и проблемы с интеграцией госбаз). То есть мы спустя 10 лет пришли к простейшим инструментариям Data Science-аналитики, которые в коммерции используются уже очень давно.

Или инициативы типа AI-sana инкубатора, для создания внутренних стартапов, для того, чтобы в Казахстан инвестировали. А бюджеты вы видели?

План надежный, как швейцарские часы — собрать студентиков по всем вузам страны, дать им курсы разной направленности и собирать с ними стартапы, какой-то из них выстрелит на мировой арене и принесет нам миллиарды денег. Охуенный план, верно? В нем настолько уверен, что даже выставили КПД, планируется что мы выпустим в рамках программы 50 международных стартапов и привлечем деньги.

Вы можете, кстати, загуглить список ВУЗов, что принимают участие и посмотреть, какие продукты они выпускают в рамках этой программы. К самим студентам, кстати, ноль претензий, но для такой амбициозной программы, которая стахановскими планами обозначила себе прогноз успешного успеха в четких рамках очень много вопросов

Ну и куда же без нарисованной статистики?

На самом деле, если бы не подозрительно раздутые бюджеты, инициативу можно считать хорошей, но имеем, что имеем.

А есть инициативы типа этой, в сфере сельского хозяйства, где любые высокотехнологичные инициативы как мертвому припарка, потому что главная проблем сельского хозяйства и продовольственной безопасности не в том, что кто-то неэффективно использует землю, а в факторе доступа к ней и субсидированию + частом вмешательстве эффективного менеджмента для прикрытия своих провалов.

Ну и еще немаловажные лимитирующие факторы по типу слабой материально-технической базы и неэффективных методов.

И что теперь?

По итогу наше любимое государство в очередной раз играет в технократию и ей пытается решить собственные проблемы, вместо того, чтобы обратиться к проверенным методам.

Понятно, что люди, ответственные за развал агронауки и люди, которые хотят оцифровать сельхозку — это разные акторы, и ни один из них не отвечает за действия другого...но все же

Но почему государство не присматривалось ко всем этим инструментам раньше, а обратило внимание только теперь?

Корни этого кроются в системе государственного менеджмента.

Внедрение какого-либо инструмента внутри какой-либо сферы — это всегда процесс, которым руководят линейные специалисты и эксперты на местах.
Если они достаточно хорошо понимают возможности технологии и видят в ней потенциал, то могут попытаться с помощью нее задизраптить внутренние процессы в компании.

Опасность AI в том, что большинство людей неиронично думают, что он сам за них все сделает, надо только его как-нибудь внедрить, ну это же AI.

Представьте себе, что мы говорим не о чат-ботах, которые нормисами воспринимаются как сциентные, а о другой, не такой гибкой технологии, которую начали везде пихать.

Все больше исследований показывают, что AI-решения плохо масштабируются, имеют много узких мест и сомнительную эффективность, когда компания пытается внедрить инструмент вертикально, в рамках наполеоновских планов по улучшением компании. Ничего не напоминает?

Однако, дело значительно лучше, когда AI-инструменты начинают внедряться линейными специалистами.

Во многих компаниях именно отдельные специалисты и лидеры команд становятся ключевыми двигателями перемен. Часто самые успешные внедрения ИИ начинались с энтузиастов — сотрудников, которые уже пробовали использовать ChatGPT или Claude для повышения своей продуктивности. Эти просьюмеры (prosumers) быстро схватывали, на что способен генеративный ИИ, и помогали коллегам освоить новые инструменты. Вместо того чтобы ждать указаний от централизованной ИИ-команды, компании давали право выбора тем, кто отвечает за бюджеты и реальные задачи. Менеджеры сами формулировали проблемы, подбирали подходящие решения и запускали их поэтапно. Такой подход «снизу вверх», когда инициативу поддерживают и на высшем уровне, помогает быстрее внедрять ИИ и делать его по-настоящему полезным для бизнеса

На уровне коммерческих стартапов, самые успешные, что у нас в Казахстане презентуются как AI-стартап, чаще всего просто используют ML\Data Science инструменты для извлечения ранее недоступных данных, работы с ними + частичная автоматизация. И львиная доля из них медицинские.

А медицина это именно та сфера, где есть очень много как внутренних, так и экспортных данных, которые могут помочь ломать узкие места в медицине — от улучшения диагностических возможностей до ускорения разработки новых лекарств, потому что модель сможет спрогнозировать десятки тысяч комбинаций белков в короткий срок или проверить их, в отличии от тысяч человекочасов, которые ушли бы на обработку данных.

Но наше государство не может массово привлечь таких людей работать на себя (я тут имею в виду именно госаппарат как таковой, не страну).

Привлечет ли госаппарат таких высококвалифицированных специалистов на всех нужных уровнях для успешной и продуктивной реализации? Вряд ли

Текущая AI-истерия — это попытка натянуть сову на глобус и заставить работать то, что не будет работать ни под каким предлогом.

Но что делает государство? Оно просто пытается закрыть свои косяки при помощи AI.

Уже нафантизовали кучу сфер, где AI приде, порядок наведе.

Бувально мем с Шариковым. То AI-депутат, то уже реализованный AI-директор в Самрук Казыне назначение которого порождает кучу этических и юридических проблем и рисков, а так же в целом является сомнительным с точки зрения безопасности и эффективности, потому что AI не может думать и принимать реальные решения.

Это кстати, еще одна боль государственного менеджмента — он не мыслит процессом, он мыслит готовым решением, в которое верит.

Конкретно в случае с AI это выливается в идеи типа "давайте AI депутата сделаем он что-нибудь там придумает и сделает так, что не надо будет умирать".

Успех AI-инструментов в коммерции обусловлен не только самими свойствами инструментария, но и тем, как его применяли — эти инструменты создавали внутренние инновации и улучшали разные аспекты: создавали новый продукт, улучшали существующий продукт, снижали операционные издержки, повышали эффективность, приносили дата-инсайты и етс.

А кто эти инструментарии создает и внедряет?

Люди.

Казахстанский государственный менеджмент — это всегда отрицательный отбор, который направлен на селекцию самых лояльных и исполнительных, а не инициативных и умных.

Корпоративный мир уже давно разработал десятки разных подходов к менеджменту — все они в разной степени эффективны и предлагают разные подходы в реализации проектов и управлении.

Весь государственный менеджмент и его внутренняя иерархия за это время не слишком далеко ушли от функционирования в армии — что сказали, то и делают, круглое таскают, квадратное катают.

Любая инициатива ебет инициатора + сложность в бюджетном управлении.

Ситуация усугубляется еще тем, что ключевые решения принимают люди, обладающие околонулевой экспертизой и жаждущие выслужиться. Но это тоже не все.

Наш госаппарат ужасно любит технократию.

Помните великий лозунг общественного договора нулевых?

Сначала экономика, потом политика.

Эта странная и лукавая мысль, что сначала нужно догнать и поймать за хвост экономическое развитие и рост, а остальные институты мы разовьем как-нибудь потом, когда придет время. Но в том-то и дело. Время никогда не приходит.

Что мы имеем спустя 20 лет этого общественного договора? Ни политики, ни экономики. Ключевой принцип, заложенный в основу нашей государственности, заключался в установлении иерархии:

Сначала — материальное благополучие (экономика, социальная сфера), и лишь затем — политические права (выборы, гласность).

В итоге имеем следующее — когда нужны настоящие экономические реформы, усиливаем налоговую удавку, когда кризис в управлении — надеемся на AI.

Движемся к high-tech, low-life киберпанк-государству, где средний эффективный манагер в госаппарате окончательно отупеет, а рядовому Айбеку снизят социальный рейтинг в AITU-мессенджере, потому что у него подозрительные незадекларированные 400 тенге на гориллу.

И знаете что из этого самое утешающее? Если Горилла реально подешевеет до 400 тенге

Но что самое важное?

И снова о лидерстве
Реально ли хоть какое-то лидерство в регионе для Казахстана?

Может да.

Какая-то форма успеха, которую чиновники гордо будут выдавать за лидерство.

Отдельным шоком для экспертов стала инициатива разработки "отечественного KAZ-LLM", которую представляли как стратегически важную инициативу. В чем ее стратегическая важность, впрочем, нормально не объяснили, кроме пространных речей о важном шаге на мировую арену нейросетей.

О чем все деликатно умолчали (вернее не говорили в открытую, ограничиваясь непонятными для нормисов словами вроде "опен-сорс"), так как это о том, что KAZ-LLM это зафайнтюненная (доработанная\дообученная модель).
В общем-то это неплохо, лучше использовать собственную архитектуру, чем тратить миллиарды денежных ресурсов на ненужную разработку.

Но проблема кроется в следующем:

Во-первых, модель обучалась на 150 миллиардов токенов (гуглите сами что это значит в LLM), а это... Мало. Напоминаю, что тех же статей на казахском в Википедии примерно 100-150 тысяч, остальной объем контента на казахском в казнете оценить сложновато, как и сложно оценить его пригодность по качеству (главное не обучать на Трэдс, а то получим национальную KAZ LLM-стукача и истеричку).

И то, в "национальной" казахской языковой модели, казахский был одним из четырех языков (казахском, русском, английском и турецком), потому что на казахском контента попросту мало, пришлось синкретизировать все доступное.
Знающие люди говорят, что едва ли даже половина из этих 150 миллиардов токенов были "казахскими".

Ну и вся доработка была направлена на то, чтобы модель обладала специфическими "местными знаниями" (история, культура, право) и обучилась лучше самому языку непосредственно.

Во-вторых, все это выглядит как пиар-акция на волне хайптрейна, потому что вкинули и забили.

В идеальном идеале, KAZ-LLM - это не только сама модель, но и создание инфраструктуры, сбор данных, формирование команды высококлассных специалистов, а также установление стандартов и бенчмарков для последующих казахоязычных LLM.

Это закладывает основу для будущих, более мощных и эффективных моделей, но этого пока не предвидится.

Но что еще важнее?

AI это всего лишь ширма.

Куда более важно, на базе чего этот AI вообще будет работать и как может поменяться баланс сил на мировой арене. Я думаю все понимают, что никакое место на мировой арене в разработке AI мы не займем никогда. У нас нет денег, специалистов, управленцев для этого.

Поэтому держите глаз шире, и помните, что кусок пирога, на который мы можем рассчитывать в этой гонке это хаб для ЦОДов и не более. То есть, буквально - точка на карте, где крупные компании будут размещать свои гига-хрущ серваки для вычислений.

Открыто это не проговаривалось никем, но глядя на региональные инициативы, именно такое "лидерство" мы собираемся занять.

Конечный бенефициар текущей лихорадки — NVIDIA, которая сначала умом подсаживала всех разработчиков на свою архитектуру CUDO-ядер и создала инфраструктуру потребителей ее технологий, а теперь закачивает бабками тех, кто ее технологии использует (опять-таки, это если очень коротко)
И мировая экономика уже по-тихоньку перестраивается с учетом этого.
По всему миру строят огромные дата-центры, для утоления растущих аппетитов бигтех-компаний, и у нас в том числе.

Ведь все это старая песня о главном и мы ее видели ровно десять лет назад, когда иностранные белые Дьяволы форсили в наших белых кабинетах ВИЭ для продажи своих технологий в попытках освоить новые рынки сбыта и получить субсидии.

Тогда, правда, подключилась куча внутренних заинтересованных лиц, но как мы видим, это закончилось ничем.

К концу 2030 года в Казахстане планируется ввести 10 дата-центров емкостью около 20 тысяч IT-стоек, что значительно увеличит текущую емкость коммерческих ЦОД (которая на конец 2024 года оценивалась в 3775 стоек).

Эти новые гипермасштабируемые ЦОД, с совокупной мощностью сотни мегаватт, строятся именно для удовлетворения растущего спроса на ИИ, облачные технологии и HPC, часто с ориентацией на региональный и международный рынки.

Держим в уме, что ведущие эксперты говорят, что даже текущие мощности не факт что коммерчески эффективны - то есть тратя 100 долларов на постройку условного ЦОД для будущего обслуживания AI-инфраструктуры, дай бог, если в длинной цепочке инфраструктурных трат и поставок компании реально выйдут хотя бы в ноль. Все эти мощности строятся в условиях "ну как-нибудь потом должно понадобится", и это при том, что никакая из компаний еще даже близко не уверена в том, что технология окупается. Все это просто гонка, итог которой мы узнаем только когда поймем пост-фактум.

10 лет назад, кстати, на волне ВИЭ-шизы местные эксперты тоже говорили, что все это Казахстану не нужно, что это похоже на очень сомнительное лоббирование и прочее-прочее. Только никто не слушал экспертов и все на голубом глазу утверждали, что за ВИЭ будущее.

Ебальники, как говорится, к осмотру.

AI-компаниям и тем, кто их обслуживает очень нужны любые деньги, и в связи с этим они будут обещать любое лидерство и пихать туземцев в любые строчки неработающих рейтингов для того, чтобы продавать им оборудование для ненужных дата-центров и подписывать любые контракты для получения денег, потому что текущее состоянии на рынке — это натуральный пузырь, аналогичный при кризисе доткомов.

Поэтому, в ближайшем будущем, если рост не лопнет, компании найдут какой-то выхлоп с AI-истерии (ну или если Хуанг продолжит успешно заливать индустрию), то Казахстан, скорее всего, попытается занять местное лидерство в создании дата-центров для бигтеха.

И напомню, что это в государстве, где есть кризис электроэнергии, когда один из крупнейших городов по ночам почти везде отрубает ночное освещение ради экономии, и где есть кризис воды, которую вычислительные сервера потребляют гига-тоннами.

ЦОДы уже потребляют 1,5% общемировой электроэнергии. За следующие 4 года прогнозируется рост чуть ли не до 4,5% в год. Иными словами, завтра ты останешься без электричества, потому что будут перебои от ЦОД, который пытается обработать вопрос "самса немесе балмұздақ не тәтті"

Сейчас мы страна-бензоколонка, которая экспортирует сырье и ничего не производит, а теперь мы будем страной-дата-центром, которая терпит экологические издержки (ну тут уж ничего не поменяется), и под видом "национальных" интересов убивает свою экономику

Все помним национальные интересы в виде Кашаган и 2% от выручки? А сказки про развитие собственных НПЗ? Тут будет нечто схожее.

Да, слова о развитии местной ИТ-инфраструктуры, создании рабочих мест звучат красиво, но на деле это повторение нефтяной истории, из которой наши эффективные менеджеры в долгосроке так же ничего не вынесут.

Только денег будет меньше

Конечно, отдельные категории простых граждан, предприимчивых граждан и других, уже очень важных в высших кабинетах смогут получить из этого профит, в этом никто не сомневается. Но что будет со страной? Вынесем ли мы реальные уроки, накопим резервы для рывка и вырвемся из ада? Или наше государство будет рассчитывать на инвесторские деньги?

Останется ли Казахстан на периферии глобальной экономики, просто предоставляя ресурсы (электричество, место, дешевое обслуживание) для бигтех-компаний, созданных и контролируемых мировыми гигантами, как это произошло с нефтью и газом?

Ну, я не знаю. Зато анонимные и не очень политологи-шаманы будут по методичкам затирать как это важно, и что в Ба Синг Се нет войны.

За последние 15 лет Казахстан прошёл через целую серию “инновационных” повесток: от идей превратить АПК в драйвер экономики до программ цифровизации и создания “супер-приложений”. Каждая новая тема сопровождалась громкими обещаниями, но на практике превращалась в механизм перераспределения бюджета.

Вот и последние два года министерство цифровизации в лице Багдата Мусина (который уже ушел) отчаянно трясется и то и дело напоминает о необходимости разработки собственной языковой модели.

Никто из заинтересованных лиц в сущности вам и не объяснит нормально зачем. Но причина всего одна — на этом можно очень много заработать.

Важно понимать: современные AI-системы базируются на математических принципах и применяются в коммерции и науке ещё с начала 2000-х.

Даже в Казахстане часть крупных IT-компаний уже давно в той или иной форме использовали свои и коробочные ML и DL решения: от чат-ботов и биометрии до скоринга кредитных данных и рекомендательных технологий.

Что же изменилось?

Все поменялось в 2022, с появлением LLM от OpenAI как массового пользовательского продукта.

То, что это случилось именно с LLM вполне естественно и неизбежно.

Во-первых, потому что наш вид общается посредством языка и письма, во-вторых, потому что на данный момент LLM это самый сложный архитектурный продукт (глубокая нейросеть с self-attention), который очень сильно масштабируется в использовании.

В базе своей любая LLM модель сводится к NLP (нет, не к нейро-лингвистическому программированию, а к Natural Language Processing), но этим не ограничивается.

Почему? Потому способность машины обрабатывать человеческую речь в письменном виде ломает все привычные паттерны HCI, что существовали последние лет 100.

Шайтан-коробка учится понимать человеческую речь, правильно ее интерпретировать и выполнять желаемые задачи. Задачи могут быть самыми разными.

Несмотря на это, стоит понимать – то, что продают нам как искусственный интеллект на самом деле не является интеллектом.

Пока что у самых продвинутых современных LLM (что экспериментальных, что коммерческих), нет имплицитного понимания языка, как и нет имплицитного понимания и сциентности чего-либо вообще. Это сложные математические архитектуры, суть которых игра в китайскую комнату.

И чтобы эти сложные математические архитектуры работали, их нужно учить.

В чем проблема создания своей LLM для нас? Ну, банально в том, что непонятно, зачем.

Чиновники услышали слово "ИИ" и думают, что шайтан из под коробки поможет им закрыть косяки многолетнего проеба полимеров в этой стране, поможет разрабатывать законы а еще переложить на него всю ответственность.

Нет каких-либо критериев успеха, понятия, как этот инструментарий будет использоваться.

Доходит до абсурда, что некоторые чиновничьи мужи в личных беседах приводят пример Албании, дескать, вот у них "ИИ" будет прозрачностью госзакупок заниматься, и у нас тоже так можно.

Не поймите неправильно, использовать ИИ смысл есть, а вот тратить кучу бабок на разработку своего — нет бабок и нет смысла.

”ИИ” в Казахстане нормально так развивался на базе коммерческих разработок и применения, но какого-то институционального развития в рамках научных исследований и изучения у него нет.

Та же самая KazLLM это дообученная модель на базе lama. Вообще-то, это вполне классно и неплохо, и более того, уже пригодно для использования. Но если ее использовать, денег попилить уже не выйдет, или выйдет гораздо меньше. В общем, чуть-чуть попортится малина у серьезных людей.

У нас нет собственных внутренних LLM-наработок. В России несколько крупных игроков и энтузиасты, которые начинали с rule-based approach методов, BERT и GPT-3. На Западе, Китае и США есть целые кафедры и институты изучения и разработок всего, что связано с AI. У нас есть кредитный скоринг, который рассчитает под какой объем выдать кредитный лимит в Каспи Ред.

Ну, это пол беды, потому что данных для обучения на казахском буквально нет. В казахской версии Википедии всего 240 тысяч статей, а если каким-то чудом вэбскреппить казнет и пытаться собирать common crawl (то есть собирать данные для обучения из открытых пользовательских материалов), ничего хорошего не выйдет — LLM-ка начнет требовать забастопка и погашение кредитов, параллельно доказывая, что Иисус был адайцем.

Это я молчу о качестве казахского языка в казнете, который чаще всего представляет собой “сен ахуелсынба” и морфологический суржик с языковыми конструкциями уровня "экономикалық жаңалықтар".

Строить свою универсальную LLM очень дорого. Для бизнеса не имеет смысла (есть уже простое и дешевое решение, которое прекрасно работает), ну а в квазигосе уже понапридумывали всякие AI-sana

Подозреваю, что с входными данными, как у нас, будет еще дороже. Даже если получится достичь каких-то результатов, то это все равно будет бездонная дыра для бюджета с околонулевым КПД.

Больше всего прикалывает, что машинное обучение и его принципы, которые вне госсектора уже много где используются для самых разных процессов, теперь будут внедрять через жопу и называть искусственным интеллектом, на пару с обычными мерами по автоматизации. Через пару годков скорее всего все уляжется, обыватель забудет, а нужный карман будет забит зелеными долларами. И так до следующей лихорадки.

Однако в наших реалиях высшее образование превращается с одной стороны в способ заработка и в политический инструмент с другой. Казахстану в силу сырьевой структуры экономики такое огромное количество носителей высшего образования не нужно. При этом 2025 год объявлен годом рабочих профессий — правительство, в попытках стимулировать экономический и индустриальный рост, отчаянно пытается завлечь молодежь в колледжи.

Если взглянуть на образовательные траектории выпускников, то картина Казахстана напоминает качели – в одних регионах школьники массово идут в колледжи, в других почти все стремятся в университеты, даже если уровень подготовки оставляет желать лучшего. И это всё очень хорошо коррелирует с результатами PISA.

Север и центр страны – Акмолинская, Костанайская, Павлодарская, Северо-Казахстанская, Восточно-Казахстанская, Карагандинская и Улытауcкая области – показывают устойчивую картину: от 40 до 50% девятиклассников выбирают колледжи (ТиПО). В 2022 году эта цифра доходила до 58%. Логика проста: здесь сильнее школьная база, как показывают и результаты PISA, и колледжи воспринимаются как реальный путь в профессию.

Юг и Прикаспий – Жамбылская, Кызылординская, Жетысуская, Туркестанская, Мангистауская, Атырауская, Актюбинская, Западно-Казахстанская – другая история. Здесь в колледжи уходит лишь 20–33% девятиклассников. Остальные, несмотря на слабую базовую подготовку, ориентированы на университет. Яркий пример – Шымкент: лишь 24,9% выпускников 9-х классов выбрали ТиПО, тогда как остальные три четверти нацелились на университетский диплом. И это при том, что по результатам PISA-2022 город входит в число аутсайдеров: средний балл 15-летних – 393,3, заметно ниже, чем в северных регионах.

Именно здесь возникает парадокс: чем ниже уровень базовой грамотности, тем выше амбиции поступления в университеты. А поскольку правила поступления в последние годы либерализованы – второе ЕНТ, дополнительные тесты для платников, условное зачисление, заниженные пороговые баллы – вузы принимают практически всех желающих, кроме совсем идиотов. В итоге в университеты попадают десятки тысяч выпускников, чьи знания объективно ниже минимального стандарта.

Астана и Алматы выглядят как исключения. Здесь доля идущих в колледжи также невелика (24,3 и 33,5% соответственно), но это объясняется высоким качеством образования. В PISA-2022 школьники двух мегаполисов показали лучшие результаты в стране: более 442 баллов в среднем по трём видам грамотности.

Таким образом, складывается система регионального перекоса:

• на севере и в центре – больше студентов колледжей, меньше абитуриентов, но выше уровень грамотности;
• на юге и западе – меньше студентов колледжей, больше абитуриентов, но слабая школьная база.

Это и есть региональные диспропорции: сильные регионы готовят квалифицированные кадры через колледжи, а слабые – создают армию курьеров.

Рейтинг университетов по баллам

Анализ результатов ЕНТ показывает очень сильный разрыв между лучшими и худшими вузами страны.

Лидерство КазГЮУ объясняется небольшим количеством грантов, выделяемых на баллоёмкие специальности гуманитарного направления – так наименьший проходной балл в университете приходится на программу маркетинг и реклама и составляет 123 балла. Максимальный — МО с 136 баллами.

Аналогичная ситуация и с КазУМОиМЯ, основной профиль которого международные отношения и востоковедение.

Высокий медианный балл "Нур-Мубарака", КазАСТ и "Болашака" заключается в образовательных программах на которые выделялись гранты — в качестве вступительных там был творческий экзамен. У "Нур-Мубарака" все гранты выделялись на ОП "Религия и теология", большая часть баллов которых формируется за счёт творческого экзамена в стенах университета. КазАСТ и "Болашак" же выделяли гранты на подготовку учителей физкультуры с аналогичным методом отбора.

Для сведения, по результатам ЕНТ 2024 года 92% абитуриентов, сдававших творческий экзамен, смогли набрать проходной балл — это самый высокий процент среди всех профильных предметов.

Гуманитарии vs Технари

Программы гуманитарного и творческого профиля в среднем привлекают более сильных абитуриентов, чем технические. Так, факультеты журналистики, дизайна, финансов, педагогики традиционно имеют средний балл "выше сотни". Например, по стране средний ЕНТ по "Журналистике" ≈126, по "Финансам и экономике" ≈124. В крупных вузах по гуманитарным специальностям баллы ещё выше: на КазГЮУ журналистика – ~126, туризм – ~132, маркетинг – ~123.

Этим и объясняется список "аутсайдеров" - технические университеты с узкой промышленной специализацией.

Например, в ВКТУ (Восточно-Казахстанский технический университет) большая часть грантов выделялась на технические специальности — а именно на механику и металлообработку, электротехнику, транспортную технику и прочее. Суммарный средний балл абитуриентов на них составлял около 60 баллов.

Аналогичная ситуация в Жезказганском университете, Экибастузском, автодорожном и транспортно-гуманитарном университетах.

Топ образовательных программ по количеству выделенных грантов

Индекс привлекательности вузов: как работает рейтинг Брэдли–Терри

Когда абитуриент выбирает университет, он почти всегда сравнивает несколько вариантов. Допустим, у него есть баллы, позволяющие поступить в А, Б или В, но он в итоге идёт в Б. Это означает, что университет Б "выиграл конкуренцию" у других.

Если собрать такие выборы по всей стране и подсчитать, кто чаще побеждает в подобных парах, то получится скрытый рейтинг вузов. В статистике этот метод называется модель Брэдли–Терри.

Важно понимать, что это не рейтинг качества образования и не список "лучших" университетов, а скорее индекс привлекательности. Т.е. показывает, насколько часто абитуриенты предпочитают один вуз другому, когда у них есть альтернатива.

На выбор влияет не только престиж или сильные программы, но и десятки других факторов: город, наличие общежития, где живут друзья, даже семейные обстоятельства.

Пример: вуз может набирать студентов со средними баллами, но если эти студенты могли поступить и в другие места и всё равно выбрали именно его, значит он выигрывает в рейтинге. Иногда в лидеры выходят и вузы с редкими программами (как КНУВХИ), потому что у абитуриента просто нет других вариантов — и они автоматически получают "победу" в конкуренции.

Таким образом, индекс Брэдли–Терри показывает не "элитарность", а способность вуза выигрывать внимание и выбор студентов.

Результаты рейтинга Брэдли–Терри показывают, что в топ выходят не только бренды, а вузы с очень чёткой специализацией. КБТУ, КазНИТУ и AITU сфокусированы на инженерии и IT направлениях.

Для абитуриентов с высокими баллами выбор часто очевиден: зачем идти в региональный вуз с низким проходным порогом, если можно поступить в столичный университет, где концентрируется сильная среда и где сама локация даёт больше возможностей? Это и есть эффект "большой двойки": столичные центры перетягивают лучших выпускников.

Важно понимать, что дело не только в качестве образования. Здесь работает целый набор факторов:

• География: крупный город – значит жильё, инфраструктура, карьера.
• Среда: студенты хотят быть среди сильных ровесников.
• Бренд: престиж диплома из КБТУ сам по себе повышает привлекательность.

Именно эта комбинация объясняет, почему специализированные технические университеты оказываются в верхушке рейтинга.

Не все лидеры рейтинга берут узконаправленностью. ЕНУ, КазНПУ, КазНУ и университет "Астана" выигрывают конкуренцию за счёт широкого спектра образовательных программ. Эти вузы действуют как супермаркеты специальностей, где у абитуриента много опций под одной крышей, и даже если он ещё не до конца определился с профессией, широкий выбор делает их особенно привлекательными.

В то же время есть и противоположная стратегия – жёсткая специализация. Примером может служить МОК или КазГАСА: они сконцентрировали у себя большую часть грантов на архитектурные специальности. Для абитуриентов-архитекторов это создаёт фактически обязательный выбор – альтернатив мало, и именно эти вузы становятся центром притяжения в своей нише.

Поэтому в системе предпочтений мы видим два полюса:

• университеты-универсалы, которые выигрывают широтой и возможностью выбора.
• университеты-ниши, которые выигрывают монополией на редкие или уникальные программы.

Контрфактуальный анализ

Контрфактуальный анализ: кто выигрывает сверх ожиданий

Если рейтинг Брэдли–Терри показывает, кто чаще побеждает в прямой конкуренции, то контрфактуальный анализ отвечает на другой вопрос: а совпадает ли реальный выбор студентов с тем, что предсказывает модель?

Как это работает:

1. Для каждого абитуриента мы составляем список его альтернатив — куда он мог поступить.
2. У каждой альтернативы есть "рейтинг привлекательности" (из модели Брэдли–Терри).
3. Модель прогнозирует, куда студент скорее всего пойдёт.
4. Затем мы сравниваем этот прогноз с реальным выбором.

Если реальная доля студентов в университете выше, чем предсказанная, значит там действует дополнительный фактор: география, бренд, связи, пиар, наличие общежитий или просто статус города.

Топ-5 вузов, которые выигрывают сверх прогноза

1. КазНУ — Широкий спектр программ и Алматы. Университет остаётся главным символом академической столицы юга.
2. КазАТУ — Эффект столицы и небольшие проходные баллы для столичного вуза. Для ребят из регионов этот вуз выглядит ближе и понятнее, чем многие другие.
3. АУЭС — Узкая инженерная специализация и растущий спрос на технарей делают своё дело.
4. ЕНУ — Широкий спектр программ дают университету дополнительное преимущество.
5. КазНПУ — Лучший педагогический вуз страны

https://t.me/der_kzlg /// https://t.me/sandman_kz

Авторы: Данияр Ищанов

Языковой вопрос (если его так можно назвать), естественным образом базируется на казахском национализме. Казахский же национализм это результат адаптации популярных идей, подсмотренных еще имперской интеллигенцией у западных коллег в начале XX века и совковых тезисов, которые успешно используются и по сей день. О первом мы пока всерьез не писали, а второе уже разбирали тут.

Как закономерный итог, в нынешнем, суверенном Казахстане все эти горе-деколонизаторы мыслят неработающими национал-освободительными категориями, а их понимание современных процессов и исторических событий остается на детском уровне. Современные идеологи вообще неспособны качественно отрефлексировать наше прошлое и настоящее, скатываясь в историческое мракобесие (в общем, поэтому их и нет, а на безрыбье рождаются всякие Мараты Абиевы).

Все, что любой из них вам предложит — позиция исторической жертвы, которая мало того вредная, так ещё и основана на своевольной интерпретации истории с полным игнорированием реальной информации. Позиция жертвы в целом полностью оправдывается идиотской мистификацией по всем фронтам: от историй о намеренном геноциде казахов злыми русскими, до чуть ли не религиозной канонизации правильной трактовки событий и роли отдельных личностей. Потому как, если взглянуть на историю трезво, не игнорируя неудобные данные, никого убедить в собственной нужде и не получится.

На уровне страны мы в целом не слишком щепетильно относимся к своей исторической памяти. Чего уж говорить, если события этой зимы уже активно мистифицируются, о том что было в 2005-2009 подавляющее большинство населения вообще понятия не имеет, а про времена до 1991 и говорить боязно.

И вместо попыток сохранить историческую летопись после получения независимости, собрав всё нужное из чужих архивов (очень много полезных материалов, проливающих свет на быт, жизнь и отношения между казахами и имперской России хранятся в Санкт-Петербурге, Москве, Оренбурге и Екатеринбурге), мы бьём баклуши и теряем даже то, что есть внутри страны. Историческая наука в школе является инструментом индоктринации и не более.
Мало того что она в целом не старается быть объективной, так ещё и не даёт никакого понимания о событиях, о том что такое кочевой образ жизни и чем он отличается от оседлой цивилизации, как он повлиял на общественные институты, как это в итоге сказывается на нас.

Позиция что все нам исторически должны, а мы жертвы очень заманчивая, очень легко усваиваемая, но вместе с этим очень опасная. Пока нас спасает лишь аполитичность и неучастие населения, но люди 16-30 лет активно впитывают эту идеологическую заразу.

Упрощенное (и вследствии ошибочное) представление о каких-то событиях в стране это нормальная тема - такое можно встретить повсеместно у самых разных людей, самых разных взглядов. Но у нас это усугубляется варварским отношением к материальным свидетельствам.

В этом и есть ирония итогов нашего 30-летнего горе-нацбилдинга — истории про великую степь в итоге вылились в то, что у всех впечатлительных развивается синдром жертвы и дикий рессентимент.

Иронично, что для становления современного казахского национализма большой вклад сделала Империя и СССР. Первые взрастили нашу интеллектуальную элиту, что подсмотрела идеи национализма у немцев, французов и etc., вторые же расстреляли часть первых и написали идиотские учебники с нужной трактовкой.

Любая тема, которую хватают нацпаты становится объектом моральной паники, лжи и тупости. От языка до набившей оскомину темы эмигрантов из РФ.

С языковой темой все вообще круто — корни щепетильного отношения к языку идут аж с 1900-х, когда вдохновлённые Западными идеями интеллектуалы начали форсить в качестве национального клея язык (вспомните все эти цитаты в школе. Вспомнили?).

Правда понимание процессов, за которые отвечает язык и процессов внутри языка у наших националистов и неравнодушной общественности осталось на уровне неработающих и даже вредных идеалистических пассажей XX-го века.
Пассажи эти сводятся к отторгающему «Люби язык, манкурт» с мотивацией уровня «потому что потому что».

Но форсинг казахского языка понятен любому адекватному человеку — почему бы и не стараться популяризировать свой родной язык, верно? Хотя может они просто любят пятый метал гир солид…возможно.

Однако, это по итогу выливается в казахский суржик, на котором зачастую сами инициаторы говорят через силу и с оборотами в духе ЭЭЭ МЫНАУ ВЕЩЬ КАНША и БУЛ ШЫН МА вместе с разделением на неправильных казахов и призывами отказаться от русского языка полностью.

Главная проблема в вопросе развития казахского языка заключается в том, что радетели за язык не имеют никакого понятия, что такое язык и как его нужно развивать.

Им на сегодняшний день озабочены исключительно механисты, спорящие в комментариях о том, какой апостроф поставить, как лучше передать фонетику и к какой языковой группе он относится, не понимая, что такое язык как социальный инструмент, за что он отвечает и маркером чего является. Во многом, потому что инфантилизированное понимание языка не способствует изучению реальной проблематики.

Изучай они проблематику языка с нужного ракурса, может и не были бы настолько идиотами (на самом деле даже не видели бы никаких проблем в русском языке).

Популяризуется казахский язык по вполне естественным причинам, главная из которых просто большая рождаемость. И скорее вопреки, а не благодаря радетелям языка, хотя ему как самостоятельному и полностью автономному языку предстоит долгий путь.

В идеальном мире, разумеется, язык существует как самость и в ни в чем не нуждается, на нем можно просто взять и говорить без задней мысли, но в реальности все куда проще и сложнее одновременно.

Язык в первую очередь это эволюционный инструмент коммуникации. С различным культурными изменениями, бабушкизацией, появлением письменных и языковых токенов, мета-токенов. Его роль стала больше чем просто коммуникационная - язык это инструмент передачи знаний, инструмент познания мира на разных уровнях. Принадлежность к той или иной языковой группе до недавнего времени не играла никакой роли в самоидентификации человека, и как показывает практика - никакой роли не играет и сейчас.

Казахи, разговаривающие на русском, не идентифицируют себя русскими, они уже давно выпали из этого поля и максимум варятся одном кибер-пространстве с остальным русскоязычным коммьюнити интернета, со всеми плюсами и минусами.

Самоидентификация бывает на разных уровнях, а если говорить о национальной, то языком она определяется в последнюю очередь. Никто из русскоязычных казахов не назовёт себя русским или россиянином только по факту использования русского языка. Максимум этим будут заняты этнические славяне, и то применимо к первой вещи.

А это результаты большого социологического исследования от фонда Эберта, вышли в свет в 2021

Исследования это подтверждают. Ситуация с языком в Казахстане в целом не поддается легкой стратификации, но однозначно можно сказать, что подавляющая часть людей не хочет отказываться от русского языка (и это вовсе не значит, что они не поддерживают развитие казахского), но отлично объясняется тем, что русский язык для билингвов и русскоязычных не является маркером идентификации. Что сделают с ними маня-националисты? Выпишут миллионы граждан из казахов?

Язык - это инструмент, который адаптируется и меняется (это можно рассмотреть хотя бы на поверхностных примерах вроде диалектов). Если бы его природа была столь сакральна, как её представляют, то у семиотиков (и не только) возникло бы очень много вопросов. В истории множество примеров с древности, когда люди заимствовали чужой язык, письменность и не страдали от этого (правда для совсем уж древних исторических периодов опасения в самоидентификации хоть как-то оправданы).

Соответственно, язык должен удовлетворять не только коммуникативные потребности, но и контентные - то есть позволять учиться и учить.
А с этим всё плохо. Количество контента на русском, английском языке несравнимо превосходит контент на казахском как и по качеству, так и по количеству.

Это подтверждается данными - если взять казахстанские школы с русским языком обучения, то у них такая разница с российскими:

По математической грамотности 42 балла , по естественно-научной грамотности 38 баллов, по читательской грамотности 46 баллов

А если взять казахстанские школы с казахским языком обучения, то у них такая разница с российскими: по математической грамотности 110 баллов, по естественно-научной грамотности 103 балла, по читательской грамотности 116 баллов.

30 баллов разницы – это 1 год обучения. Разрыв между казахским и русским языками в Казахстане подтверждается и другими международными тестами и соотносится в пропорциональном разрыве с данными других стран (об образовании в контексте исследований мы писали здесь и здесь).

Помимо грубой школьной программы сюда ложится другой пласт контента, который в том числе формирует и расширяет кругозор человека. В Казахстане растут поколения, которые не владеют русским языком даже на уровне усвоения информации.

Однако и отказ от русского языка на данном этапе скатит страну к бразилизации.
Что остается? Билингвизм. А для качественного перехода на казахский нужно сократить тот самый разрыв. Будут ли этим озабочены апологеты казахского? Вопрос риторический. В массе своем этот вопрос не стоит, им занимаются единицы, и то по принципу «отморожу уши, но не на русском». Можно конечно помечтать, что все будут знать, английский, но английский совсем непопулярен. Его едва ли хорошо знает 4-5% населения (впрочем, зависит от возрастной группы).

Хорошая новость в том, что для всего этого нужно просто время.
Но тенденции в коротком отрезке сложно отследить, к тому же, кажется, мы переходим к формированию новых трендов в обществе. Рассуждать об этом сейчас всерьез бессмысленно. Посмотрим, к чему весь этот синдром жертвы приведет страну лет через 5-10.

Отрицать разный уровень развития языков в среде и факт существенных различий в возможностях обучения на казахском и русском будет только идиот.

Одним из аргументов в сторону агрессивного замещения русского казахским является апелляция к российской угрозе (особенно в свете обостренных терок между Украиной и РФ в 2022). Использующие этот аргумент люди так же применяют его в свете слабой осведомленности о реальном положении дел как внутри Украины, так и о геополитике между странами СНГ. Отсюда например и удивление совершенно ожидаемой нейтральной и отрицающей аннексию позиции, что некоторые воспринимают как победу.

Причиной водевиля, что вы наблюдаете в политической, культурной жизни является то, что социальные науки в Казахстане мертвы, а овощи из топового вуза страны пишут исследования о влиянии фильма «Горбатая гора» на Шымкентских геев, считают количество суицидов среди ЛГБТ и пишут о квир-идентичности. Куда проще использовать популярные, социально-одобряемые и удобные темы и тезисы, чем реально погружаться в контекст и изучать проблему. Потому что думать и рисковать в таком случае не надо.

Более-менее дела обстоят в исторической науке, но даже там все ведущие специалисты, дающие качественный анализ событий, личностей и периодов — эксперты из-за рубежа (Япония, Великобритания, Франция). А ещё их материалы в самом Казахстане никому не нужны, ведь есть тикток-ролик о том, что Чингисхан был казахом.

Политические, общественные кризисы в СНГ, что мы в сторонке наблюдаем появились не просто так.

Ватники-патриоты из России в угаре призывают бомбить Украину, а российская либерда дичает и своими рассуждениями про генетическую деградацию россиян и устраивает такую дегуманизацию, что никаким пост-совковым антиколониалистам и не снилось.

Украина как закоренелый ветеран информационных войн, строит перед обывателем образ европейской демократической страны, умалчивая о том, что они фэйлед стейт с убитой экономикой, и еще более влиятельным олигархатом чем у нас, элиты которой почти в равной с Ладим Ладимычем степени виноваты в войне и сейчас пилят громадные бабки с военной иглы. Кыргызстан - такой же фэйлед стейт с охлократией. Туркмения, Беларусь, Таджикистан - без комментариев.

Единственные островки адекватности в безумном пост-совке это, собственно мы и Узбекистан.

Да, не идеальные страны, но как показывает практика, выстраивающие во внешней и/или внутренней политике развития наиболее взвешенные стратегии.

Про Узбекистан даже и говорить нечего - узбек так сильно качается, что до недавнего времени по прогнозам экспертов в перспективе мог и нас обогнать (но сейчас все иначе, у нас появился шанс мало того, не терять позиции, так еще развиться еще сильнее).

У Казахстана нет прошлого, которое тяжелым образом влияло бы на наше будущее (как бы вам не пытались внушить обратное). Мы можем спокойно общаться на двух языках и развивать родной язык, мы молодая страна, которая все ещё имеет большой потенциал, и многое может как взять у мира, так и предложить.

Если раньше проблемы страны рассматривались сугубо вертикально, на уровне власть-народ, то теперь нужно признать, что проблемы внутри страны выходят на горизонтальную плоскость (то есть трения возникают внутри общества).

И поддаваясь дегенеративным тезисам, которые распространяют разные инфантильные идеологи, вы рискуете скатить в страну, в такую же политическую, геополитическую, социальную пучину, которую можно наблюдать в России, Украине, Кыргызстане и т.д.

И все с благими намерениями, как говорится.