О своем детстве я помню очень мало. Несвязные обрывки событий в моей памяти проигрываются как немое черно-белое кино на поврежденной пленке. На них я почти всегда вижу себя со стороны, а изнутри — очень редко.

Я была аутсайдеркой. В детстве меня не интересовали другие люди, как будто я не задумывалась о том, что можно иметь подруг. Я не чувствовала себя одиноко, и не придавала значения случайно возникающим связям с другими людьми, даже в своей семье я часто ощущала себя чужой. Хотя будет правильнее сказать, что все люди были для меня чужими.

В общем, предпочтений в том, с кем общаться, у меня не было. Пожалуй, только благодаря политике разделения полов, поддерживаемой в консервативной России, я, как девочка, оказывалась в обществах других девочек в детском саду, летних детских лагерях, школах, детских кружках. Заметить противопоставление женщин и мужчин в обществе было несложно, и детини вокруг меня, еще не успевшие осознать свою причастность к униженной касте, сплочались против противоположного пола. Девочки считали, что мальчики тупые, а мальчики считали, что девочки дуры. Забавно, что взрослые считают это детской игрой, а не конфликтом интересов. Но когда мы взрослеем, мужчины сохраняют солидарность на основании ненависти к женщинам, а нас, женщин, окунают в океан принудительной гетеросексуальности, и вынуждают забыть свою детскую неприязнь к мужчинам.

И всё-таки, «девочки дуры» перевесило. Я знала, что я «другая», что означало, что я вовсе не дура, и вовсе не девочка (или по-крайней мере, не такая, как другие девочки). Это означало, что если розовый цвет — для девочек, то я ни за что не надену вещь розового цвета. Это означало, что если девочки играют в куклы, то я люблю машинки, а завалявшимся в ящике игрушек куклам будут оторваны головы. Я ненавидела все маркеры «девчачьего».

К моменту, когда мои ровесницы уже перешагнули свое первое десятилетие, я больше не могла не замечать, что меня отвергают, и легко становилась целью насмешек или травли от других девочек, которые становились все больше погружены в практику «взрослой» феминности. Впрочем, я не хотела иметь с ними что-либо общего, потому что не могла понять, почему они не чувствуют отвращения к тому, что принадлежат к касте, обслуживающей тупых мальчиков. Я чувствовала себя преданной. Возможно, в это время я и научилась диссоциировать.

К подростковому возрасту другие люди стали для меня не только чужими, но и враждебными. Я разочаровалась в реальности, и начала всё свободное время проводить в интернете, общаясь в онлайн-играх или сообществах по интересам. Интернет был для меня совсем другим миром, и, в отличие от реальности, совсем не враждебным. В интернете никто не знала меня, а я не знала никого, и тем проще мне было быть «не мной», потому что «я» никому не нравилась.

По стечению обстоятельств, интернет-сообщества, в которых я проводила время, в основном состояли из женщин. Многие из этих женщин писали о себе как о мужчинах, но они обычно не идентифицировали себя как «квиров» или «трансов» — просто была такая мода в российском интернете в те года, и они не скрывали свой пол. Впрочем, даже те, кто делали вид, что они на самом деле мужчины, на проверку почти всегда оказывались женщинами. Поскольку женщин было много, а женская группальность нулевой, к «очередной» женщине относились как к сорняку на грядке.

Мне было всего 11, когда я столкнулась с невысказанным, но явным пренебрежением ко мне от того, что я «очередная» женщина, еще и ребенка. Я узнала, что женщина — это скучно (мне было интересно с женщинами). Женщина — это несерьезно (я была твердо намерена завоевать внимание других женщин). Женщина это вам не то что мужчина.

Так я решила завести аккаунт под мужским именем и стала заново вливаться во все сообщества, в которых я общалась, как взрослый мужчина. Сама я никогда не была близка ни с одним мужчиной, поэтому я копировала образы персонажей-мужчин из фэнтези романов (которые были написаны женщинами). Я стала воплощением иллюзорного образа, которым кормили гетеросексуальных женщин. Конечно, меня моментально полюбили.

Сами собой напрашивались выводы о том, насколько хорошо родиться мужчиной. Я не могла отрицать наличие у мужчин не только преимуществ женского внимания, которого я страстно желала, но и в целом простой жизни: никаких месячных, удобная одежда, и самое главное — статус человека. Было ясно вне всяких сомнений, что мужчины — это главные герои. Только у мужчин бывают глубокие переживания, а чувства женщин поверхностны. Только мужчины наделены человечностью, природной эстетикой и стилем, а женщины поголовно пустые сосуды. Конечно, мне — изолированной подростке, склонной к эскапизму, хотелось быть личностью, а не женщиной.

Когда я узнала, что существуют операции по смене пола, я решила на нее копить. Хотя у меня не было никакого заработка, и карманные деньги от родителей уходили на мелкие радости, я мечтала однажды все-таки стать мужчиной.

Мечты, однако, были далеки от воплощения в реальность. Пожалуй, я хорошо понимала, что реальную меня невозможно спутать с мужчиной, поэтому даже не пыталась перенести мое альтер-эго из интернета в реальность. У меня были длинные волосы, я носила платья и юбки и немного красилась, хотя и считала себя слишком уродливой, чтобы пытаться стать конвенционально красивой. Я завидовала другим девушкам-подросткам, которые могли удачно скрывать свою грудь или даже делали операции по ее удалению, и которые были похожи на мальчиков. Жестокая и враждебная реальность имела для меня мало смысла. Я не хотела стараться ради нее.

Но женщинам из интернета я нравилась, и это было главное. Однако я столкнулась с серьезным личностным конфликтом, когда я, как образ гетеросексуального мужчины, начала получать романтическое внимание от других женщин в интернете. Мне очень нравилось это внимание. Я не могла ответить себе на вопрос, как я должна относиться к этому, будучи женщиной в реальности.

Что ж, мне всегда было сложно отрицать материальные факты. Так я пришла к выводу, что я лесбиянка. Ведь как иначе назвать то, когда ты всю жизнь влюбляешься в женщин и страстно жаждешь женского внимания, сама являясь женщиной?

Как лесбиянка, я не дружила с женщинами. Всех женщин я делила на две категории: те, с которыми я бы хотела вступить в отношения, и те, с которыми не стала бы. Практически любая женщина, которую я встречала, оценивалась на предмет моего потенциального романтического интереса к ней. Про каждую я думала хотя бы один раз: «я бы не смогла с ней встречаться, потому что …» или «я бы попробовала с ней встречаться». Я могла фантазировать о захватывающей яркой любви, нашей совместной жизни или даже поцелуях и сексе — и хотя в этих фантазиях я никогда не была мужчиной, я видела их «мужским взглядом».

Под влиянием квир-культуры я была уверена, что половая ориентация — это врожденное качество, и ее, в отличие от пола, нельзя поменять, можно лишь докопаться до истины, кто ты есть. На самом деле, я также не считала, что пол можно поменять (сложно отрицать материальные факты, ага), скорее, я считала, что можно родиться не в том теле, и что транс-переход помогает вернуть отношение общества на место. Что ж, я была близка к истине.

В один момент у меня появилась первая интернет-подруга. Впервые я не думала о другой женщине в романтическом плане. Мы обе общались с мужских аккаунтов, но не скрывали подруга от подруги, что мы на самом деле женщины. Мы много обсуждали наш опыт дисфории, и она познакомила меня с радикальным феминизмом. Как ни забавно, смысл радикального феминизма для нас был в ненависти к трансгендерам. К тому моменту я уже оставила мысли о транс-переходе, как и перестала отрицать свой пол. Я просто смирилась с тем, что я неудачница, родившаяся женщиной в этом мужском мире.

К сожалению, наша подружба не продлилась даже год, и я вернулась к своему задумчивому одиночеству. С погружением в чтение разнообразных интернет-сообществ, посвященных радикальному феминизму, я обнаружила, что радикальный феминизм — это не просто гендерная критичность, но целая система взглядов, оспаривающая каждый аспект нашей жизни как женщин в мире мужского превосходства. Через время я сама присоединилась к одному из таких сообществ, чтобы помогать выпускать переводы постов англоязычных радикальных феминисток из соц-сетей. Я твердо решила посвятить свою жизнь борьбе за женское освобождение.

Важно заметить, что значительная часть русскоязычного радфем-пространства ориентирована на западный радикальный феминизм, что пять лет назад, что сейчас. Поскольку в России не происходило исторических событий, ставших причиной реакционного появления радикального, революционного и после — лесбийского феминизма в Америке и Великобритании, и поскольку как страна Россия уже долгое время изолирована от взгляда англоязычных мыслительниц, идеи, известные как «радикальный феминизм», для российских феминисток являются «импортными». За годы изучения и распространения мыслей, опыта и истории западных радикальных феминисток, российские феминистки провели и проводят до сих пор всестороннюю работу по адаптации западных идей и инструментов радикального анализа к российским реалиям, а также по развитию нашей собственной теоретизации механизмов работы культуры мужского доминирования и способов выживания в ней, и теоретизации путей разрушения мужской культуры.

В этот период тема лесбийства для меня отошла на задний план. В целом по основной массе российского радикально-феминистского сообщества можно сказать, что лесбийство из него выделено и отодвинуто подальше, закрыто «общеженскими» проблемами, на самом деле являющимися проблемами гетеросексуальных женщин. Лесбиянки оказываются вдвойне невидимы. Поднимание темы лесбийства как политически важной темы может встретить обвинение в интерсекциональном подходе — поскольку лесбиянки представляются большинством российских феминисток как еще один социальный дефект, а не политическая сила. Тогда я думала, что мне просто «повезло» «родиться» лесбиянкой и повезло рано «осознать» себя как лесбиянку, не попав в ловушку отношений с мужчинами, которые для меня всегда казались пришельцами с другой планеты.

Однако быть лесбиянкой было стыдно. Стыдно было даже подумать о том, что это политически важно — заявлять о себе, как о лесбиянке, или о том, что у лесбиянок может быть своя культура, свое сообщество, своё видение. Стыдным и отвратительным для меня стали и половые отношения с женщинами, поскольку везде под словом «секс» подразумевался пенетративный половой акт между мужчиной и женщиной, сама мысль о котором для меня всегда была противна. И хотя на самом деле лесбиянки были повсюду, среди активных деятельниц российского фемрунета, никто не смела заикнуться о любви к женщинам.

В этой атмосфере политические лесбиянки представлялись мировым злом. В коллективе, которым мы выпускали переводы постов англоязычных радфем, слово «политическая лесбиянка» всегда шло рядом со словом «мизогиния». «Политические лесбиянки — это гетеросексуальные женщины, принуждающие себя вступать в отношения с женщинами и заниматься с ними сексом, и пытающиеся принудить других». «Политические лесбиянки стирают настоящих лесбиянок». «Политические лесбиянки — агрессивные женоненавистницы и вичхантерки, устраивающие травлю гетеросексуальных женщин». «Политические лесбиянки устанавливают иерархию среди женщин на основании половой ориентации, где на вершине  — Голд Стар лесбиянки». Я оценивала вред политического лесбийства для женщин на уровне вреда транс-идеологии. Стоит ли говорить, что я сама никогда не была знакома ни с одной политической лесбиянкой?

Несколько лет я кидалась камнями в соломенных чучел. Я чувствовала гордость за свой успех в защите «реальных» лесбиянок от толерантности к политлесбийству, когда у меня получалось убедить кого-нибудь в том, в чем я была убеждена. Соломенные чучела не двигались, и я решила, что это знаменует о том, что я всё делаю правильно. За это время мне так ни разу и не довелось встретить какую-либо политическую лесбиянку во всем пространстве интернета. Тогда для меня это значило, что я успешно держу оборону.

Мой мир перевернулся, когда я познакомилась с политическими лесбиянками в своем городе. Я не сразу узнала, что они были политическими лесбиянками, и когда по своему обычаю начала гнать на политическое лесбийство в их компании, то впервые встретила сопротивление. С одной из них у меня завязался спор, и мы долго, несколько дней подробно обсуждали наши позиции, я — про вред политического лесбийства для женщин и лесбиянок, она — про то, что мои аргументы не имеют ничего общего с реальностью.

В тех спорах я узнала много нового о том, в чем, как мне казалось раньше, была амбассадоркой. Многие вещи, на которые я не могла найти ответ, наконец стали иметь смысл. Как будто всю жизнь я бродила в лабиринте кривых зеркал, и эти зеркала теперь были разбиты. Соломенные чучела были сожжены, и пепел от них стал удобрением для саженцев идентификации с женщинами. Здравый смысл победил, и я встала на сторону политического лесбийства вместе со своими новыми подругами. Теперь я, чувствовавшая себя аутсайдеркой всю свою жизнь, смогла почувствовать, что оказалась на своем месте.

Я стала читать много литературы. Моему пониманию того, как исторически конструировалась гетеросексуальность, помогло «Сотворение патриархата» Герды Лернер. Ответ на вопрос «что значит лесбиянка» я нашла в эссе Мэрилин Фрай «Увидеть и быть увиденной». Памфлет «Возлюби врага своего» открыл мне глаза на то, что вокруг политических лесбиянок возводят те же мифы и расставляют тех же соломенных чучел, что и 50 лет назад. «Лесбийская революция» Шейлы Джеффрис дала мне надежду, что однажды мы еще возродим лесбийскую культуру: песни, фестивали, мероприятия. Многие другие тексты западных лесбиянок я читала, чувствуя много новых эмоций: злость, гордость, обиду, восхищение, вдохновение, благодарность, солидарность. Но главное, что теперь опыт единения с лесбиянками я могла взять за основу моей жизни.

«Лесбийская ересь» Шейлы Джеффрис стала для меня ключом к пониманию моего подросткового опыта. Я наполнялась яростью и сожалением, читая о культуре декаданса, атаках садомазохизма (которым я была увлечена подросткой) на лесбиянок, и индустрии проституции и порнографии. Я была зла на всех анти-лесбийских активисток за то, что боль, насилие, унижение и отчаяние стали новой любовью и сексуальностью. Я винила их в том, что мое взросление было блужданием в кривых зеркалах. Теперь, спустя столько лет, я все-таки нашла выход.

Лесбийский феминизм вдохнул в меня новую жизнь. Политическое лесбийство это не просто то, что помогло мне покончить с кривыми зеркалами, теперь я знаю, что оно является логическим развитием идей феминизма. Оно делает феминизм законченной системой убеждений, и отвечает на вопрос: «Что нам делать?». Ответ таков: каждый доступный выбор, который мы совершаем, должен быть выбором интересов женщин, а не мужчин. Я убеждена, что только став лесбиянками — женщинами, чья жизненная страсть сосредоточена вокруг женщин — мы сможем дать отпор фаллократии.

Теперь я знаю, что политические лесбиянки не стирают «настоящих» лесбиянок, и мы не не гетеросексуальные, бисексуальные, асексуальные — мы и являемся лесбиянками в феминистском, а не квировском, понимании этого слова. Мы не принуждаем себя «идти против природы» и любить женщин, как будто женщины — это нечто противное, неинтересное, мерзкое, не заслуживающее любви, и как будто мы сами не женщины. Напротив, мы делаем самое логичное, что может сделать женщина — встаем на сторону своих, женских, интересов. Теперь я знаю, почему столь многие политически гетеросексуальные женщины боятся, избегают и отвергают нас. Потому что они чувствуют в идее о выборе построения своей личности на основе опыта привязанности к женщинам угрозу разрушения своей личности. Однако если лесбиянки что-то и разрушают, то это только то, что существует вокруг мужских интересов.

Теперь мне не стыдно сказать этого: лесбиянки повсюду. Лесбиянки были образующей силой женского движения на западе — лесбиянки стали этой силой и в России. Развитие радикального и лесбийского феминизма в России произошло благодаря женщинам, которых обвиняют в женоненавистничестве за то, как отчаянно и глубоко они любили других женщин — женщин, отказавшихся ответить взаимностью. Лесбиянки стоят за сетями помощи женщинам, женскими пространствами, женской прессой, женской культурой. Вот почему мы столь опасны, что нас атакуют не только сторонники мужского доминирования, но и, нередко, сестры по движению.

Я хочу закончить эту историю благодарностью моим подругам, без которых мне было бы сложно помыслить этот путь. Теперь я думаю в случайные моменты моей жизни: «Как круто, что я родилась женщиной. Как замечательно, что я лесбиянка». Я оцениваю опыт лесбийской подружбы как поистине исцеляющий и спасительный, в мире, вовлекающем женщин в обслуживание интересов мужчин. Я хочу сказать каждой лесбиянке, читающей этот текст: спасибо, что ты лесбиянка.

Ниже приведён и проиллюстрирован ряд общих явлений, которые составляют механизмы фактического угнетения женщин мужчинами и основу индивидуальной и институциональной власти мужчин.

Часто эти явления воспроизводятся в медиа, из-за чего нормализуются и остаются незамеченными. Это делается умышленно. Радикальные феминистки регулярно рассматривают и глубоко анализируют цели патриархата и влияние на общество мейнстримных (то есть патриархальных) медиа, включая рекламу.

Приведённый список — это обзор базовых концепций радикального феминизма, из которых исходят и которые обсуждают в работах, дискуссиях и блогах радикальных феминисток.

Перевод: Хаски

Редактура: lolalent

Комментарии: Маргарита Р.

Фемицид

В патриархате женщины как класс (прим. М.: корректнее сказать «социальная группа», поскольку класс — экономико-социальный термин, описывающий либо отношение группы людинь к производству и средствам производства, либо определенную система поведения, набор ценностей и норм, определенный стиль жизни. В патриархате женщины не являются теми, кто «относятся» к производству, а сами являются средствами производства [ссылка на пост]. Также в перспективе феминизма женщины объединены не общим стилем жизни, а конкретной и неизменной биологической характеристикой — полом, который также является социально значимой чертой, что подходит под определение социальной группы либо касты) подвергаются массовому уничтожению. Женщин убивают, похищают, подвергают опасности, мучают и насилуют до смерти, однако это не воспринимается как классовое (прим. М.: групповое, политическое) явление или преступление, равное прочим актам умышленного политического геноцида (чем по факту и является фемицид).

Современная жизнь женщин проходит на историческом фоне охоты на ведьм, в ходе которой преследовались, подвергались пыткам и были убиты миллионы женщин, якобы обладавших колдовскими силами и магической властью, но этот исторический факт — как и возможные последствия для современных вопросов силы и риторики «эмпауэрмента» — преуменьшают, игнорируют и замалчивают (прим. М.: феминистский анализ охоты на ведьм подробно представлен в книге Сильвии Федеричи «Калибан и ведьма», в которой также утверждается, что охота на ведьм была устроена с целью отнять у женщин контроль над своей репродуктивной опцией).

Изнасилования и убийства женщин мужчинами, которые никак нельзя назвать статистически случайными, существуют в более широком контексте глобального фемицида и некрофилии, однако политический контекст изнасилований и убийств женщин никогда не обсуждается.

Почему? Потому что фемицид поддерживает власть мужчин.

Мужчины как класс (прим. М.: социальная группа, половая каста) активно стремятся уничтожить женщин как класс (прим. М.: социальную группу, половую касту) и преуспевают. Женщин среди населения мира меньше, чем мужчин, в силу «гендерцида»: селективных абортов, при которых абортируют эмбрионы женского пола, и убийств новорожденных девочек. Издание The Economist назвало это явление «всемирной войной против девочек», потому что в естественных условиях, без гендерцида, критический перевес в количестве мужчин по сравнению с женщинами (в некоторых регионах — более 130 мужчин на 100 женщин) просто не мог бы существовать. В определённых регионах на разных исторических этапах, согласно переписям, девочек не было вообще.

В результате мужчин во всём мире противоестественно много, и они делят власть и ресурсы между собой, не оставляя ничего девочкам и женщинам. Эта власть позволяет им угнетать девочек и женщин — в том числе принуждать к обязательному пенисо-вагинальному проникновению и совершать изнасилования.

Искусственное численное превосходство мужчин, половое доминирование, селективные аборты и убийства девочек при сохранении жизни мальчиков усугубляют проблему перенаселения и в особенности мировое преобладание мужчин, политическое и физическое неравенство мужчин и женщин и накопление мужчинами избыточных ресурсов (прим. М.: я не согласна с авторкой в том, что причина всего перечисленного — избыток мужчин. Мужское доминирование поддерживается не на основании численного превосходства, а благодаря сосредоточению власти в руках мужчин, а также ресурсов, которые накапливаются и наследуются от мужчины к мужчине на протяжении всей известной истории человечества начиная с 3000 г. до н.э. Это происходит на основании традиции патриархата, поэтому даже если женщины были бы физически сильнее или имели значительное численное преобладание над мужчинами, это не помогло бы женщинам перехватить поводья власти, поскольку мы как социальная и историческая группа обладаем мощнейшей культурной раздробленностью. Кроме того, данные авторки о том, что во всем мире преобладают мужчины, неверны. Если посмотреть мировую демографию, то окажется, что женщин на самом деле обычно больше, чем мужчин. В среднем для большинства стран актуально соотношение 50/50. Избыток мужчин по подсчетам может быть обусловлен массовой миграцией в конкретный исторический период, либо специальной политикой контроля рождаемости как в Китае. Высказывание о том, что убийства девочек усугубляют перенаселение, тоже не содержит логики).

В поп-культуре образы «сильных женщин» включают и женщин со сверхъестественными силами, хотя исторически ведьмы не обладали никакой политической властью и с одобрения закона становились жертвами преследования, пыток (в том числе половых пыток и изнасилований) и казней.

Примеры фемицида можно наблюдать и в сфере гинекологии и психиатрии. Американская радикальная феминистка Мэри Дейли называла их «инструментами гиноцида» (прим. М.: от «гино» — «женщина»), которыми мужчины калечат, накачивают лекарствами, патологизируют и иначе издеваются над женщинами, уничтожая их личность и волю к жизни.

Существование подобных двойных посланий и двух противоречащих друг другу реальностей женской силы и женского бессилия приводит к невозможности анализировать ситуацию — контекст и последствия глобального фемицида буквально становятся немыслимыми. Разумеется, эти условия создаются неслучайно. Они запирают женщин в рамках аполитичной, не имеющей ничего общего с современной и исторической реальностью полемики о силе и власти, которая не подвергает сомнению патриархальные установки и имеет нулевой потенциал в деле освобождения женщин от мужского доминирования.

Фетишизация слабости женщины

В патриархате женщины как класс ставятся в положение экономической, половой и физической уязвимости перед мужчинами и перед мизогинным злоупотреблением властью — как межличностным, так и институциональным. Такое положение достигается социальным обусловливанием и эксплуатацией биологических реалий, а также систематической дискриминацией по признаку пола, которая лишает женщин возможностей и автономии, в том числе половой.

Женщины уязвимы по всем фронтам, и это катастрофа: неравенство разрушает жизни женщин, приносит им (прим. М.: этот текст от женщины и для женщин, поэтому корректнее отбросить диссоциацию со своим полом и говорить «нам», а не «им») боль и страдания. При этом их (прим. М.: наша) уязвимость сексуализируется. Но кому такое обречённое положение женщины кажется сексуальным?

Возьмём в пример печально известную женскую обувь: тесную, неудобную, мешающую естественному движению, не уберегающую женщину ни от луж и холода, ни от прихотей мужчин, включая мужское насилие. Одетые «как положено» (то есть в чересчур тесную или чересчур объёмную, в любом случае мешающую движению одежду, предписанную для женщин во всех культурах мира), женщины не способны убежать от источника опасности (в том числе опасности полового насилия). Бинтование или иное причинение дискомфорта и нанесение увечий женским ногам — очень распространённый фетиш в культурах мира, потому что сильные здоровые ноги необходимы для сохранения и поддержания физической автономии; но физическая автономия женщин — это несексуально. Сексуальной считается уязвимость, увечность, зависимость и вечное положение жертвы. Такая навязанная уязвимость очень опасна; с ней женщины вынуждены сохранять постоянную бдительность и предугадывать непредвиденные последствия; она может причинять женщинам серьезный физический и моральный вред. Повышенный риск потенциального и реального вреда сексуален (для мужчин) и, следовательно, обязателен для женщин (прим. М. описанные практики красоты, в особенности ношение высоких каблуков, подробно рассмотрены Шейлой Джеффрис в книге «Красота и мизогиния», где она аргументирует, что практики красоты можно отнести к определению ООН калечащих культурных практик).

Почему? Потому что женская уязвимость поддерживает власть мужчин.

Если бы мужчины и институты мужской власти намеренно не ставили женщин в уязвимое положение, если бы мы играли на равных, мир был бы совсем другим. Однако патриархат следит, чтобы игра продолжалась нечестно, потому что экономически и физически зависимые женщины — лёгкие жертвы мужского насилия, и мужчины заинтересованы в сохранении этого статуса. Относительное и абсолютное физическое и экономическое превосходство мужчин растёт с ростом женской физической и экономической зависимости. Физическая слабость и дискриминация по признаку пола лишает женщин возможностей, оставляя все ресурсы мужчинам и позволяя им делить всё между собой.

Женщины зарабатывают меньше и тратят больше, чем мужчины, учитывая разрыв в заработных платах, неоплачиваемый репродуктивный труд и исключительно женские траты, такие как гормональные контрацептивы и практики красоты, которые считаются обязательными. Доходы и траты мужчин при этом ничем не ограничены; они вольны приумножать свои капиталы, обретая бо́льшую экономическую власть, и злоупотреблять экономической зависимостью женщин: находясь в отношениях, используя проституированных женщин и потребляя порнографию.

Если бы женщины как класс не находились в искусственно созданном положении экономического, социального, физического неравенства, а угнетатели не имели бы финансовых и институциональных ресурсов, позволяющих участвовать в повсеместном и высокоприбыльном преступном заговоре против женщин, то мировой торговле людинями, мировому половому рабству, проституции, порнографии и в том числе браку пришёл бы конец. Эти явления в той или иной степени опираются на уязвимость и зависимость женщин, отчаянно нуждающихся в деньгах и потому вынужденных соглашаться на пенисо-вагинальное проникновение и половое насилие в обмен на экономическую безопасность или возможность зарабатывать.

Служанки патриархата

В патриархате одни женщины часто контролируют других: как им себя вести, как одеваться, как поступать и как жить; они провоцируют конкуренцию среди женщин, учат мыслить ещё более мужецентрично и объясняют, почему мыслить женоцентрично плохо — то есть насаждают патриархальные требования и себе, и другим. Например, девушки или женщины могут соперничать между собой за одного мужчину, не думая, что можно вообще отказаться от отношений с мужчинами и от пенисо-вагинального понимания секса. Или мать может критиковать внешность дочери, говорить, что она должна выглядеть более женственно или сексуально, а отец в это время может молчать или заявлять, что мать ведет себя неуместно и поддерживает неверные ценности.

Существование женщин, навязывающих самим себе и другим женщинам патриархальные установки, может создавать впечатление, будто женщины сами решают, как им и другим женщинам жить, и что отдельные мужчины или мужчины вообще добрее, лучше, белее и пушистее, чем женщины. Это вездесущее и повсеместное впечатление в корне неверно.

Почему? Потому что служанки патриархата поддерживают власть мужчин (прим. М.: более принятое выражение — патриархально настроенные женщины. Концепция «сделки с патриархатом» описана Дэниз Кандийоти (Deniz Kandiyoti) в ее эссе Bargaining with Patriarchy).

Перекладывая грязную работу на женщин, патриархат продвигает свои установки даже в исключительно женских или преимущественно женских пространствах, например в семьях или в компаниях подруг. Получается, что девочкам и женщинам просто некуда от них деться. Служанки патриархата — женщины, но все патриархальные установки, независимо от того, кто их продвигает, служат на пользу мужчин и только мужчин.

Девочки и женщины в патриархальных семьях, рабочих коллективах и сообществах не могут сделать почти ничего, чтобы кардинально изменить патриархальные установки анти-женской и про-мужской системы ценностей или создать культуру, которая будет служить их собственным интересам (прим. М.: не могу согласиться, как раз создание женской культуры — одно из немногих, доступное женщинам, если подходить к этому осознанно и целенаправленно).

Представленная динамика «рабочих рук» патриархата мешает понять, кому принадлежит реальная власть, что это за власть, откуда она исходит и как используется, а именно то, что:

1. Властью обладают мужчины, и этой властью они часто злоупотребляют в адрес женщин (прим. М.: авторка преуменьшает, эта власть исторически создана для того, чтобы быть использованной во вред женщинам);
2. Эта власть — половое, физическое, экономическое и институциональное доминирование;
3. Она исходит от мужчин и мужецентричных структур, поддерживается насилием и эксплуатацией женщин, использованием экономического превосходства и полового насилия и лишением женщин силы и власти через дискриминацию по признаку пола.

Снижение вреда и замалчивание его источника

В условиях патриархата девочки и женщины вынуждены прибегать к различным способам снижения вреда, причиняемого патриархальной тиранией. Это, например, использование контрацептивных средств и аборты, позволяющие снизить риски или смягчить последствия пенисо-вагинального проникновения, на котором сконцентрировано понимание секса в патриархате, или правило не выходить на улицу вечером и ночью, чтобы избежать мужского насилия и изнасилования.

Обсуждение подобных стратегий снижения вреда никогда не учитывает контекст, и источник насилия — а именно мужчины, мужское насилие, мужецентричные ценности и институты, — всегда остаётся в тени.

Наиболее яркий пример — восприятие в этом контексте контрацепции и абортов. Вся реклама, все лекарственные средства, все меры и методы направлены на «лечение» или «облегчение» страданий женщин; при этом никто не думает, что состояния, требующие медицинского вмешательства, возникают из-за патриархата, и в иных условиях этих страданий и сложностей можно было бы избежать, либо исключить их вовсе.

Почему? Потому что снижение вреда и замалчивание его источника поддерживает власть мужчин.

В общем стремлении укрепить свою власть и позиции в мире мужчины причиняют вред женщинам, детиням и друг другу. Агрессия, насилие, войны, доминирование в экономической и половой жизни — лишь несколько примеров.

С политической точки зрения скрывать это явление полезно. Критический и реалистичный взгляд на опасность понимания секса как пенисо-вагинального проникновения, на мужское сексуализированное насилие в адрес женщин и детинь бросит тень на мужчин как класс. Стоит изучить этот вред и назвать его источник, как это делают радикальные феминистки, — и следующим логическим шагом станет неизбежное рассмотрение прочих патриархальных конструктов, таких как принудительная гетеросексуальность, брак, институт отцовства. Подобного анализа избегают, так как он ставит под угрозу власть мужчин.

Женщин вынуждают тратить всё своё время, силы и деньги на повседневное, каждодневное выживание; это мешает им критически оценивать источник угнетения и преследовать собственные интересы. Также можно обратить внимание на навязчивую рекламу растущего рынка товаров, нацеленных исключительно на женщин: продуктов, устройств и услуг, которые якобы повышают качество жизни женщин или помогают им восстановить силы через потребление, то есть через некое действие. Однако женщинам не дают задуматься, насколько бы улучшилось качество их жизни, если бы исчезли те мизогинные и мужецентричные культурные практики, которые и причиняют им огромный вред.

Высмеивание женщин

В патриархате женщины и реальность их жизни обесценивают и высмеивают, а жестокие условия, которые женщинам приходится преодолевать, становятся источником бесконечного извращённого удовольствия для мужчин. На таком извращённом удовольствии за счёт девочек и женщин строится мужецентричный юмор (пример — шутки об изнасиловании).

В популярной культуре объектом шутки часто становится ситуация, когда женщина вынуждена мириться с посредственным половым партнёром-мужчиной. Это считается смешным. Даже в шутках о мужчинах (вспомнить хотя бы шутки о кукусике — недотёпе-муже) в конце концов смеются не над мужчиной, а над женщиной, которая вынуждена терпеть этого глупца, практически (или совсем) не имея иного выбора. Мужчины «в шутку» неожиданно выпрыгивают на женщин, пугая их, а реакция женщин — шок, страх, испуг, совершенно естественные при угрозе нападения, — высмеивается и обесценивается. Над женщинами издеваются — но это либо оправдывают, либо не замечают совсем.

Почему? Потому что высмеивание женщин поддерживает власть мужчин.

Возьмём образ глуповатого и бестолкового «кукусика»: совершенно ясно, что такие мужчины не выполняют свою часть обязательств в партнёрстве или браке с женщинами, однако, обладая мужской властью, всё равно имеют возможность их «заполучить», а также требуют и получают от них бытовое и половое обслуживание. Такое фундаментальное неравенство и страдания, которые женщины испытывают в неравноправных отношениях, — бездонный источник извращённого удовольствия мужчин.

Точно так же много шутят на тему несостоятельности мужчин в постели, но это на самом деле не смешно. На самом деле это нормализует понимание секса как пенисо-вагинального проникновения и замалчивает тот факт, что многие женщины просто терпят эту неприятную и опасную практику, потому что так нужно. Если взвесить все плюсы и минусы вне контекста патриархата, пенисо-вагинальное проникновение как практика, осуществляемая ради удовольствия, не выдерживает никакой критики (прим. М.: некоторые феминистские теоретикессы пошли дальше и описали проникающий секс как манифестацию «колонизации» женщин мужчинами).

«Шутки» над женщинами, как правило, призваны поставить женщин в невыгодное положение, в котором у них нет нужной информации, или в котором они ещё более уязвимы для насилия и вынуждены испытывать сильнейший и совершенно ненужный стресс и страх.

Женщины сталкиваются со стрессом, неуважением, неравенством, жестокостью, но эти серьёзные проблемы всерьёз никто не воспринимает. В шутках, демонстративно направленных на мужчин, на самом деле косвенно, однако очень жестоко издеваются именно над женщинами, но этого никто не замечает. При этом активисты за права мужчин жалуются, что такие шутки якобы причиняют вред мужчинам, не приводя никаких конкретных примеров этого вреда и ничем не подтверждая, что образ недалекого муженька или любого нелепого мужского персонажа действительно отражает угнетение или уязвимость мужчин в реальной жизни.

Мизогиния, которая объединяет мужчин

В патриархате мужчины объединяются, совершая или наблюдая акты мизогинии: вместе домогаются женщин, смотрят мизогинное порно, применяют половое насилие к женщинам (вместе используют проституированных женщин или стриптизёрш, обмениваются жёнами, участвуют в групповых изнасилованиях и убийствах женщин).

Почему? Потому что мизогиния объединяет мужчин и поддерживает их власть.

Мужчины укрепляют свою индивидуальную и коллективную власть, объединяясь в чисто мужские сообщества, создавая сеть отношений и связей, по которым передаётся доступ к возможностям и знаниям.

Как правило, коллективный раздел власти на почве мизогинии очень контекстуален: к примеру, деловые соглашения могут заключаться в стрип-клубах, а «рабочие командировки» могут включать использование проституированных женщин. В таких условиях женщины, вовлечённые в индустрию, делают это по принуждению, эксплуатируются, а женщин, являющихся частью бизнес-группы, либо совсем не приглашают на такие мероприятия, либо они чувствуют себя настолько некомфортно, что не хотят или не могут участвовать в переговорах, теряя таким образом возможности, которые по сути остаются доступны только мужчинам (прим. М.: это и другие способы исключения и недопущения женщин до участия в экономике подробно описаны Линдой Скотт в книге «Неженская экономика»).

Объединение на почве мизогинии формирует коллективную идентичность и сплочённость мужчин. Каждый мужчина подтверждает другому: мы не беспомощные секс-рабы, нас нельзя насиловать, мы не домашняя прислуга, мы не слабы и не обременены детинями; это всё про женщин. Мужчины культивируют взаимное доверие. Каждый из них знает — он член одной группы и одного привилегированного класса (прим. М.: группы, половой касты) угнетателей, разделяющих общий опыт, мнение и ценности, а именно безграничные права на всех и вся, превосходство мужчин, мизогинию и готовность злоупотреблять мужскими привилегиями вплоть до причинения вреда и совершения преступлений в отношении девочек и женщин.

Право мужчин на всё

В патриархате, чтобы иметь безусловное право на всё хорошее в жизни, включая высокую зарплату, физическую безопасность, комфорт и доступ к половому обслуживанию (прим. М.: половое обслуживание нельзя назвать хорошей вещью, так как оно приятно мужчинам, постольку поскольку манифестирует их власть. Женщинам не нужно то, что «хорошим» считают мужчины, в частности нам не нужен доступ к угнетению других групп, половому насилию и обслуживанию), достаточно родиться мужчиной. Даже нескладному «бета-самцу» положена женщина, которая будет предоставлять ему бытовое и половое обслуживание, а также рожать и воспитывать его детинь. Примеры часто можно увидеть в сериалах наподобие «Теории большого взрыва» и реалити-шоу о свиданиях и поиске пары.

С рождения принадлежащие к привилегированному классу, все мужчины видят за собой безусловное право на финансовое и материальное благополучие (на хорошую машину, модную (прим. М.: мужчины не озабочены модой, либо, если перефразировать, мужская мода состоит в удобстве, комфорте, качестве этой одежде и престижности) одежду, большой дом), даже если они очевидно не соответствуют уровню желаемых благ или не могут себе их позволить. В стремлении вести образ жизни, на который они, как считают, имеют право, мужчины часто садятся на шею женщинам (девушкам, матерям, жёнам) или совершают преступления.

Мужчины имеют право делать абсолютно всё, что им заблагорассудится, не сталкиваясь с последствиями своих действий или перекладывая их на других: неправильно питаться, не думая о здоровье; глупо рисковать жизнью; заниматься экстремальными видами спорта. Заботиться о них после неизбежных проблем со здоровьем и травм будут женщины (прим. М.: поэтому, хотя мужчины любят носиться со статистикой высокого уровня мужских самоубийств, на самом деле она доказывает обратное, поскольку, во-первых, попыток самоубийств больше совершают женщины, а, во-вторых, мужчины чаще прибегают к разрушительному поведению и жестоким способам самоубийства, которые наносят вред окружающим их женщинам, как моральный, так и экономический или физический, как когда мужчина совершает теракт или стрельбу, после чего убивает себя. Это происходит в том числе потому, что мужчины знают, что, как низко им ни придется упасть, всегда будет группа людинь ниже его, над которой он сможет утвердить свое превосходство, — женщины, что подтверждают данные о росте увлеченности порно, использовании проституированных и в целом полового насилия над женщинами, в ситуациях мировых кризисов, либо при индивидуальных неудачах мужчины. Эти данные приведены Шейлой Джеффрис в её лекции «Экономическая радфем теория»).

Мужчины также считают, что имеют право на полное и доступное половое обслуживание в виде пенисо-вагинального проникновения, при котором все риски репродуктивного здоровья и беременности ложатся исключительно на женщин.

Почему? Потому что право мужчин на всё поддерживает власть мужчин.

Мужчинам мир обязан дать всё, о чём женщины могут только мечтать: финансовую независимость, физическую безопасность, телесную автономию — и это даже не обсуждается. Если мужчина лишается этих благ (как правило, по вине других мужчин), это становится катастрофой, которую нужно срочно устранить, не жалея ни сил, ни времени.

Мужецентричное движение «за социальную справедливость» состоит из мужчин, недополучивших свои социальные или политические привилегии. Они борются с другими мужчинами за положение высокопривилегированного белого мужчины, которое включает неоспоримое и полное право на женщин. При этом все мужчины продолжают эксплуатировать женщин, пользоваться бытовым, половым и репродуктивным обслуживанием. Борцов за социальную справедливость мало интересует узаконенная мизогиния, дискриминация по признаку пола или мужское насилие в отношении женщин (прим. М.: всех мужчин как раз очень это интересует, разница в том, что перечисленное в интересах мужчин и не в интересах женщин, и проблемой это считают только женщины).

Мужчины получают похвалу и уважение даже когда на это нет причин и только потому, что они мужчины. Из-за этого они склонны переоценивать свои способности и демонстрировать уверенность, даже когда им очевидно не хватает знаний или умений, чтобы достаточно хорошо справиться с задачей. Патриархат, однако, поощряет «уверенность» в мужчинах и тогда, когда она ничем не подкреплена. Фактическое и мнимое «право мужчин на всё», данное от рождения, выставляет «успехи» мужчин как нормальное и естественное явление, даже когда их материальное благополучие, карьерные достижения, социальное и семейное положение и доступ к женщинам приобретены безнравственными и даже преступными средствами, включая насильственные преступления и участие в преступных группировках, коррупцию, системную дискриминацию, экономическую зависимость женщин и изнасилования.

Менсплейнинг: женщина всегда неправа

В патриархате мужчины постоянно занимаются менсплейнингом. Мужчины могут объяснять женщинам, выступающим против порнографии, что она на самом деле не приносит никакого вреда, а женщинам, которые критикуют пенисо-вагинальное проникновение, воздерживаются от него по политическим причинам или не получают от него удовольствие, — что они «неправильно им занимаются». Врачи и другие специалисты обычно являются также специалистами менсплейнинга. Неудивительно, что специалисты-мужчины (будучи мужчинами) часто просвещают женщин на тему пенисо-вагинального проникновения и порнографии.

Разумеется, с точки зрения женщины не одобрять и не любить порнографию и пенисо-вагинальное проникновение вполне логично. Порнография часто (прим. М.: всегда, она для этого и создана) представляет собой изнасилование, снятое на камеру, и точно так же несёт риски нежелательной беременности и заражения ЗППП; кроме того, порнографические материалы не демонстрируют, что данный «секс» происходит по согласию, и обстоятельства этого также не подтверждают.

Вместо того чтобы признать весомость женского мнения, основанного на столетиях коллективного проживания и биологической реальности, а также на личном и даже профессиональном опыте, точка зрения женщины считается ошибочной и ничем не обоснованной.

Почему? Потому что менсплейнинг поддерживает власть мужчин.

Менсплейнинг — это не просто полчаса впустую потраченной жизни женщины или бестолковые, но безобидные слова туповатого мужчины. Менсплейнинг — это навязывание иной картины мира.

С помощью менсплейнинга мужчины принуждают женщин видеть мир так, как положено — то есть, в условиях патриархата, глазами мужчины. Менсплейнинг — способ немедленно пресечь самостоятельные размышления женщин, которые опасно близко подходят к описанию женской реальности или могут помешать мужчинам занимать центральное положение в обществе и удовлетворять все свои нужды и прихоти.

Цель менсплейнинга — вернуть женщин в русло патриархальных установок и помешать им бороться с патриархатом даже в преимущественно женских и исключительно женских пространствах, где они могли бы свободно мыслить, обсуждать подруга с подругой свой общий опыт и надежды на будущее, а также общее искреннее желание положить патриархату и мужской власти конец.

Мужчины, имея право на всё, привыкли быть всегда правыми (особенно в дискуссии с женщинами) и иметь неограниченный доступ не только к половому обслуживанию, но и доступ в женские пространства, женские дискуссии и женский разум.

Некрофилия

Мальчики и мужчины в патриархате одержимы смертью. Мэри Дейли, американская радикальная лесбийская феминистка, назвала явную озабоченность мужчин смертью «некрофилией», то есть любовью к смерти.

Некрофилические наклонности мужчин не ограничиваются тем, что они буквально засовывают члены в трупы. Некрофилия означает одержимость смертью и всем, что имеет отношение к смерти и противоположно жизни, включая безразличие, жестокость и насилие, репродуктивный вред, изнасилования, убийства, пытки, войны, причинение физической и эмоциональной боли вообще и склонность постоянно рисковать собой и другими.

Женщины стремятся к сохранению и взращиванию жизни и вкладывают в это очень много времени и сил — часто по необходимости или из-за того, что иначе столкнутся с правовыми или социальными последствиями, в то время как мужчины подрывают их усилия на каждом шагу.

Почему? Потому что некрофилия поддерживает власть мужчин.

Разумеется, способность отнять жизнь или причинить невыносимые страдания означает власть, и мужчины пользуются этой властью без ограничений: мучают и убивают животных, девочек, женщин и друг друга.

Мальчики и мужчины убивают и разрушают, а женщины тратят всё своё время, силы и деньги на устранение последствий причинённого вреда. У женщин не остаётся ни сил, ни времени, ни возможности взращивать женоцентричную культуру, поступать в своих интересах и мыслить вне парадигмы патриархата, и это не случайность.

Редкий мужчина, хотя бы немного заинтересованный во взращивании или сохранении жизни (прим. М.: опять-таки, это происходит ни в коем случае не потому, что этот редкий мужчина вовлечен в женские интересы, а потому, что в этом способе он нашел для себя выгоду достижения его мужских интересов, в том числе ради получения общественного признания), получает тонны поддержки и благодарности просто ни за что, но стоит женщине по любой причине допустить ошибку или потерять возможность выполнять этот труд на высоком уровне, патриархальные институты власти сурово накажут её, вплоть до тюремного заключения. Патриархат стремится полностью контролировать женщину и заставляет её выполнять роль хранительницы жизни средствами институционального насилия.

Потребность в женском труде по заботе обо всех — практически не оплачиваемом и не защищенном законом — очень часто возникает именно из-за мужской некрофилии: «сексе», заключающемся в пенисо-вагинальном проникновении и заканчивающимся рождением нежеланных детинь, травмировании детинь в семейных отношениях, причинении вреда мужчинами друг другу и женщинам. Это провоцирует ещё больший институциональный контроль патриархата над жизнью женщины. Поведение мужчин делает возможным институциональный контроль патриархата над жизнью женщины, что снова поддерживает власть мужчин.

Нормализация насилия

В патриархате насилие, жестокость и пренебрежение мужчин в адрес женщин и детинь нормализованы. К примеру, женщины вынуждены мириться с бесполезными мужьями, неспособными на партнёрские отношения — и это самый безобидный пример.

Гетеросексуальная «любовь» и брак, практически всегда основанные на пенисо-вагинальном половом акте и экономической зависимости женщины, превозносятся над другими отношениями, в особенности отношениями между женщинами: романтическими, платоническими, семейными, сестринскими, — которые шли бы на пользу женщинам и отвечали их нуждам.

Мужчины не могут и не хотят ответственно заботиться даже о домашних животных, не говоря уже о родных детинях… у них умирают даже комнатные цветы — но это считается забавным. Нам с улыбкой говорят: мужчины лишь притворяются, будто ничего не умеют!.. чтобы женщины всё сделали за них.

Мужчины глупо и опасно рискуют, причиняя себе вред и таким образом скидывая на женщин ещё больше неоплачиваемого домашнего труда и обязанностей обо всех заботиться.

Почему? Потому что нормализация насилия и пренебрежения поддерживает власть мужчин.

Она также нормализует и узаконивает то, как мужчины ведут себя в базовых (гетеросексуальных) отношениях — абьюзивно и безответственно по сравнению с женщинами. Брак и традиционная семья — ядро структуры власти патриархата. Они приняты для всех, хотя совершенно не отвечают потребностям женщин и приносят им множество страданий. Из-за нормализации насилия и халатности мужчин женщины начинают думать, что это они «чересчур сильно любят и заботятся», хотя на самом деле это мужчины любят и заботятся недостаточно (прим. М.: мужчины любят и заботятся о женщинах так же, как о механической игрушке на самоуправлении или стиральной машинке, поэтому «достаточно» тут не существует, поскольку мы дегуманизированы в глазах мужчин. Мужчины по-настоящему любят только других мужчин, поскольку в патриархате только мужчины — люди и равные).

Женщинам не позволяют задуматься, что можно рассмотреть другие варианты, которые бы больше соответствовали их ценностям, влечению и интересам: отказ от брака, лесбийские отношения (прим. М.: лесбийство в целом, поскольку романтические отношения не обязательны; а также женскую подружбу, которая единственная может гарантировать женщине истинное понимание, поддержку и принятие от равной — другой женщины), сепарацию. Им не дают рассмотреть возможные индивидуальные и политические решения проблемы рискованных, унизительных, безрадостных и бессмысленных отношений с мужчинами, склонными к насилию и халатности в партнёрстве.

Нормализация насилия и безответственности мужчин скрывает насилие и игнорирование женщин в патриархате в целом. Беды женщин, даже самые распространённые и предсказуемые, представляются как отдельные случаи «невезения» конкретной женщины, а не как свидетельство мужецентричной реальности, институциональных и культурных практик, которые намеренно причиняют женщинам вред и в целом игнорируют их интересы.

Нормализация порнографии и проституции

В патриархате порнография и проституция нормализованы.

Девочек с малого возраста сексуализируют (прим. М.: корректнее сказать «превращают в половые объекты», как это описано у Шейлы Джеффрис в книге «Красота и мизогиния») (например в детских конкурсах красоты); культура и мода продвигают образы юных девочек, нарочито сексуализированно и «взросло» накрашенных и одетых.

Сюда же относится переход практик, прежде ассоциирующихся только со стриптизом, порнографией и проституцией, в обычную жизнь: танцы на пилоне как спортивная дисциплина, гетеросексуальное анальное проникновение, притворный восторг и любовь к пенисо-вагинальному проникновению (прим. М.: важно добавить сюда рекламу, в современности изобилующую порнографией).

Порнографические образы и установки всё больше и больше проникают в мейнстримную культуру, что вызывает серьёзные опасения, — ведь порнография, в свою очередь, пропитывается всё большей жестокостью и ненавистью к женщине.

Почему? Потому что нормализация порнографии и проституции поддерживает власть мужчин.

Нормализация порнографии и проституции нормализует пенисо-вагинальный половой акт, мужецентричность секса и фаллоцентричность женской сексуальности, которые никак не касаются удовольствия женщины, зато непосредственно касаются её боли и страданий, включая заболевания репродуктивной системы, роды, аборты и т.д.

Устоявшаяся мировая индустрия, которая делает деньги на «сексе» с женщинами, включая «секс» по принуждению, также известный как изнасилование, нормализует положение женщин как класса, от представительниц которого можно получать секс и которых можно насиловать.

Мужчины к этому классу не относятся. И женщины, и мужчины размещаются в этой системе на свои места.

Мужчины усваивают, что входят в элиту, обладающую половой и экономической властью, и имеют в своём постоянном распоряжении низший класс секс-рабынь. Девочки и женщины усваивают, что, если они не добьются материального или финансового «успеха», их ждёт жесточайшее половое насилие и объективация, изнасилования или ещё более страшная судьба. При этом практически обязательным условием «успеха» для женщины является ублажение мужчины и труд на пользу патриархата, включающий брак и работу, а часто и то, и другое.

И порно-индустрия, и мировая торговля проституированными девочками и женщинами, которых похищают, берут в рабство и насилуют, приносят сверхприбыль и поддерживают экономическую власть мужчин. «Материальная ценность» женщин, взятых в рабство, вовлечённых проституцию и порнографию, со временем падает, несмотря на приобретаемый «опыт работы» и «трудовой стаж», которые представляют ценность в контексте другой работы. Это доказывает, что они не «работницы» в обычном и юридическом смысле, а жертвы глобальной, однако намеренно скрываемой эксплуатации.

Нормализация порнографии и проституции, которые предлагается воспринимать позитивно, — это ежедневное упражнение в искажении картины мира, которое приучает девочек и женщин воспринимать реальность с точки зрения не женщин, а мужчин.

Если взглянуть на эти явления с точки зрения женщин, то мы не увидим ни удовольствия, ни сексуальности. Мы увидим невыносимую боль и страх, экономическую и физическую зависимость, насилие, изнасилования, торговлю людинями, рабство, алкогольную и наркотическую зависимость, нежелательные беременности и ЗППП, убийства женщин.

Представление всего этого как элементов «секса», сексуальности и эротического удовольствия — это проявление мужецентричности и фаллоцентричности. Их едва ли разделяют как женщины, вовлечённые в проституцию, так и женщины, которым не нравится смотреть порно или участвовать в нём. Однако негативное восприятие порнографии и проституции не нормализуется никогда, как бы распространено, логично и естественно оно ни было.

Женщины, переживающие насилие в этих индустриях, и мужчины, осуществляющие это насилие, всегда остаются невидимыми. Никто не видит в этом вреда, и, соответственно, источника вреда, — там, где вред причиняют женщинам, а не мужчинам, он всегда остаётся невидимым.

Пенисо-вагинальное проникновение

В патриархате пенисо-вагинальное проникновение, или «половой акт», составляет обязательную базу и наиболее значимый аспект гетеросексуальности. Это относится и к женской сексуальности, хотя женщины веками говорят, что не предпочитают половой акт в сексе. Половой акт также несёт последствия, которые ложатся исключительно на женщин: это, например, вред в виде нежелательной беременности. Нормализация полового акта, а также нормализация и замалчивание его негативных последствий для девочек и женщин достигается с помощью всестороннего неявного нарратива. Конкретные пункты этого нарратива важны как в индивидуальном, так и в коллективном плане и подробно обсуждаются ниже.

Почему? Потому что пенисо-вагинальное проникновение и сосредоточенное на нём понимание секса поддерживает власть мужчин.

Половой акт и его последствия, которые затрагивают только женщин, приносят большой вред и страдания женщинам всего мира. Некоторые женщины действительно получают от полового акта удовольствие, но многие — нет. Несмотря на это половой акт всегда возникает на фоне институциональной и индивидуальной мизогинии и включает высокий риск физического и морального ущерба для женщин, которые более уязвимы к передаче ЗППП через пенисо-вагинальное проникновение, чем мужчины, а также несут индивидуальный риск нежелательной беременности и тяжесть принятия решения о её прерывании.

Половой акт — вредоносная культурная практика, которая приносит женщинам вред, а мужчинам выгоду: женщины, вынужденные тратить время, силы и деньги на преодоление последствий полового акта, часто исключаются из общественной сферы, и таким образом все возможности и ресурсы, а также право их распределения, достаются мужчинам.

Вред последствий полового акта для женщин очевиден. Даже сегодня каждый год около пятисот тысяч женщин в мире погибают из-за осложнений при беременности и родах (прим. М.: даже если мы отойдем от темы беременностей, половой акт с мужчинами грозит женщинам заражениями ЗППП и другими инфекциями, болью, повреждением вагинальных мышц и т.д. Мужчины способны насиловать женщин буквально до крови и трещин, называя это любовью). Ещё больше женщин получают серьёзные заболевания и травмы и всю жизнь страдают от акушерской фистулы и последующего недержания мочи и кала. Из-за этого они подвергаются общественному остракизму; их бросают мужья и родные. Все эти страдания женщин, все до одного являются последствием пенисо-вагинального проникновения, включая обязательное пенисо-вагинальное проникновение и изнасилования.

Учитывая, что практически все случаи изнасилования включают пенисо-вагинальное проникновение, его нормализация служит и нормализации изнасилования: считается, что пенис и должен проникать в вагину, и не так важно, при каких условиях это происходит. Принуждение к пенисо-вагинальному проникновению, его репродуктивные последствия и политический контекст в условиях патриархата обычно игнорируют.

Кроме того, половой акт считается основным, необходимым или даже обязательным элементом женского удовольствия. Это противоречит фактам действительности и  условиям достижения женщинами оргазма, а, кроме того, обусловлено стремлением продавать средства и решения по снижению вреда полового акта в странах «первого мира», — то есть гормональные и прочие контрацептивы, — которые не только могут быть вредны сами по себе, но ещё и не имеют стопроцентной эффективности.

Называть половой акт «сексом» и приравнивать его к женскому и даже мужскому удовольствию значит не просто ошибаться, но намеренно и успешно нормализовывать женское подчинение и страдание, а также укреплять индивидуальную и коллективную власть мужчин.

Пенисо-вагинальное проникновение, его вред и риски затрагивали и затрагивают всех женщин мира во все времена; оно является основной причиной страдания женщин, их политического и социального положения; понижая статус женщин, мужчины в свою очередь укрепляют своё политическое и социальное положение. Из всего этого следует, что пенисо-вагинальное проникновение следует с полным основанием считать основой патриархата.

Ещё один критически важный факт в дискурсе политики секса: половой акт, в отличие от аполитичного «секса» и его ложно-оптимистического (а также умышленно искажённого) восприятия некоторыми либералками и феминистками, остаётся политическим актом и политическим институтом, поддерживающим власть мужчин.

Это очевидно: «большая тройка» патриархальных институтов, то есть медицина, религия и закон, начинают контролировать жизни и тела женщин с момента зачатия. При этом они не распространяют тотальный контроль на мужские тела и жизни. Прямая взаимная и причинно-следственная связь между половым актом и формальным, институциональным и часто государственным контролем над женщинами очевидна и неслучайна, и она открыто поддерживает мужскую власть.

При этом политический смысл полового акта становится предметом обсуждения только в радикальном феминизме; его ещё только предстоит устранить. Даже когда будут открыты множественные выгоды полового акта для мужчин и намеренно созданная связь между половым актом и институциональным патриархальным контролем, а также названа цель полового акта — причинение вреда женщинам и укрепление мужской власти, — едва ли этот вред получится устранить в условиях патриархата; мужчинам невыгодно будет что-то менять. Хотя радикальные феминистки и политические активистки десятилетиями критически анализируют явление полового акта, любая, кто продолжает сомневаться в его правомерности, подвергается остракизму и маргинализации, а её многолетний труд полностью стирается.

Нарратив, строящийся на пенисо-вагинальном проникновении, состоит из шести элементов, описанных ниже. Все они служат нормализации полового акта, отделению его исторического и политического контекста и сокрытию очевидных и реальных негативных последствий, которые он несёт для женщин — даже для современных женщин «первого мира», имеющих доступ к средствам контрацепции и абортам.

Нарратив пенисо-вагинального проникновения и все его элементы фактически прямо ведут женщин в патриархальную мясорубку. Женщины буквально «спят в одной постели с врагом» и страдают от последствий, которые затрагивают только их и могут быть причинены только мужчиной. Женщина, попавшая в эту ловушку, стараниями патриархата практически не имеет возможности выбраться.

Стремление найти мужчину

Иными словами, гетеронормативность или принудительная гетеросексуальность. Этот элемент нормализует пенисо-вагинальное проникновение как суть сексуальной жизни, потому что конечной целью женщины является брак или долгосрочное партнёрство с мужчиной, а в нём пенисо-вагинальное проникновение должно быть обязательным условием формирования и сохранения отношений.

Гетеронормативность (а также гомо- и лесбофобия) — это по сути нормализация пенисо-вагинального полового акта, его вреда для женщин и подчинения женщин мужчинам.

Конечной целью, которую представляют в позитивном ключе и подают как важнейшую составляющую успеха женщины, на самом деле (и исторически) является уничтожение женщины. Когда женщина успешно «находит мужчину», преимущественно женский мир, в котором она воспитывалась (включая родственниц и подруг, если ей повезло их иметь), заменяется на мир мужецентричный, требующий постоянно ублажать мужчину и соответствовать требованиям патриархального института брака.

При цели «найти мужчину» безбрачие и лесбийство даже не рассматриваются как вариант; так называемая «женская сексуальность» становится фаллоцентричной, несмотря на то, что пенисо-вагинальное проникновение несёт риски для женщины, и не принимая во внимание, хочет ли его женщина и получает ли от него удовольствие. Дружеские и родственные связи отходят на второй план по сравнению с романтическими гетеро-отношениями и не приветствуются в семейном доме.

Сюда также относится:

• гетеронормативность, лесбофобия, понятие женственности;
• в целом необходимость угодить мужчине;
• отстранённость мужчины в отношениях;
• трата сил и времени на попытки «изменить» мужчину и превратить его в нечто приличное;
• отношения мужей-кукусиков и недостойных мужчин с женщинами, которые намного ответственнее их вкладываются в отношения и партнёрство;
• отношения мужчин одновременно с несколькими женщинами или наоборот;
• стандарты красоты, включающие определённую одежду и «уход за собой»;
• соперничество за внимание мужчин;
• подготовка к браку (прим. М.: подготовкой к браку я также могу назвать культуру гетеросексуальной «романтики» и гетеросексуальных «романтических отношений», которые созданы, чтобы удерживать женщину в отношениях с мужчиной до брака, рисуя ей идеализированную картинку реальности. Для лесбийских отношений имеет место гетеронормативность, т.е. попытка кальки с гетеросексуальных отношений в выстраивании межличностных отношений с другой женщиной).

Нормализация преувеличенного или притворного женского удовольствия

Этот элемент нормализует сосредоточение сексуальности вокруг пенисо-вагинального проникновения, отождествляя его с женской сексуальностью и удовольствием в сексе, хотя на самом деле многим женщинам пенисо-вагинальное проникновение не доставляет никакого удовольствия.

Удовольствие женщины от пенисо-вагинального проникновения принимается за удовольствие-нетто, то есть итоговое удовольствие за вычетом рисков для женщины. На деле же никто не анализирует пенисо-вагинальное проникновение с точки зрения реальной целесообразности в смысле выгоды и рисков; эти риски либо не признаются вовсе, либо не получают хоть сколько-нибудь справедливой оценки.

Возьмём как пример изображение «секса» и сексуальности в медиа. Нанятые актрисы, исполняя свои рабочие обязанности, успешно играют возбуждение и удовольствие от пенисо-вагинального проникновения и изображают получаемые от него оргазмы.

Учитывая бесконечные медиа-нарративы, сосредоточенные на пенисо-вагинальном проникновении, в которых женщины в буквальном смысле изображают (актёрской игрой) удовольствие от проникновения, а также то, что в порнографии присутствует та же самая актёрская игра, думаю, мы все слышали или видели тысячи, если не сотни тысяч примеров того, что женщины изображают крайнее — или хоть какое-то — удовольствие от пенисо-вагинального проникновения.

Смысл этого в нормализации преувеличенного или притворного удовольствия женщины от секса, построенного на пенисо-вагинальном проникновении. Женщины должны притворяться — это считается нормой.

Если же пенисо-вагинальное проникновение в реальной жизни не соответствует сформированным представлениям женщины о том, что оно должно составлять основу женского удовольствия, такой опыт, напротив, не нормализуется. При этом нежеланный, не доставляющий удовольствия или даже болезненный половой акт — часть общего опыта женщин как класса, что подтверждается миллионами и миллиардами примеров женщин всех эпох и континентов. Иногда пенисо-вагинальное проникновение просто не настолько приятно, особенно учитывая связанные с ним риски. Но если опираться на то, как половой акт представлен в медиа и в порнографии, так и не подумаешь.

Сюда также относится:

• медиа и развлекательные ресурсы, в которых участвуют актрисы и актёры;
• порнография и про-порнографические взгляды;
• симулирование удовольствия и оргазма;
• обсуждение разных поз в сексе и способов увеличить привлекательность пенисо-вагинального проникновения для женщины;
• мнение, что с женщинами, которым пенисо-вагинальное проникновение не доставляет удовольствия, «что-то не так»;
• менсплейнинг и давление служанок патриархата на эту тему;
• представление не слишком приятного или болезненного полового акта как отклонения от нормы;
• «экстремальный» секс, несущий высокие риски для женщин, но обещающий якобы такую же высокую степень удовлетворения;
• преувеличенное и показное эротическое удовольствие женщины вне полового взаимодействия (к примеру, в контексте еды);
• половая агрессия в сторону женщин.

Нормализация стресса и боли, связанных с репродуктивными функциями

Этот элемент нормализует сосредоточение сексуальности вокруг пенисо-вагинального проникновения через:

1. Нормализацию и замалчивание репродуктивного вреда, которому подвергаются женщины (это травматическая привязанность вследствие полового акта, нежеланная беременность, боль и стресс, вызываемые применением методов контрацепции);
2. Замалчивание того факта, что этот репродуктивный вред не существовал бы, если бы пенисо-вагинальное проникновение не приравнивалось к сексу, если бы половой акт происходил только при желании женщины забеременеть, если бы секс без цели беременности, а только ради удовольствия, не включал в себя пенисо-вагинальное проникновение.

На самом деле понимание секса как пенисо-вагинального проникновения — это социальный конструкт. Проникновение и, соответственно, его вред для женщин, не являются ни естественными, ни неизбежными. Вред, который женщинам приносит пенисо-вагинальное проникновение, замалчивается, и половой акт предстаёт как приятное секуальное взаимодействие или же как способ сбросить стресс без всяких эмоциональных или физических последствий. Но это его мужское восприятие. Для женщины на протяжении всего детородного периода жизни пенисо-вагинальное проникновение, не несущее ни тревог, ни рисков, ни вреда, остаётся иллюзией. Эта иллюзия нормализована, однако она не имеет с реальностью ничего общего.

Сюда также относятся:

• неловкие разговоры про секс, средства контрацепции, приём гормональных контрацептивов;
• задержки менструации, страх беременности и необходимость делать тесты на беременность;
• инфекции мочеполовой системы и ЗППП;
• взаимодействие женщин на почве вышеприведённых тем;
• нежеланные или неожиданные беременности, выкидыши и аборты;
• сомнения в том, кто отец ребёнки;
• спровоцированная нежелательная беременность в любовных отношениях;
• многодетность, осложняющая уход за детинями;
• зачатие в период менопаузы;
• перевязка труб, необратимые или болезненные процедуры стерилизации или предупреждения беременности;
• представление всей связанной с этим тревоги и боли как нормы и неизбежности;
• сокрытие фактов, связанных с беременностью и репродуктивным здоровьем (к примеру, стремление не озвучивать мужчине факт предполагаемой беременности, «пока сама не будешь точно уверена», чтобы «не тревожить его раньше времени»).

Трагедия «случайной беременности» также нормализована. Вред, который она приносит женщинам, замалчивается, подаётся как неотвратимый и неизбежный; однако всё выставляется так, будто именно парни и мужчины очень переживают о возможной незапланированной беременности партнёрши. Напротив, гораздо чаще можно наблюдать, что мужчины воспринимают нежеланную беременность партнёрши как повод для гордости: «А я ого-го! Самец!». Смысл тот же самый — нормализовать стресс и боль, связанные с женскими репродуктивными функциями, выставить их ерундой или вообще вывернуть всё наизнанку и подать их как нечто положительное, чем они далеко не являются.

Патологизация менструации

Этот элемент нормализует сосредоточение сексуальности вокруг пенисо-вагинального проникновения тем, что паталогизирует небеременный женский организм и нормализует беременный не глядя на то, желанная это беременность или нет, и несмотря на все риски, которые она несёт. Это нормализует и замалчивает вред пенисо-вагинального проникновения для женщин, представляя его в позитивном ключе, и нормализует пенисо-вагинальное проникновение само по себе, ведь единственное «средство от менструации» — это беременность, а, значит, половой акт.

Беременность окружена множеством предрассудков, однако никто не сомневается, что в беременности и рождении детинь и лежит смысл женской жизни: мужчины контролируют репродуктивную сферу жизни женщины через принудительное пенисо-вагинальное проникновение и изнасилования и требуют, чтобы женщины рожали.

Вот в чём контраст между патологизацией менструации и медикализацией беременности: беременность медикализируется и воспринимается как клиническое состояние, требующее медицинского вмешательства со стороны мужчин, но никто никогда не говорит, что, может быть, женщин не нужно оплодотворять, что беременность несёт риски для здоровья женщины (даже если в редких случаях это не так), и что женщины живут вовсе не за этим.

Некоторым женщинам говорят, что в беременности они «прекрасны» и «просто светятся» — то есть беременность и есть смысл жизни женщин, даже тех, кто рожает слишком много детей (при этом их ставят вровень с животными и говорят, что они «плодятся»). Сравним общепринятый образ «прекрасной» беременной женщины со стереотипным образом женщины менструирующей — и женщина с менструацией покажется ужасной и страшной.

Патологизация женщин старшего возраста и менопаузы; фетишизация молодых женщин

Этот элемент нормализует сосредоточение сексуальности вокруг пенисо-вагинального проникновения тем же, что и предыдущий, касающийся патологизации менструации. Он нормализует только один женский организм — тот, которому можно причинить репродуктивный вред и беременность посредством принудительного пенисо-вагинального проникновения и изнасилования. Уязвимость к репродуктивному вреду, причиняемому пенисом, подаётся как плюс, делая этот вред невидимым.

Патологизация женщин старшего возраста и женщин, которые не способны забеременеть, ясно даёт понять: «нормальные» и «здоровые» женщины должны быть фертильны, и состояние фертильности предпочитается гораздо более, чем другие. Как следствие, нормализуется и беременность (без оглядки на условия, риски и желание женщины), и «необходимость» в применении средств контрацепции в попытке избежать неизбежного (неизбежного именно в контексте сексуальности, сосредоточенной вокруг пенисо-вагинального проникновения, однако этот контекст замалчивается).

Часто симптомы менопаузы, похожие на предменструальный синдром (перепады настроения и прочее) преувеличиваются, а изменения влагалища, происходящие при менопаузе, игнорируются; про женщин далеко за шестьдесят могут говорить, что те «ведут активную половую жизнь», то есть участвуют в половом акте с мужчиной. На деле же, если пенисо-вагинальные проникновения и правда происходят, организм женщины после менопаузы патологизируется; женщине назначают местную и общую гормонотерапию в стремлении «не допустить старения» тканей вульвы и влагалища, чтобы проникновение не причиняло им вреда.

Такая патологизация и медикализация нормальных возрастных особенностей женского организма считается нормой и замалчивается, и пенисо-вагинальное проникновение, как следствие, должно продолжаться в течение всей жизни женщины. Иначе виновата женщина, что она какая-то ненормальная; при этом пенисо-вагинальное проникновение принимается за абсолютную норму.

Сюда также относятся:

• шутки про злую тёщу;
• косметические пластические операции и «омолаживающие» процедуры;
• ностальгия по юности.

Изнасилования и культура изнасилований

Этот элемент нормализует сосредоточение сексуальности вокруг пенисо-вагинального проникновения, поскольку нормализация изнасилований нормализует проникновение пениса в вагину при любых условиях и обстоятельствах, и даже в таких очевидно бесчеловечных контекстах как рабство и торговля людинями.

Неважно, нормализует или критикует изнасилование общественная дискуссия, в результате «обычное» пенисо-вагинальное проникновение в любом случае предстаёт как норма. Если изнасилования оправдывают, то проникновение нормализуется в любых условиях; если критикуют, то на фоне изнасилования пенисо-вагинальное проникновение выглядит безобидно.

В понятие пенисо-вагинального проникновения входит любое проникновение пениса во влагалище при любых условиях, включая изнасилование; понятие пенисо-вагинального проникновения необходимо для понимания и определения почти любого случая изнасилования, поскольку «изнасилование» — это практически всегда факт полового насилия мужчин над женщинами путём проникновения пениса во влагалище. В иных случаях подобное намеренно травмирующее проникновение, которое совершается без согласия другой стороны, строится по модели изнасилования во влагалище: проникновение и толчки частями тела или посторонними предметами, взаимодействие с отверстиями тела, мужское удовлетворение и эякуляция.

Проблема в том, что по сути изнасилование и пенисо-вагинальное проникновение — это одно и то же, к примеру:

• «нормальное» пенисо-вагинальное проникновение часто происходит по принуждению или в условиях, способствующих принуждению;
• и пенисо-вагинальное проникновение, и изнасилование политизированы и политически эффективны и являются актом угнетения именно женщин;
• изнасилование и пенисо-вагинальное проникновение — единственные источники нежелательной беременности;
• и изнасилование, и пенисо-вагинальное проникновение — известные причины и источники травматической привязанности, заражений и боли.

Сюда также относятся:

• алкоголь и наркотики, влияющие на факт дееспособности в риторике «согласия»;
• любое насилие, включая необходимость для женщины изыскивать способы избежать мужской злости и агрессии;
• женская одежда, ограничивающая движения, неудобная обувь и аксессуары;
• психиатрия и гинекология;
• проституция и порнография;
• мужское непреложное право на пенисо-вагинальное проникновение;
• любое злоупотребление силой и властью;
• беспорядочные связи с женщинами, обман женщин;
• оправдания изнасилований, включая менсплейнинг;
• представления изнасилования лишь как вопроса согласия;
• возмущение по поводу «ложных обвинений в изнасиловании» и стремление одинаково прислушиваться к словам обеих сторон несмотря на обстоятельства;
• шутки о «сбежавшей невесте»;
• галантность;
• похищения и «загадочные исчезновения» в поп-культуре;
• «искусство пикапа» и пикаперы;
• сексуализация (прим. М.: превращение в половые объекты) подросток и несовершеннолетних девочек.

Порнификация девочек; инфантилизация женщин

В патриархате юные девочки подвергаются сексуализации, а взрослым женщинам вменяется в обязанность быть похожими на юных сексуализированных девочек. Для пенисо-вагинального проникновения нижней границы возраста девочек нет; взрослые женщины, имеющие сексуальный опыт и обладающие полной психологической и юридической дееспособностью, чтобы дать осознанное согласие на половой акт, относительно непривлекательны, но могут стать более привлекательными, если будут выглядеть как девочки, что скроет их жизненный опыт и дееспособность. Оба примера являются иллюстрациями изнасилования девочек мальчиками и мужчинами.

Почему? Потому что порнификация девочек и инфантилизация женщин — а также изнасилования маленьких девочек — поддерживают власть мужчин.

Изнасилование девочек — самый мощный инструмент груминга, то есть принуждения юных неопытных девочек принимать фаллоцентричный секс и проникновение в любых обстоятельствах и контекстах и быть готовыми испытывать от него боль ещё до того, как они сами повзрослеют, получат опыт и поймут, что для них самих является «сексуальным» (то если доставляет сексуальное удовольствие).

Девочки, пережившие изнасилование, часто во взрослом возрасте ведут «беспорядочную половую жизнь» и убегают из дома, а потом попадают в сексуализированное рабство, торговлю людинями, оказываются вовлечёнными в проституцию и производство порнографии.

Сохранение класса женщин, переживших насилие, в сознании которых сексуализированное насилие и боль, включая болезненный половой акт, считаются нормальными и ожидаемыми, играет на руку мужчинам, которые затем могут покупать и насиловать экономически зависимых женщин или пользоваться бесплатным обслуживанием мужецентричной сексуальности от женщин, ведущих «беспорядочную половую жизнь».

Главенство традиционной семьи

В патриархате традиционная семья превозносится над всеми остальными видами сожительства и семейных отношений. Замужество и рождение детинь изображаются как самое главное женское счастье, идущее на пользу здоровью женщины и служащее её творческой реализации. Образ «счастливой домохозяйки» подаётся как норма, хотя на деле это практически оксюморон.

Почему? Потому что традиционная семья поддерживает власть мужчин.

Гетеросексуальное партнёрство, включая брак — место реализации если не всей системы угнетения женщин по половому признаку, то уж точно бóльшей её части.

Традиционная семья, дом и частная жизнь являются местом сексуализированного, домашнего и репродуктивного рабства девочек и женщин; в семье женщина оказывается отдалена от других женщин, дальних родственниц и подруг; в семье быть хорошей партнёршей для женщины значит угождать мужчине, поддерживать «погоду в доме» и хорошие отношения. Принимая во внимание, что мужчинам в основном угождают ситуации порнографического и абьюзивного характера и эксплуатация женщин, обязанность «угождать мужчине» для женщин чрезвычайно опасна во всех смыслах; однако риски насилия в традиционных семейных отношениях всегда остаются за кадром. На деле же именно дома, в семье происходит большинство изнасилований и другого насилия в адрес как девочек, так и женщин. Именно в семье экономическая зависимость женщины, которая часто усугубляется с рождением детинь, гарантирует половую доступность женщины мужчине. Именно в семье реализуется установка, что пенисо-вагинальное проникновение позволяет сохранить отношения, неважно, хочет ли женщина столкнуться с его репродуктивными последствиями. А принудительное пенисо-вагинальное проникновение, как мы уже поняли, является изнасилованием.

Домашнее хозяйство также является сферой немыслимой эксплуатации; женщины уделяют домашнему труду тысячи часов ежегодно, не получая за него оплаты, и чем больше они преданы семье, тем глубже увязают в зависимости и бедности. В то же время мужчинам женский домашний труд играет на руку; без него они не достигли бы, да и не могли бы достигнуть успеха в жизни за рамками семьи.

Ещё женщины часто выполняют за мужчин задачи, которые прямо относятся к их оплачиваемому труду и карьере: например помогают писать (или пишут за мужчин) художественные произведения, или же подают творческие идеи, которые мужчины затем присваивают, а женщины не получают ни признания авторства, ни денег.

Мужчины как индивидуумы и как класс добиваются всё большего успеха, который считается значимым — то есть успеха во внешней, общественной сфере, — строя империи за счёт женщин и их труда. При этом они не спешат разделить с женщинами власть ни индивидуально, ни коллективно, впоследствии злоупотребляя этой властью в отношении самих этих женщин.

Подмена понятий

В патриархате мы часто сталкиваемся с подменой понятий. Похожую подмену понятий можно найти в известной антиутопии Оруэлла «1984» — в книге власти намеренно искажают реальность, изменяя язык и распространяя очевидно ложную политпропаганду. Вспомним хотя бы три лозунга их правящей политической партии: «Война — это мир», «Свобода — это рабство», «Незнание — сила». Как и другие инструменты угнетения, упомянутые в книге, подмена понятий — реально существующий и действенный политический механизм.

Оруэлл описал применение и эффект подмены понятий в контексте общетоталитарного режима, а Мэри Дейли пошла дальше и продемонстрировала, как подмена понятий используется и какие приносит плоды в контексте патриархального угнетения класса женщин.

Почему? Потому что подмена понятий поддерживает власть мужчин.

Мэри Дейли описала, как с помощью подмены понятий мужчины и мужецентричные институты формируют ложную реальность, не имеющую никакого отношения к настоящей. Это делается в случаях, когда настоящая реальность может подрывать власть мужчин, либо когда выворот правды на 180 градусов может послужить укреплению их власти.

Вот примеры подмены понятий: «секс помогает снимать стресс» и «все женщины — шлюхи».

Если разобраться, то «секс», под которым подразумевается пенисо-вагинальное проникновение, на деле только обостряет стресс у женщин, и это именно мужчины ведут беспорядочную половую жизнь и не сталкиваются с социальными или физиологическими ограничениями касательно секса с проникновением. Подмена понятий, касающаяся непосредственно пенисо-вагинального проникновения, представляет вред как пользу, объект — как субъект, а пассивную сторону — как активную. Так становится невозможно понять, кому именно что приносит пользу или причиняет вред, и распознать схемы, благодаря которым мужчины за счёт женщин получают доступ к половому акту.

К категории явной подмены понятий можно отнести и некоторые двойные стандарты: к примеру, когда репрессивные и жёсткие государственные меры по «предотвращению распространения заболеваний» направляются исключительно на проституированных женщин, но вовсе не на мужчин-покупателей (см. работу Шейлы Джеффрис, «Старая дева и её враги» (The Spinster and her Enemies), глава 1). При этом мысль о том, что проституированные женщины являются главными носительницами и распространительницами зараз, сама по себе является подменой понятий, потому что чаще всего это мужчины-покупатели заражают проституированных женщин, а не наоборот, а сами эти мужчины заражаются из-за проникающего секса с другими мужчинами.

Таким образом, подмена понятий в патриархате создаёт предлог, который оправдывает контроль мужчин над женщинами; при этом такой предлог является безосновательным и не служит никакой иной оправданной непатриархальной цели.

Поддержка патриархальных институтов (медицина, религия, закон)

Кейт Миллетт в революционной работе «Политика пола» (1969 г.) выдвинула теорию, согласно которой биологический пол является статусной категорией и наделён политическим аспектом (см. главу 2).

Она отметила, что существование патриархата становится очевидным, стоит только обратить внимание, что все общественные институты и институты власти (в том числе армия, промышленность, технологии, образование, наука, политика, финансы и полиция, наделённая правом применения силовых методов) полностью находятся в руках мужчин. Мужчины как индивидуумы обладают разной степенью власти по сравнению друг с другом, однако мужчины как класс обладают властью над женщинами как классом, и все общественные институты созданы с целью наделить мужчин как класс, выделенный по признаку пола, властью и поддерживать эту власть.

Миллетт подчеркнула, что в демократических системах женщины либо вообще не обладают властью, либо представлены в системах власти в таких ничтожных количествах, которые не дотягивают даже до символической репрезентации.

Теория Кейт Миллетт о политике пола и институциональной власти мужчин актуальна и сегодня. Институциональная власть сосредоточена в руках мужчин, и чисто символическая репрезентация женщин находит отражение и в медиа. Действительно, представить мир с иной расстановкой сил очень сложно. Любая такая попытка воспринимается как образчик фантастики и критическое отклонение от реальной жизни, в которой царит патриархат.

Почему? Потому что поддержка патриархальных институтов укрепляет власть мужчин.

Власть мужчин институционализирована; мужчины используют власть для своей выгоды, а женщинам остаётся смиряться и подстраиваться. Патриархальные институты издеваются над женщинами, эксплуатируют женщин, преступно игнорируют женщин, — потому что они созданы мужчинами, чтобы приносить пользу мужчинам за счёт женщин.

Ярче всего взаимодействие мужецентричных институтов для поддержания мужской индивидуальной и коллективной власти наблюдается в медицине, религии и законе. Во всех них есть специальные установки и инструменты контроля, которые навязываются исключительно женщинам и женскому телу в момент зачатия, но при этом ничего подобного, что институционально навязывалось бы мужчинам, нет. И, поскольку мужчины имеют власть оплодотворять женщин путём принудительного пенисо-вагинального проникновения и изнасилований, они открывают двери вышеупомянутого институционального патриархального контроля над женщинами.

Это, разумеется, неслучайно. Сама жизнь женщины ставится на кон; женщина оказывается вынуждена изображать благодарность за крохи, брошенные с мужского стола — когда они немного ослабляют хватку, — но ничто не защищает её от риска, что даже эти крохи у неё заберут.

И, конечно, сфера науки тоже является патриархальным институтом. Поэтому сложно найти научно-образовательное учреждение, которое бы не продвигало патриархальные установки в принципе и конкретно в религии, медицине и особенно в законе. Система ценностей патриархата повторяет и воспроизводит сама себя через систему образования и научного знания, в которых патриархальная парадигма всегда, но предательски незримо занимает центральную роль.

Женщина как вещь

В патриархате женщин объективируют, то есть расчеловечивают, низводят до статуса вещи, предмета, который существует только затем, чтобы приносить пользу мужчине, делать его жизнь легче и приятнее и служить его интересам.

Мужчины используют женщин как настоящие вещи — так же, как тостер или щётку. Тостер полезен любителю хрустящего хлеба, а женщина полезна мужчине, который любит пенисо-вагинальное проникновение, которому нравится жить в чистом доме, которому удобно иметь личную секретаршу, организаторшу и аниматоршу, мать и воспитательницу его наследников.

Если тостер ломается, начинает пережигать хлеб или иначе не выполняет цели, для которой он был создан и приобретён, никому не жалко будет выбросить его, а взамен купить новый. Так и многие мужчины относятся к женщинам, которые заботятся о них и об их комфорте иногда на протяжении десятков лет.

Женщину, которая перестала «нормально работать», отправляют к психиатру или к гинекологу так же, как вещь отдают в мастерскую, чтобы проверить, можно ли её починить, и если да, то как скоро. Чтобы вернуть женщин в рабочее состояние и полезный патриархату строй, их «чинят»: лекарствами, процедурами, операциями… однако если женщина уже ни на что не годится (а решают это мужчины, определяя её роль), её выбрасывают как ненужный хлам.

Почему? Потому что восприятие женщины как вещи поддерживает власть мужчин.

В патриархате женщины низведены до предметов и существуют только затем, чтобы служить мужчинам, интересам мужчин и власти мужчин.

Женщины добросовестно служат мужчинам: сюда входит неоплачиваемое сексуализированное, домашнее, репродуктивное обслуживание, более дешёвая «женская работа» в сфере труда, а также сексуализированная и домашняя эксплуатация (торговля людинями, сексуализированное и домашнее рабство, проституция, порнография).

Труд женщины позволяет мужчине больше времени, внимания и сил уделять оплачиваемой работе и карьере и таким образом укреплять индивидуальное экономическое положение и превосходство. Женщина же, проводя всё больше времени в заботе о его детинях и доме, и всё меньше — на работе, теряет экономическую власть.

Мужчины постоянно крадут творческие идеи женщин и приписывают себе все заслуги: вспомним женщин, написавших книги, которые мужчины потом присвоили себе, или мужчин, которые использовали своих жён как бесплатных консультанток в деле, которое укрепит положение мужчины в обществе, за рамками семьи.

Труд и силы женщин постоянно отчуждаются на пользу патриархату и мужчинам и исчерпываются до дна. У женщин не остаётся сил на то, чтобы формировать собственную культуру, помогать подруга подруге или хотя бы самим себе.

Во всём мире мужчины используют женщин до последнего: женщин в прямом смысле насилуют до смерти, женщины переживают нежелательные беременности, от которых могут умереть (и умирают около 550 тысяч женщин в мире в год); жизнь и рабский труд в постоянных мучениях и стрессе, в жестоких условиях патриархата в целом и мужчин в отдельности приводят к болезням и доводят женщин до самоубийств.

Есть ещё один факт, который говорит сам за себя: внутреннее ощущение собственной ценности и перспективы заработка женщин, которых используют как вещи на пользу мужчине и власти мужчин, со временем падают, хотя они приобретают опыт и стаж, значимые во всех других контекстах. Это доказывает, что женщины — не работницы в обычном или юридическом смысле, а жертвы эксплуатации как в семье, так и в других корыстных сферах, таких как модельный бизнес, шоу-бизнес, проституция и порнография.

Женская культура; позитивные образы

В реальном мире и в его отражениях в медиа по-настоящему женоцентричных и дружелюбных к женщинам образов попросту не существует. Признавать или изображать женскую реальность, позволять нам прямо называть источник патриархального вреда или представлять лучшее будущее, в котором женщины свободны от полового, домашнего и репродуктивного рабства под властью мужчин — это против правил патриархата и, соответственно, системы патриархальной пропаганды.

Обнаружив в медиа вроде бы позитивный (или хотя бы нейтральный в отношении власти) образ, вернее всего будет спросить себя: «Как этот образ или посыл поддерживает мужские институты и мужскую власть?». Или, если проще, «Как это приносит пользу мужчинам?» — вопрос, который нужно задавать себе по поводу любых явлений в условиях патриархата. Если образ создан системой патриархальной пропаганды, ответ обязательно найдётся, и его следует изучить ещё глубже, пока не удастся увидеть за ним реальную цель патриархата.

Так, «позитивные образы» вероятнее всего найти в творчестве, блогах и комментариях женщин, которым изучение корня угнетения женщин мужчинами несёт больше пользы, чем вреда, и которые искренне заинтересованы в формировании женоцентричного образа будущего, в котором девочки и женщины будут поистине свободны.

Практики, которые я рассмотрела в этой книге, показывают, что западная культура не является более «прогрессивной» по сравнению с незападными культурами в контексте культурных требований к внешнему виду женщин. Механизмы принуждения, вероятно, менее жестоки, поскольку женщин обычно не избивают на улице или в семье за отказ от соблюдения требований. Однако по степени воздействия на здоровье и жизнь женщин западные практики вполне соответствуют критериям Организации Объединенных Наций для определения вредящих традиционных/культурных практик. Хотя определение этих практик как вредящих традиционных/культурных не дает немедленного решения проблемы, это могло бы помочь сбросить завесу мистификации, которая представляет просто как моду, заботу о здоровье или выбор то, что западные женщины должны делать со своими телами. Растущее понимание того, что эти западные практики являются одновременно культурно сконструированными и вредными, будет способствовать развитию культуры сопротивления.

Западные практики красоты отвечают первому и самому важному критерию вредящей традиционной/культурной практики — тому, согласно которому они должны наносить вред здоровью женщин и девочек. Нет сомнений, например, что практики пластической хирургии, которые становится все более жестокими, приводят к проблемам со здоровьем и смерти. Смерть Оливии Голдсмит, американской авторки романа, по мотивам которого был снят фильм «Клуб первых жен», показывает, что женщины не защищены богатством или социальными привилегиями от гибели при исполнении своей половой барщины (Kingston, 2004). Она перенесла сердечный приступ из-за плохой реакции на анестезию во время обыденной пластической операции по подтяжке кожи на шее. Американская социологиня Дебора А. Салливан (Deborah A. Sullivan, 2002) в своей книге об американском медицинском развитии пластической хирургии объясняет, что установить цифры смертности и травматизма трудно. Однако она описывает исследование, проведенное газетой «Sun-Sentinel» во Флориде на основе связанных с халатностью страховых взысканий, судебных исков, протоколов вскрытий и газетных публикаций, чтобы установить количество серьезных инцидентов со смертью и травмами от пластической хирургии только в этом штате (Sullivan, 2002). Они обнаружили, что за 26 месяцев до окончания периода исследования, в первой четверти 1999 года, было зарегистрировано 18 смертей. Не будет лишним сравнить эти показатели смертности и травматизма с теми, которые возникают в результате таких практик, как калечащие операции на женских половых органах.

В отличие от КЖПО, пластическая хирургия не является универсальной, но она становится все более распространенной и разнообразной в своих формах. В XXI веке пластическая хирургия стала настолько нормализованной, что занимавшее значительную часть эфира телешоу «Операция “Красота”» (Extreme Makeover) привлекло ещё большую аудиторию в прайм-тайм. В американской версии шоу людини соревнуются между собой в проведении как можно большего количества серьезных хирургических операций на своих телах, чтобы сделать свой внешний вид более приемлемым с культурной точки зрения (Moran and Walker, 2004). В настоящее время планируется выпуск австралийской версии. Есть также виды серьезного вреда и от других практик красоты, таких как пирсинг и разрезы, а также ношение обуви на высоком каблуке. Молоткообразная деформация пальцев, деформации больших пальцев, икроножные и пяточные травмы, безусловно, приносят ущерб. Вероятно, есть также и менее легко определяемый вред для психического здоровья, связанный с необходимостью выполнять повседневные косметические процедуры и носить сексуализирующую одежду на улице и на работе.

Западные практики красоты не только проистекают из подчинения женщин, но и, возможно, должны рассматриваться как наиболее наглядное доказательство этого подчинения. Деформации ног, например, свидетельствуют о грубой силе мужского господства. О том, что западные практики красоты служат интересам мужчин, можно судить по бесчисленным сайтам, на которых мужчины выкрикивают свои требования того, чтобы женщины были искалечены, и радуются половой стимуляции, которую это им приносит. Некоторые из этих практик являются по-новому дикими или даже новыми в своем роде, но они напоминают те практики, которые традиционно требовались от женщин во многих культурах и которые демонстрировали низкий статус женщин. Они отчетливо создают половое различие, которое является столь важной функцией вредящих культурных практик. Они оправдываются традицией, как, например, в популярной народной мудрости о том, что женщины всегда хотели быть красивыми, и что для мужчин естественно испытывать влечение к «красивым» женщинам. Вина накладывается на женщин, а роль мужчин в навязывании и требовании этих практик утаивается.

Однако есть существенное отличие в том, как вредящие практики красоты закрепляются в культуре и навязываются женщинам на Западе. Дело в том, что они превратились в крупную индустрию, которая приносит большие состояния транснациональным корпорациям и является значительной силой в глобальной экономике. Прибыльность этих практик для косметической, модной, рекламной, медицинской индустрий и индустрии проституции создает серьезное препятствие для способности женщин противостоять им и искоренить их. В этих индустриях, основанных на коммерциализации вредящих культурных практик, крутятся такие большие деньги, что они представляют собой мощную политическую силу, требующую продолжения страданий женщин. Индустрия пластической хирургии в США, например, оценивается примерно в 8 миллиардов долларов в год (Church et al., 2003). Хотя в незападных культурах вредящие практики навязываются семьями и общинами, они обычно не являются основой огромных и чрезвычайно прибыльных индустрий. Возможно, поэтому их легче выявить, и проще бороться с ними. Образование может быть использовано для изменения отношения к ним в рамках кампании по их искоренению. На Западе эти индустрии имеют политическую и экономическую силу, и образования будет недостаточно. Вместо религии и семьи культурное пространство занимают мощные капиталистические индустрии.

Уверенная, ставшая популярной и приносящая все больше прибыли индустрия проституции — относительно новая игрокиня в бизнесе красоты. Но она уже имеет очень серьезные последствия в виде порнификации культуры и спроса на более дикие, насильственные и жестокие практики красоты. Международная индустрия проституции становится все более важным рыночным «сектором», и, по оценкам отчета Международной организации труда за 1998 год, ее объем составляет от 2 до 14 процентов экономики некоторых азиатских стран (Lim, 1998). Индустрии порнографии и проституции пересекаются с индустриями развлечений и рекламы, создавая образы женщин в одежде и позах, характерных для проституции, на рекламных щитах, в музыкальных клипах и популярных телевизионных программах, таких как «Секс в большом городе». Это культурное насыщение женщинами как секс-игрушками создает мощную силу, принуждающую женщин выполнять их половую барщину. Вызов брошен. Все больше и больше в том, что понимается как «красота», узнается образ проституции.

Предполагается, что на Западе женщины наделены властью, возможностями и выбором, немыслимыми еще поколение назад, однако эти же женщины скованы одеждой и обувью, искалечены хирургическими операциями так, как феминистское поколение 1970-х годов и представить себе не могло. Конечно, большая часть операций проводится именно на женщинах того поколения 1970-х, поскольку они обнаруживают, что половая барщина не знает возрастных границ. Больше не существует пенсионного возраста для этого тяжелого, неоплачиваемого труда.

Новая дикость практик красоты может быть следствием того, что мужчинам очень трудно приспособиться к изменениям в отношениях между полами, которые несут с собой новые возможности женщин. Проблемы мужчин в адаптации к большему уравниванию женщин очевидны на примере активизации индустрии проституции. Исследования секс-туризма показывают, что мужчины рассматривают свой половой доступ к явно неравноправным бесправным женщинам как компенсацию за доминирование, которое, по их мнению, они утратили над женщинами на Западе (O'Connell Davidson, 1995). Сайты компаний, предлагающих заказы невест по почте, предлагают западным мужчинам послушных и покорных женщин из таких стран, как Россия и Филиппины, в которых ужасающая бедность может принуждать к почтительному отношению. На Западе угрозы, с которыми сталкиваются мужчины для своего полного культурного, политического и экономического господства, могут быть компенсированы активизацией и усилением жестокости половой барщины, исполнение которой женщинам приходится демонстрировать на улицах и рабочих местах. Женщины могут иметь право ходить в общественных местах и право работать вне дома, но они должны демонстрировать свое почтение через дискомфорт и боль. Цена за это высока.

Чтобы создать культуру сопротивления, женщины должны не только признать вред, который наносит их здоровью и статусу практики красоты, но и быть готовыми отказаться от них. Есть веские причины, по которым даже некоторые феминистки ищут оправдания практикам красоты или стремятся преуменьшить их значение. Возможно, как и большинство женщин, они повседневно следили за тем, что едят, удаляли волосы с тела и лица, носили «женственную» одежду, как будто бы она была естественной, пользовались губной помадой в течение 30 или более лет. Простая известность «ритуалов» красоты может затруднять их идентификацию в качестве причин для беспокойства, несмотря на физические и психические страдания, которые они вызывают, и на все более серьезные формы, которые принимают эти практики, когда ботокс берет на себя задачи антивозрастных кремов, липосакция — утягивающего белья, а бразильская депиляция добавляется к бритью подмышек и ног.

Феминистка-философиня Сандра Бартки (1990) демонстрирует тонкое понимание того, почему женщинам в целом может быть трудно критиковать западные практики красоты. Она объясняет, что женщины попадают в зависимость от того, что она называет «комплексом моды и красоты», потому что он внушает им чувство собственной неполноценности, как «церковь в прежние времена», а затем «представляет себя как единственный инструмент, способный через искупление снять вину и стыд, которые он сам же и породил» (Bartky, 1990, стр. 41). Он предлагает «ритуалы ухода за телом», которые похожи на причащение. В результате женщины, настолько зацикленные на комплексе моды и красоты, видят в феминизме одновременно и угрозу «основополагающим источникам удовлетворения и самоуважения», и нападение на «те ритуалы, процедуры и институты, от которых зависят многие женщины, чтобы уменьшить чувство своей телесной неполноценности» (стр. 41).

Бартки объясняет, что феминистская критика косметических практик «угрожает женщинам определенной потерей навыков, чему людини обычно сопротивляются» (1990, стр. 77). Женщины тратят значительную часть времени и денег на то, чтобы учиться и практиковаться быть красивыми. Особенно если они чувствуют, что у них хорошо это удавалось, может быть трудно смириться с тем, что все это было напрасно, и эти навыки не имеют никакой ценности. Кроме того, женщины могут не захотеть «расставаться с вознаграждением за соблюдение правил», которое могло включать в себя мужское внимание (стр. 77). Феминизм может угрожать таким женщинам «десексуализацией, а то и откровенным уничтожением», если их понимание своей ценности для других и для самих себя было основано на практиках красоты (стр. 77). По словам Бартки, женщины могут утверждать, что макияж и все практики женственности — это их личный выбор, поскольку не существует очевидных институтов, требующих от женщин подчинения диктатам красоты. Таким образом, «производство женственности» может казаться «либо полностью добровольным, либо естественным» (1990, стр. 75). Это, по ее словам, приводит ко «лжи, в которой все согласны», что: «Макияж — это всего лишь искусная игра; первая пара туфель на высоком каблуке — это невинная часть взросления, а не современный эквивалент бинтования ног» (стр. 75). Однако Бартки старается объяснить, что отсутствие формальных санкций не означает, что женщины «вообще не подвергаются никаким санкциям». Женщины сталкиваются с «очень суровыми санкциями» в условиях мужского господства, то есть с «отказом в мужском покровительстве» (1990, стр. 76). Для гетеросексуальной женщины это может означать «потерю столь необходимой интимной близости», и как для гетеросексуальных женщин, так и для лесбиянок — «отказ в достаточном для жизненного благополучия заработке» (стр. 76). Это может означать, что она окажется изгоицей и не сможет вписаться в те важные социальные сети, через которые она себя определяла.

Работа Бартки возникла в результате мощного движения за освобождение женщин в 1970-х годах, когда женщины по всему западному миру собирались в группы, занимающиеся повышением сознательности, чтобы исследовать политику личной жизни, и в частности то, как западная культура красоты заставляла их ненавидеть свои тела и участвовать во вредящих ритуалах красоты. В 1973 году я отказалась от практик красоты в рамках этого движения, поддерживаемая силой тысяч лесбиянок и гетеросексуалок вокруг меня, которые также отказывались от них. Я перестала красить волосы в «золотистый соболь» и коротко остригла их. Я перестала использовать макияж. Я перестала носить высокие каблуки и, в конце концов, отказалась от юбок. Я перестала брить подмышки и ноги. Я не вернулась к этим практикам, несмотря на то, что политический климат изменился, и силы женского освободительного движения, способной поддерживать отказ от этих культурных требований, больше не было.

Политическая культура 1980-х и 1990-х годов была периодом расцвета вредительского капитализма. В поддержку этого правительство дерегулировало бизнес, уменьшало роль государства и говорило гражданкам, что они являются потребительницами, обладающими возможностью выбора, позволяющей им управлять своими жизнями. Популярные политические философии того времени в точности отражали эти идеи. Одной из них был либеральный феминизм от таких женщин, как Наоми Вульф, которая говорила женщинам, что они могут «выбирать» быть сильными (1993). Другой была версия, более модная в академических кругах — постмодернистский феминизм, который говорил женщинам, что они обладают свободой воли и могут быть наделены властью, опять же, по своему выбору (Davis, 1995). Сьюзан Бордо объясняет, что обе эти параллельные философии перекликаются с потребительской культурой того времени, как это иллюстрирует реклама Nike «Just Do It» (Bordo, 1997). Женщин упорно отговаривали от того, чтобы они обращали внимание на материальные силы, которые ограничивали их жизни. В то время женщины, скорее всего, говорили, что они наносят макияж «для себя» или «для других женщин». Считалось грубостью отметить, что они, возможно, используют практики красоты из-за того, что в культуре мужского господства они обязаны обслуживать интересы мужчин, а не свои собственные.

Но времена меняются. Как выразилась Сьюзан Бордо в 1997 году: «Свобода. Выбор. Автономия. Самость. Свобода воли. Это мощные слова в нашей культуре, боевые слова. Но это также слова, которые в опыте многих людинь становятся все более пустыми» (стр. 57). В XXI веке мощное движение против глобализации оспаривает идею о том, что гражданки получают реальную власть через потребительский «выбор», и выступает против власти транснациональных корпораций, наживающихся на угнетении и боли в различных формах, к которым можно отнести и индустрию красоты. Наступающая новая эра может предложить женщинам новые возможности для того, чтобы отказаться от практик красоты и найти в себе силы противостоять негативным последствиям, с которыми они могут столкнуться. Сьюзан Бордо говорит о способности женщин отвергать или принимать практики красоты следующее: «Действовать осознанно и ответственно означает понимать культуру, в которой мы живем, даже если она требует, чтобы мы не всегда были “ответственными”» (1997, стр. 51). «Красота и мизогиния» стремится помочь женщинам понять западную культуру красоты и создать условия для таких ответственных действий. Бордо призывает женщин к действию, говоря, что «кажущиеся незначительными жесты сопротивления культурным нормам могут наложить глубокий отпечаток на жизни окружающих» (1997, стр. 64). Она отмечает, что верно и обратное. Например, когда женщины побуждают своих дочерей посещать клиники похудения, этот жест «капитуляции» будет иметь негативные последствия. Женщинам будет легче выйти из-под власти западных практик красоты, когда возникнет новое поддерживающее феминистское движение, содействующее такому сопротивлению. Но даже без этого движения женщины могут отказаться от исполнения своей половой барщины. Чем больше женщины сопротивляются и чем дальше они продвигают это сопротивление, тем легче будет другим женщинам присоединиться к ним. Эти жесты сопротивления помогут создать мир за пределами практик красоты.

Однако противодействие практикам красоты должно быть не только обязанностью отдельных людинь. Конвенция ООН о Ликвидации всех Форм Дискриминации в Отношении Женщин (CEDAW; UN, 1979) требует от государств принятия мер по борьбе с культурными установками, которые лежат в основе вредящих культурных практик. Для борьбы с такими установками потребуется государственное регулирование или ликвидация мощных индустрий, которые играют столь значительную роль в их создании.

Это обязанность правительства регулировать деятельность медицинских работниц, поскольку очевидно, что саморегулирование не предотвращает эскалацию вреда от действий, которые хирургини (чаще всего пластической хирургией занимаются мужчины — прим. ред.) готовы выполнять. Как утверждает Дебора Салливан, те представительницы медицинской профессии, которые продвигают пластическую хирургию и получают от нее прибыль, руководствуются жадностью и возвращают медицину в XIX век, когда шарлатаны могли практиковать мошенничество и обман с серьезным риском для здоровья ради денежной выгоды (Sullivan, 2002). Медицинская профессия посредством пластических операций, проводимых в косметических целях или в целях, обычно называемых операцией по «смене пола», вовлечена в политическое/культурное регулирование. Выражение «смена пола» на самом деле хорошо отражает эту политическую цель. Тех, кто несчастливы в одной статусной категории, медикессы как агентки государства переводят в новую. В другом месте я утверждала, что по этой причине такую хирургию следует понимать как нарушение прав человеки (Jeffreys 1997a). Это политическая хирургия в таком же смысле, как лоботомия, проводившаяся на гомосексуалках в гомофобные 1950-е годы на Западе, которая была определена как операция с политически репрессивной целью. Хотя пластические операции по созданию искусственной девственной плевы, например, могут пониматься как политическое/культурное регулирование, проводимое для удовлетворения культурных требований униженного статуса женщин, политическая/культурная роль операций по установке грудных имплантатов или калечащих операций на половых губах, проводимых на западных женщинах, может показаться не столь очевидной, но стимул один и тот же.

Возможно, это связано с тем, что медицинская профессия может быть настолько эффективной служанкой мужского доминирования, что ее деятельность, скорее всего, избежит критического изучения и регулирования. Однако от медицинской профессии можно потребовать ограничить свою деятельность формированием и поддержанием здоровья, вместо того, чтобы расширять свою роль в качестве филиала комплекса моды и красоты. Регулирование, конечно же, приведет к обсуждению вопроса о том, необходимы ли некоторые пластические операции, чтобы облегчить душевную агонию, связанную с воображаемыми физическими недостатками. Такие обсуждения имели место в Нидерландах, где операция по установке грудных имплантатов разрешена за государственный счет, если это считается необходимым для психического здоровья (Davis, 1995). Проблема с признанием психического расстройства в качестве причины для хирургического вмешательства заключается в том, что медицинская профессия — это лишь один из элементов аппарата, который вызывает это расстройство в первую очередь. Само продвижение хирургических решений приводит к ожиданию того, что культурно осуждаемые физические черты должны быть удалены или изменены. Медицина одновременно и следует диктату культуры, как в случае с созданием искусственной девственной плевы или большой груди, и создает этот диктат. Когда степень ущерба, который готовы нанести хирургини, достигает стадии грудных имплантатов, лабиопластики, ампутации конечностей или операции по «смене пола», есть все основания ввести законодательство, чтобы остановить руку хирургини.

Есть еще одна область, в которой вмешательство государства могло бы противостоять установкам, лежащим в основе вредящих практик красоты. На протяжении всей этой книги я пыталась показать, что международная индустрия проституции, особенно в форме порнографии, была мощной движущей силой в производстве диких хирургических практик красоты в последние два десятилетия. Но она также породила вредящие модные и повседневные практики красоты. Нормализация порноиндустрии привела к тому, что мода стала требовать того, чтобы молодые женщины предоставляли мужчинам неоплачиваемое половое удовольствие в публичном пространстве, перенимая дресс-код проституции.

Существуют веские основания для запрета производства порнографии, которые выходят за рамки ее роли в создании практики красоты. Вред порнографии включает в себя опыт женщин и девочек, используемых в ее производстве; то есть введение мужских пенисов, пальцев, рук в их рты, вагины и анусы, на протяжении долгих часов, пока они эмоционально диссоциируются или принимают наркотики, чтобы выжить. Такая практика порнографии сама по себе является формой полового насилия (Jeffreys, 2003). Вред также включает в себя ущерб, нанесенный статусу всех женщин и возможности равных отношений между женщинами и мужчинами. Что касается красоты, то порноиндустрия и в целом вся международная индустрия проституции формируют современные культурные требования к тому, как должны выглядеть женские лица, грудь, тело, гениталии, одежда и обувь. Это имеет далеко идущие последствия для психического и физического здоровья женщин и для возможности достижения женского равенства. Государства, которые заботятся о равенстве женщин, могут выбрать регулирование и стремиться положить конец коммерческой половой эксплуатации женщин в порнографии и проституции. Швеция сделала это в отношении проституции, приняв в 1999 году закон, предусматривающий наказание за «покупку половых услуг» (Ekberg, 2004). Этот закон можно распространить и на порнографию.

Прекращение индустрии проституции, которого можно было бы добиться путем наказания за спрос со стороны мужчин, в значительной степени способствовало бы созданию культуры, в которой женщины могли бы процветать и иметь чувство собственного достоинства. Еще одним элементом в создании нынешней женской культуры самоповреждения на Западе является рекламная индустрия, которая опирается на сексизм, чтобы продавать женщинам множество вещей, включая косметические средства и практики. Феминистские теоретикессы, такие как Сьюзан Бордо (1993), указывают на силу этой индустрии в создании вреда для женщин. Для изменения культуры потребуется серьезная попытка регулирования рекламы со стороны государств, чтобы она не была самым мощным источником установок, о которых говорит Конвенция о ликвидации всех форм насилия в отношении женщин, тех, которые лежат в основе вредных культурных практик.

Как выглядел бы мир без вредящих практик красоты? В таком мире создание полового различия/почитания через внешность стало бы неактуальным. От женщин не требовалось бы выполнение половой барщины. Практики физического ухода, которые они осуществляли бы над своими телами, не были бы направлены на обслуживание половых интересов мужчин. Им не нужно было бы участвовать ни в одной из тех практик женственности, которые причиняют женщинам столько физической боли, расходов и затрат умственной и временной энергии. Депиляция и макияж стали бы ненужными. Женщины могли бы носить удобную обувь, подходящую для их деятельности: стоять, ходить, бежать на автобус. Если бы женщины решили носить юбки, то это было бы обусловлено их удобством и пригодностью для определенных видов деятельности, а не тем, что они были бы обязательными. По мере того как юбки будут носить все реже, все меньше девочек и женщин будут вынуждены тратить время, беспокоясь о том, как расположить ноги, когда они сидят, не увидит ли кто-нибудь их трусы, не будет ли их видно в ветреный день или при наклоне.

На самом деле в будущем за пределами вредящих практик красоты женщинам не пришлось бы так часто за день задумываться о том, что делает их одежда, например, не слишком ли сильно она открывает их грудь или не слишком ли слабо открывает пальцы их ног. Они могли бы смотреть по утрам в зеркало бегло, прежде чем выйти или выбежать из дома, не заботясь о том, кто на них смотрит и что видит. Все эти вещи в настоящее время являются привилегиями мужчин, но их могут получить и женщины. Не должно быть привилегией только мужчин — быть с открытым лицом (в оригинале использовано слово «barefaced», что можно перевести как «дерзкий» и как «с открытым лицом» в значении отсутствия макияжа — прим. ред), ходить обеими ступнями по земле, размахивая руками или засунув ладони во вместительные карманы, которые служат вместо сумок, и не прерываясь во время размышлений о прожитом дне на контролирующие комментарии, свист и пристальные взгляды мужчин. На самом деле некоторые женщины уже живут так, как будто у них есть эта свобода, и тем самым помогают создать ее для других. Слово «достоинство» часто используется во Всеобщей декларации прав человеки (ООН) и в международном сообществе по правам человеки. Стоит задуматься о том, что могло бы означать это слово, если бы его применяли к женской внешности, к одежде, обуви, волосам и лицам. Физические и моральные свободы, которые дает женщинам отказ от вредящих практик красоты, стоят того, чтобы за них бороться.

Устранение вредящих практик красоты требует переворота в культуре полового различия/почитания. Половое различие/почитание — это основа западной культуры, и представить себе мир за ее пределами довольно сложно. Мужское господство может не пережить публичной ликвидации признаков этого различия/почитания, потому что для мужского господства необходимо, чтобы подчиненный половой класс женщин был идентифицирован. Идентифицируемое половое различие также доставляет удовольствие мужчинам, как отмечал психолог Флюгель в 1930 году. Устранение обязательного требования того, чтобы женщины сексуализированно обслуживали мужчин в общественных местах, скорее всего, вызовет сильное недовольство и сопротивление. Мужчины потеряют нечто ценное, а женщины многое приобретут. Половые различия — это не биологическое, а культурное требование, призванное продемонстрировать и сохранить подчиненное положение женщин. Если мы хотим добиться серьезного улучшения положения женщин на Западе, то этот бастион мужского господства придется разрушить.

Линда Скотт — экономистка, социологиня и активистка за экономические права женщин, воплотившая и продолжающая воплощать множество проектов за поддержку женщин и девочек в странах Азии, Африки и Запада. В своих исследованиях Линда сотрудничала с тысячами женщин и девочек, а также с государственными чиновницами, корпоративными менеджерками, педагогинями, владелицами магазинов и медицинскими сестрами, чтобы помочь улучшить условия жизни женщин в развивающихся странах. Она работала с Procter & Gamble, Avon, CARE International, ЮНИСЕФ и многими местными НПО и компаниями над реализацией программ помощи женщинам и детиням в некоторых из беднейших регионов мира. Благодаря этой обширной работе Линда зарекомендовала себя как ведущая экспертка по женскому предпринимательству и расширению прав и возможностей на развивающихся рынках.

В первой главе, названной «Женская экономика», Линда Скотт закладывает основной тематический вектор книги, в общих чертах описывает масштабы и специфику проблемы — исключение женщин из экономики:

«Начавшийся в 2005 году и небывалый до того момента поток данных показывает следующее: в разных странах мира для экономического неравенства, связанного с женщинами, существует особый паттерн с характерными и одинаковыми везде механизмами. Барьеры на пути вовлечения женщин в экономику повсеместно не сводятся лишь к работе и зарплате, а охватывают также права собственности, капиталы, кредит и рынки. Экономические препоны вкупе с традиционными культурными ограничениями — такими как отсутствие свободы передвижения, уязвимость в репродуктивной сфере и постоянная угроза насилия — формируют уникальную для женщин теневую экономику, которую я называю «женской экономикой»

Линда также описывает влияние этой проблемы на ВВП стран, коротко проходится по причинам и последствиям экономической дискриминации женщин, а также активно указывает на те позитивные изменения, которых можно достичь расширением экономической представленностью женщин. В качестве подкрепления важности темы Скотт приводит много графиков и статистических данных, в чем, безусловно, большой плюс книги.

Вторая глава проводит читательницу за кулисы больших данных. Линда сообщает, что вне зависимости от развитости страны — что в Африке, что в США, — наблюдается склонность исключительно на количественной информации делать выводы, которые принижают женщин. Более того, в западных странах людини считают себя выше дискриминации, но многие элитные школы продолжают придерживаться закостенелого, не имеющего ничего общего с реальностью образа мышления. Например, о проведенном среди профессорок(ов) опросе по поводу гендерного нарратива, Линда пишет:

«Все мои собеседницы винили в первую очередь господствующую в школах систему убеждений, особенно ту, которую проповедуют финансисты. По их словам, основополагающая идея “крайне рыночной экономики”, как некоторые её называли, заключалась в том, что рынок совершенен, неумолим и лишен предвзятости и иррациональности. Что бы он ни порождал, каким бы несправедливым это ни казалось, результат верный. Всё, что нужно людиням, рынок дает автоматически. Всё, что он не дает, людиням иметь не следует. “Героические усилия” по изменению рынка обречены на провал. Большинство моих респонденток считали такие взгляды достойными презрения».

Линда также описывает обстановку в высших учебных заведениях Среднего Запада и США, настолько агрессивную и мизогинную, что женщины просто не выдерживают в ней. Мужчины не стесняются шутить про задницы и совокупления. Дальше по этому поводу авторка пишет:

«Некоторые женщины, получив постоянную должность, оказывались в атмосфере еще большего притеснения и неприязни как раз из-за того, что они выиграли битву. Перейти в другое место у многих из них не получалось: в научной среде это означает смену вуза, что почти всегда связано с переездом, а у многих были мужья с собственной работой. В результате они чувствовали себя на рабочем месте, где их не ценят, как в западне. Коллеги-мужчины это понимали, и подобное положение дел, казалось, только убеждало их сохранять ту же линию поведения [полную неуважения и сексуализированной агрессии] без страха быть наказанными».

«Таким образом, и в Африке, и в США первопричина, стоящая за числами, на самом деле связана не с женщинами, а с мужчинами, которые диктуют свою волю посредством институтов, где сами и доминируют, а также путем монопольного принятия решений и контроля над ресурсами. Исследование показало, что агрессивное мужское поведение продолжается до тех пор, пока оно вознаграждается. В бизнес-школах сотрудникам-агрессорам платят больше всех, и они требуют всеобщего почитания. Отцы в Африке благодаря продаже дочерей получают деньги и укрепляют свое положение среди других мужчин. Даже насильники имеют секс без последствий и самоутверждаются: такая “доблесть” придает им статус».

В третьей главе, «Под властью нужды», Линда концентрирует внимание на правах владения землей в развивающихся странах и принципах ее наследования, которые, разумеется, полностью исключают женщин:

«Те немногие женщины, которые все же владеют землей, имеют меньшие по размеру и не такие плодородные наделы, а также меньше возможностей их развивать, из-за чего выше вероятность потерять то, что имеешь. Сельское хозяйство — рискованный бизнес, и в случае катастрофы женщинам сложнее оправиться: у них меньше активов для реализации и меньше других способов заработка. Повышенная уязвимость отбивает охоту идти на риск, что в сфере финансов часто воспринимается как трусость. Финансисты не учитывают, что риски у женщин совсем другие, и их способность восстановиться куда скромнее».

Отсутствие капитала и возможности свободно им распоряжаться — не единственная проблема:

«Тяжелое сельскохозяйственное оборудование разработано под мужчин, поэтому женщинам, которые не могут им пользоваться, приходится нанимать рабочих. Те обычно не хотят работать на женщину и откладывают подобные заказы на конец сезона, что ведет к снижению урожаев. Из-за всех этих неблагоприятных факторов итоговое производство сельскохозяйственной продукции фермершами падает на целых двадцать-тридцать процентов. Наконец, плохой доступ к производительным ресурсам ставит их в невыгодное положение на рынках, где и без того есть много своих гендерных барьеров».

Линда описывает также и практику присваивания заслуг женщины мужчиной:

«Муж возьмет все, что посадила, вырастила, обработала и упаковала жена, продаст это на рынке, а деньги присвоит себе. Женщине он даст лишь на то, что ему кажется необходимым».

График, отнесенный к этим словам, изображает, что этапы производства кофе от выращивания кустов до перевозки на рынок выполняют от 70 до 90 процентов женщин, а получение денег от продажи зерен и то, кому принадлежит кофе, доступно лишь от 5 до 13 процентов женщин против 87-95 процентов мужчин соответственно.

«В обществе, где земля и деньги всецело находятся под контролем мужчин, женщины могут получить еду и кров только благодаря их защите и милости и из-за этого тотально от них зависимы и пугающе уязвимы. Судьба женщины и качество её жизни почти целиком определяется характером мужчины, за которого она вышла замуж, причем обычно не она его выбирала. Женщины — такие же людини, но их покупают и продают для брака, и это подрывает их права. Мужчины часто видят в жене вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению».

«В разных странах и культурах и в разные времена закономерностью является экономическая зависимость, которая ведет к ограничению свободы передвижения, риску быть лишенными пищи и крова и подвергнуться насилию, за которое никого не накажут».

В главе четыре, «Нелепые оправдания недопустимого отношения», Линда обозревает распространенные патриархальные аргументы против предоставления женщинам экономических возможностей и прав, хотя бы близких к мужским. В общем авторка рассматривает пять из них:

• «мужское доминирование естественно и необходимо»;
• «мужчина — это добытчик»;
• «женщинам природой предписано сидеть дома и заботиться о детях»;
• «мужчины выполняют более трудную, опасную и важную работу»;
• «мужское доминирование повсеместно и неизменно».

В процессе Линда замечает: «мужчины действительно ведут себя рискованно значительно чаще, чем женщины, однако их поиск опасности — необязательно позитивное качество. ... Если смотреть на картину в целом, нет смысла платить больше людям, которые рискуют по-глупому, и меньше тем, кто с большей вероятностью останется кормилицей». Далее Линда справедливо указывает: «Как и с охотой, дело не столько в неспособности женщин пахать, сколько в том, что никто не замечает, когда они этим занимаются. На протяжении многих веков им приходилось брать на себя этот труд каждый раз, когда умирал или терял трудоспособность муж или отец».

В заключении главы она пишет: «Мужское доминирование в человеческой истории — такое же всеобщее явление, как войны и болезни. Однако с конфликтами и инфекциями мы мириться не хотим, вот и к патриархату нужно подходить таким же образом. ... Мужское доминирование привело человечество на грань краха».

Пятую главу «По любви, не ради денег» Линда начинает точной фразой: «Женщина не может владеть имуществом, потому что она сама имущество».

Авторка развивает исторический экскурс на правовое и экономическое положение женщин в древности до нашей эры, рассказывая, как видоизменялись формы подчинения женщин в периоды господства разных общественных укладов. В любой момент истории, как бы ни менялись культурные и политические устройства общества, женщины оставались в экономической зависимости и подвергались риску насилия со стороны мужчин, которым были подчинены. По окончании этого обзора Линда заключает:

«Подчиненное положение женщин в экономике начинается с того, что мужчины силой принуждали их к сексу под видом торговли, — и в сущности, с сексуализированного рабства. Во всех несправедливых экономических порядках, которые я изучила, за женским выбором стоит страх перед агрессией со стороны мужчин, даже если это только предчувствие возможной агрессии, на которую намекает гнев партнера-мужчины».

Я хочу напомнить, что насилие, совершаемое мужчинами над женщинами посредством полового акта, не имеет ничего общего с сексом и называться так не должно.

Следующая, шестая, глава носит название «Побег с кухни». В ней Линда Скотт описывает взаимоотношения между браком или его отсутствием, а также культурными обычаями, и правами женщин как рабочих. Авторка вновь связывает возможность для женщины работать за деньги с экономическим развитием страны, которое, однако, сдерживается патриархальными представлениями о роли женщины и ее принадлежности мужчинам. Однако и это не всё. И в Западных странах, и в Южной Азии, мужчины всегда предпринимали все возможные способы удержать женщин на самом низу иерархии:

«Женщины упоминали, что у них есть обязанности по дому, и не хотели показаться неумелыми. Обратите внимание, что им приходилось работать по десять часов шесть дней в неделю и после этого все равно выполнять домашнюю работу, пока муж отдыхает. Если женщина беременела, ее увольняли, а после возвращения на рабочее место заставляли “начинать заново” и карабкаться наверх с нижней ступеньки».

«Временный характер женского труда, а также недостаток карьерного роста поддерживались стереотипами: считалось, что незамужние женщины не имеют мотивации делать больше необходимого минимума, так как связывают свое будущее с другим местом. Очевидно, что такой человеке никто не поручит сложных, серьезных, ответственных задач, поэтому женская работа была не просто «временной» и требующей лишь “общих” навыков, но еще и “простой” и “несерьезной”».

Что интересно, в этой главе Линда также описывает противодействие домохозяек женскому освободительному движению во второй половине двадцатого века и связывает его с, по мнению этих женщин, покушением феминисток на зависимость жён:

«Для самых молодых вторая волна в значительной степени была бунтом против образа сидящей дома мамы. ... поскольку движение было сосредоточено на правах трудящихся и объявляло о разрыве с послевоенными семейными идеалами, неработающие женщины почувствовали себя отвергнутыми и пришли к убеждению, что эта борьба подрывает семью и брак».

От поверхностного упоминания штрафа за материнство в предыдущих главах, в седьмой главе — «Карающее материнство» — Скотт переходит непосредственно к этой теме. В этой главе авторка устанавливает связь между данными о демографическом кризисе по всему миру, спровоцированным мерами по сокращению темпов рождаемости, и отсутствием каких-либо жизнеспособных мер по поддержке материнства, а также с барьерами в трудовом и экономическом секторах, установленными для матерей:

«Стоимость жизни в богатых странах ... слишком высока и не позволяет новоиспеченным родительницам полагаться на доход лишь одной из них. Мать не может не работать, и тем не менее работающих матерей «штрафуют» и подвергают остракизму работодатели. Государство либо игнорирует их потребности, либо ставит им палки в колеса устаревшими правилами. Коллеги враждебно относятся к декретному отпуску и другим родительским льготам. Непредсказуемый график превращает каждый день в рекламу средств от изжоги. ... Перед лицом угрозы бедности, депрессии, стигматизации и вечного стресса молодые женщины всё реже делают выбор в пользу детинь».

В конце главы Линда нехитрыми расчетами заключает:

«... доступный и качественный уход за детинями окупает себя сам. ...увеличение налоговой выручки, полученной благодаря работающим матерям, хватит на обеспечение ухода за детинями в любом случае. Женщины сейчас платят значительную долю налогов, собираемых правительством США. Считать важную для них услугу расточительством неприемлемо».

В восьмой главе Линда Скотт возвращается к рассмотрению аргументов против включения женщин в экономику. Главу «Мозговеды» она посвящает, наверное, самому излюбленному сексистскому мифу о врожденной разнице между женским и мужским мозгом. Авторка рассматривает историю исследований о попытках доказать или опровергнуть заложенность неполноценности женщины в биологии мозга. В частности, она отмечает, что многие обнаруженные учеными «гендерные различия» оказываются тривиальными, но ради публики их преподносят как «статистически значимые»:

«Если нанести на график оценки за речевые навыки у девочек и мальчиков, получается два множества, которые накладываются друг на друга настолько, что показать различия между ними получится только самым тонким карандашом. Тем не менее люди игнорируют колоссальное сходство между девочками и мальчиками и раздувают крохотные различия между ними».

На самом деле, последние социологические исследования показывают, что девочки не просто не отличаются от мальчиков, но часто их превосходят во всём, что касается обучения. Однако, когда по статистике образованности женщины начинают обгонять мужчин, поднимается возмущение о том, что такая система образования дискриминирует мальчиков. Однако большее присутствие женщин в колледжах и вузах имеет не совсем уж позитивную причину:

«Настоящее объяснение более низкого числа юношей в колледже заключается в том, что им просто не нужно подтверждать свой уровень так, как женщинам, чтобы занять ту же должность. Исследование ста двадцати двух миллионов профессиональных профилей в североамериканских странах показало, что инжеренкам по программному обеспечению требовалась степень магистрки там, где мужчине было достаточно степени бакалавра. Мужчины быстрее делали карьеру, больше зарабатывали и монополизировали руководящие должности, даже если были менее образованы».

Таким образом, не имеет значения, насколько хорошо женщины встраиваются в текущую систему — они всегда останутся в проигрыше. Когда к процессу образования, построенный мужчинами для мужчин, адаптируются женщины и начинают в нем догонять или превосходить мужчин, оказывается, что это на самом деле не предоставляет им никакого значимого преимущества. Выгодоприобретателями как были, так и остаются мужчины, сколь долго эта взаимосвязанная господствующая структура патриархата будет оставаться на своем месте.

В девятой главе «Провал равной оплаты труда» Линда описывает историю законопроектов в Великобритании, США и ЕС в целом, которые были направлены на установление гендерного равенства в оплате труда, и их беспрецедентную фиктивность. Их составители-мужчины заботились скорее о том, как не обидеть мужскую часть населения мерами по улучшению правового положения женщин.

Линда вновь напоминает в этой главе, какой громадный ущерб экономике наносит разрыв в оплате труда. Это не только деньги, которые теряют сами женщины, и которые они соответственно не могут потратить, но и деньги, потерянные из-за ухудшения производительности. И до сих пор даже после скандала 2018 года правительства противятся реальным реформам. Линда пишет, что одна рассерженная женщина заявила The Guardian:

«Мы пытаемся что-то изменить, но рычаги власти в руках мужчин. Ждать, что угнетатели сами изменят систему — это как просить индеек голосовать за Рождество».

«В 2010 году Европейская комиссия выпустила ... отчет, где были проанализированы возможные механизмы реформы. Они пришли к выводу, что прежде всего нужно снять ответственность за применение законов о гендерном равенстве с плеч самих женщин. Надзор и правоприменение необходимо возложить на государственные органы — в принципе, так уже выявляют и преследуют уклонение от налогов, банковское мошенничество и нарушения техники безопасности. Нужно ввести правила и требования к отчетности, создать учреждения, которые будут следить за их соблюдением, назначить людинь, которые будут периодически оценивать конкретные организации, ввести штрафные санкции. Жалобы должны рассматривать специальные органы, а профсоюзы следует обязать получать одобрение коллективных договоров».

В десятой главе «Рождество на восемьдесят процентов» Линда Скотт высказывает интересную идею для борьбы женщин с игнорированием наших требований к экономике. Она описывает гипотетическую ситуацию, когда женщины ежегодно сокращают расходы на двадцать процентов на такие глобальные праздники, как Рождество, китайский Новый год, Пасху и так далее — это был бы ад для корпораций:

«Ни один из этих праздников не состоялся бы, если бы не женщины. Они производят и покупают все необходимое. Они же целиком контролируют расходы. Такая акция — верный успех.

Потребление — это область экономики, которую нечасто замечают и не слишком ценят как экономистки, так и феминистки. Но именно решения о покупке, которые влияют на потребление, приводят в движение экономику и аналогичным образом влияют на решения об инвестициях. Никто не имеет больше власти над выбором покупок, чем женщины. В Западной Европе и Северной Америке они контролируют до семидесяти пяти процентов потребительских расходов. ... Это единственный элемент экономической жизни, где женская экономика правит бал. Так почему же эта мощь тратится впустую?

Я думаю, дело в том, что женское движение давно купилось на производствоцентричное видение экономики. Согласно этому ориентированному на мужчин подходу, делать вещи важно, а покупать — нет, потому что этим занимаются девочки. Мы упускаем из виду власть покупательниц над экономикой — и женщины обрели ее лишь недавно».

По процессу исследованию способности женщин влиять на принятие бытовых решений о покупках в Уганде, Скотт отметила:

«Та или тот, кто уполномочены решать, что купить для дома, своим выбором дает ход одним привычкам и не поощряет другие, одним членкам семьи предоставляет то, что им нужно для развития и рушит мечты других. Она или он вольны отложить деньги на образование детинь или пропить их в пивной».

Потребление — это важнейшая часть экономической, правовой и социальной обеспеченности, оно же может быть влиятельным способом организованной борьба за права женщин, чем забастовки и другие традиционные акции, которые с большей вероятностью плохо отразятся на самих работницах. Кроме того, отмечает Скотт:

«Покупки человека делает в одиночестве, поэтому меньше шансов быть замеченной или столкнуться с местью».

В одиннадцатой главе «Травля в мире денег» авторка обращает внимание на то, как женщин не допускают до возможности владеть деньгами и быть причастными к «высокой» экономике в принципе. В том числе, что меры, принимаемые в разные моменты с целью привлечь женскую аудиторию, но при этом не обижая мужскую, действуют с ровно обратным эффектом:

«Гендерно нейтральные программы в итоге приносят пользу именно мужчинам, так как игнорируют особые неблагоприятные условия, в которых находятся женщины. ...

Банки часто применяют такую стратегию: продукты, которые должны быть привлекательны именно для женщин, преподносятся в нейтральной форме под тем предлогом, что нельзя оскорблять их клиентов-мужчин. ... этот аргумент ... выставляет их традиционную клиентуру в очень невыгодном свете».

Линда также проливает свет на то, как во всех финансовых центрах женщинам не доступно пользование услугами банков наравне с мужчинами из-за особых принятых ритуалов общения кредитных специалистов-мужчин с клиентами-мужчинами. Это могут быть караоке-пьянка в Чжэцяне, танцы со стриптизом в Лондоне и Нью-Йорке, баня в Восточной Европе:

«Какой бы ни была специфика, сексуализированно двусмысленный и опасный ритуал, который отгораживает женщин от денежной системы, присутствует всегда. Учитывая такое отношение и практику, не стоит удивляться, что предложения, разработанные “специально для женщин”, но доступные клиенткам обоего пола, как правило, не влияют на доступ женщин к финансированию. Какими бы ни были намерения, из-за предвзятой практики мужчинам легче воспользоваться этими услугами».

В двенадцатой главе «В своих руках» Линда концентрируется на теме инвестирования, спонсирования и возможностей развития женского предпринимательства. Она описывает, с какими сложностями сталкиваются разные женщины в попытке развить свой бизнес и получить финансирование и насколько сексистской является эта сфера. Как авторка уже продемонстрировала на десятках других областях экономики, мужчины держатся за свои предрассудки, привилегии и эго, как бы это ни вредило глобальному экономическому развитию.

«И дело вовсе не в том, что венчурные капиталисты не знают о своей предвзятости. Они просто ничего не делают чтобы хоть что-нибудь изменить, несмотря на то что их предрассудки приводят к плохим результатам».

Как обычно, Линда предлагает подход внедрения большего числа женщин во все отрасли для повышения их доступности и подружелюбности для других участниц экономики:

«Я надеюсь, что движение за экономические права и возможности женщин привлечет внимание инвесторок и приведет к созданию женского инвестиционного сообщества, которое будет поддерживать разумную основу для развития, обеспечиваемого женщинами. В случае успеха это также поможет создать больше рабочих мест, где женщины будут равными, и положительно скажется на наших сообществах».

Тринадцатую главу «Выйти на глобальный рынок» авторка начинает с описания того, какие попытки предпринимали и предпринимают женщины в стремлении занять место в глобальной экономической системе. Она раскрывает специфику, которая присуща именно женщинам-производительницам в виду нашего продолжительного угнетенного положения — и если жительницы развитых государств имеют один набор возможностей, то женское население стран развивающихся не имеет и половины от него. Традиционные меры, которые могли бы быть приняты для решения подобных вопросов экономической поддержки просто бессмысленны без учета этих деталей.

«Международная политика, которая одобряет только бизнес, имеющий капитал для современного производства, по сути, исключает из торговли бедных женщин и отдает ее в руки мужчин, которые уже контролируют богатство».

В конце главы Линда переключается на рассмотрение критики Декларации о правах женщин 2017 года, призванной актуализировать гуманитарную и глобальную экономическую повестку.

«”Прогрессивные” наблюдательницы считают, что надо противиться любым мерам помощи женщинам до тех пор, пока не будет решена целая уйма мировых проблем, — или до тех пор, пока мировой порядок не сгорит дотла и на его месте не вырастет что-то другое».

«Современные критикессы часто относятся к капитализму так, как будто это единственная форма патриархата, которая когда-либо существовала на планете. Они отрицают, что женщины долго и страшно страдали от бесконечного множества разновидностей и воплощений этой единой силы. С их точки зрения, не было патриархата палеолита, патриархата собирательниц, земледельческого патриархата, патриархата кочевниц, патриархата воинов и сельскохозяйственного патриархата. Разумеется, социалистического, коммунистического и советского патриархата не бывает тем более.

Сторонницы этой позиции не признают, что женщины — жертвы уникального набора ограничений, из-за которого они не могут на равных участвовать в экономике любого типа. На самом деле, это косвенно подразумевает, что проблемы женщин нужно отложить в сторону, не бороться с их исключением из экономики и позволить им мучиться до тех пор, пока не настанет идеальный мир.

... Можно ждать нового мирового порядка, в котором все проблемы исчезнут ... А можно сделать женские вопросы приоритетом именно сейчас».

Наконец, в заключительной четырнадцатой главе «Путь к искуплению» Линда Скотт подводит итог своему повествованию, вновь обличая системность и всеобщность женского угнетения и мужской монополии на ресурсы. Авторка утверждает, что несмотря на мужскую ярость и противодействие, мы должны выстоять и проломить путь к становлению женской экономики, и это выгодно ВСЕМ. Я бы хотела привести всю эту короткую главу цитатой, но ограничусь самым ёмким ее абзацем:

«Неблагоприятное положение женщин, настаивают экономисты, наверняка стало результатом самоотбора. Эти мужчины пытаются нас убедить, что женщины во всех странах мира, во все времена, во всех отраслях, во всех профессиях и во всех сферах мировой экономики либо принимают одни и те же вредные для себя решения, либо им всегда не хватает какого угодно качества, необходимого для успеха. Однако женская экономика восходит к трагической истории, а не к миллионам отдельных женщин, которые совершают одинаковые ошибки или имеют одни и те же недостатки.

Если взглянуть на неблагоприятные обстоятельства, которые неуклонно мешают женщинам во всем мире, становится очевиден паттерн структурного неравенства, вызванный не тысячами случайным проявлений женской иррациональности, а целенаправленным исключением. Эти черты характерны для древнейшей и крупнейшей непривилегированной группы людинь. Давайте вместе постараемся ... построить мир процветания».

Большое спасибо, что дочитали!

Рекомендую саму книгу к прочтению, в обзоре опущены многие интересные и важные моменты, поскольку это все-таки не пересказ (я очень старалась в него не скатываться). Вывод простой: капитализм — зло, но если мы будет бултыхаться в одной только идее далекой призрачной революции, не предпринимая шагов по выгрызанию своих прав уже сейчас, мы так и замкнемся на одном месте, пока миллионы женщин продолжают страдать. И это не столько адаптация к системе, сколько создание себе условий для продуктивного стачивания основ патриархального строя.

Почему женщины находятся в неблагоприятном положении по сравнению с мужчинами? Сократилось ли это неравенство в последние годы? Как увеличение занятости женщин влияет на другие сферы жизни женщин, если таковые имеются? Остались ли в прошлом двойные стандарты в половой сфере? Являются ли современные формы «женственности» такими же ограничивающими, как и в прошлом? Полезно ли говорить о «женственности» так, как если бы у нее была одна форма? Является ли увеличение числа разводов признаком независимости женщин или бегства мужчин от семейных обязанностей?

Целью этой книги является, во-первых, всесторонний обзор различных способов объяснения подчиненного положения женщин в современном обществе и, во-вторых, аргументация причин недавних изменений.

Ответы на поставленные выше вопросы можно найти с четырех различных точек зрения: марксистский феминизм, радикальный феминизм, либерализм и теория дуальных систем. В этой книге будет проведено сравнение и оценка различных концепций с точки зрения теоретических и эмпирических данных. Другие дискуссии, которые пересекают эти границы, будут рассмотрены, когда они станут особенно важными, например, новый интерес к постструктурализму и критика эссенциализма. Теоретические дискуссии составляют суть книги, но современные эмпирические данные о природе гендерного неравенства используются для того, чтобы оказать помощь в их оценке.

Вторая цель книги — обосновать особый подход к анализу недавних изменений в гендерных отношениях. В ней будет задан вопрос об относительной важности различных сторон угнетения женщин и о том, как это меняется с течением времени и у разных социальных групп. В заключение я приведу аргументы в пользу нового подхода к теории патриархата.

Шесть основных глав будут посвящены различным вопросам: оплачиваемой работе, домашнему хозяйству, культуре, сексуальности, насилию и государству. В каждой из них в первой части будут рассмотрены существующие дискуссии; во второй будут рассмотрены последние события.

По ходу книги я буду доказывать, что концепция "патриархата" незаменима для анализа гендерного неравенства, и выдвигать теорию о том, как ее составляющие элементы формулируются в современной Британии. Критикессы этой концепции утверждали, что она неизбежно требует эссенциалистского, внеисторического анализа, который нечувствителен к разнообразию опыта женщин разных культур, классов и этнических групп (например, Barrett, 1980; Rowbotham, 1981). Я буду утверждать, что эти критические замечания неуместны и относятся лишь к нескольким наиболее грубым ранним отчетам. Напротив, концепция и теория патриархата необходимы для того, чтобы охватить глубину, распространенность и взаимосвязь различных аспектов подчиненности женщин, и могут быть разработаны таким образом, чтобы учитывать различные формы гендерного неравенства во времени, классе и этнической группе.

Анализ патриархата, представленный в этой книге, наиболее применим к современным западным обществам и их недавней истории, в частности к Великобритании. Поскольку я утверждаю, что патриархат может принимать различные формы, было бы неуместно предполагать, что эта модель обязательно применима в других странах, хотя это и возможно.

Книга построена на стыке двух вопросов: в каждой главе рассматриваются природа и значение гендерного неравенства в различных сферах, а также сравниваются различные точки зрения на эту область. В этой вводной главе будут рассмотрены различные точки зрения и некоторые ключевые дискуссии. В заключении приводится аргумент об относительной значимости различных причин угнетения женщин посредством исторического анализа меняющихся форм патриархата.

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ

В Великобритании классическая дискуссия в рамках феминистского анализа велась между радикальным феминизмом и марксистским феминизмом; в США — между радикальным феминизмом и либеральным феминизмом (Митчелл, 1971; Эйзенштейн, З. Р., 1981). Совсем недавно была предпринята попытка синтезировать марксистско-феминистский и радикально-феминистский анализ в рамках теории дуальных систем. В этой книге я рассмотрю все четыре феминистские точки зрения и их подтипы. Я начну с простого изложения основных теоретических особенностей различных точек зрения и основных объектов, на которых они сосредоточены. Эти довольно грубые идеалистические типы будут рассмотрены более подробно в последующих главах.

Хотя большая часть интересных работ по гендерному неравенству была проведена в рамках феминистских взглядов, иногда это является реакцией на ортодоксию "мужского потока". Поэтому полезно рассказать о них, чтобы понять не только ошибочность традиционных взглядов в социальных науках, но и форму альтернативных феминистских аргументов. Таким образом, я расскажу о функционализме и классовом анализе и их ошибках.

Радикальный феминизм

Радикальный феминизм отличается своим анализом гендерного неравенства, в котором мужчины как группа доминируют над женщинами как группой и являются основными бенефициарами подчинения женщин. Эта система господства, называемая патриархатом, не является производной от какой-либо другой системы социального неравенства; например, она не является побочным продуктом капитализма. Радикальные авторки по-разному рассматривают связь патриархата с классовым неравенством и расизмом.

Авторки-радикальные феминистки вводят в социальную науку ряд вопросов, которые обычно не рассматривались как часть анализа социального неравенства. Даже личные аспекты жизни рассматриваются как часть этого, на что указывает лозунг «личное — это политическое». Вопрос о том, кто делает работу по дому или кто кого перебивает в разговоре, рассматривается как часть системы мужского доминирования.

Между радикальными феминистками существуют разногласия по поводу основы мужского превосходства, но часто считается, что это связано с присвоением женской сексуальности и тел, в то время как в некоторых источниках насилие со стороны мужчин рассматривается как первопричина (например, Браунмиллер, 1976; Файрстоун, 1974; Рич, 1980). Считается, что сексуальная практика в обществе строится на основе мужских представлений о желании, а не женских. Кроме того, сексуальность рассматривается как основное средство господства мужчин над женщинами, с помощью которого мужчины навязывают женщинам свое представление о женственности. Гетеросексуальность является социально закрепленной в современном обществе и определяет многие другие аспекты гендерных отношений. Насилие со стороны мужчин в отношении женщин рассматривается как часть системы контроля над женщинами, в отличие от общепринятого мнения, согласно которому изнасилования и побои являются единичными случаями, вызванными психологическими проблемами у некоторых мужчин.

Основные проблемы, которые критикессы поднимают в связи с радикальным феминизмом, — это тенденция к эссенциализму, к неявному или явному биологическому редукционизму и к ложному универсализму, который не может понять исторических изменений или в достаточной степени учитывать различия между женщинами по этническому и классовому признаку. Этот вопрос будет подробно рассмотрен в рамках рассмотрения мнения Файерстоун о воспроизводстве в главе, посвященной домашнему хозяйству.

Марксистский феминизм

Марксистский феминистский анализ отличается от радикального феминизма прежде всего тем, что рассматривает гендерное неравенство как порождение капитализма, а не как независимую патриархальную систему. Господство мужчин над женщинами является побочным продуктом господства капитала над рабочей силой. Классовые отношения и экономическая эксплуатация одного класса другим являются центральными чертами социальной структуры, и они определяют природу гендерных отношений.

Марксистские феминистки также по-разному относятся к притеснению женщин. Часто именно семья рассматривается в качестве основы, как следствие потребности в капитале для домашнего труда женщин (см., например, Secombe, 1974). Другие сосредотачиваются скорее на идеологическом, чем на материальном уровне.

Считается, что семья приносит пользу капиталу, предоставляя дешевые средства для повседневного ухода за работниками, такие как питание и чистая одежда, а также для воспитания следующего поколения работников. Это дешево, потому что женщины-домохозяйки делают это бесплатно, получая лишь содержание от своих мужей. Таким образом, капитал извлекает выгоду из неравного разделения труда по половому признаку в семье.

Другие марксистские феминистки выступали за менее экономичный анализ как капитализма, так и гендерных отношений (например, Barrett, 1980). Считается, что гендерные отношения в значительной степени определяются дискурсами о мужественности и женственности, которые не сводимы непосредственно к экономическим отношениям капитала

Некоторые марксистские феминистки придерживаются материалистического анализа классовых отношений и сочетают его с анализом гендерных отношений с точки зрения идеологии и культуры.

Основная проблема, поднятая критикессами марксистского феминизма, заключается в том, что он слишком узко ориентирован на капитализм, будучи неспособным справиться с гендерным равенством в докапиталистических и посткапиталистических обществах, и что он неправильно сводит гендерное неравенство к капитализму, вместо того чтобы признавать независимость гендерной динамики.

Либерализм

Либерализм отличается от обоих вышеперечисленных подходов тем, что не анализирует подчиненное положение женщин с точки зрения таких всеобъемлющих социальных структур, а скорее рассматривает это как совокупность многочисленных мелких лишений.

Хотя не существует единой причины, по которой женщины находятся в неблагоприятном положении, существуют два основных направления анализа. Во-первых, отказ в равном доступе к образованию и занятости для женщин часто является серьезной проблемой (например, Кантер, 1977). Неблагоприятное положение женщин связано с конкретными деталями предрассудков в отношении женщин. Это часто сочетается со второй темой — сексистскими установками, которые способствуют сохранению сложившейся ситуации, и эти установки анализируются как традиционные и не отвечающие последним изменениям в реальных гендерных отношениях.

Такой подход часто приводит к проведению эмпирических исследований гендерных отношений, которые предоставляют важную информацию, которую можно анализировать различными способами. Они содержат обширную документацию о жизни женщин. Например, некоторые из крупных обследований занятости женщин и домашнего разделения труда можно отнести к этой категории (Martin and Roberts, 1984; Pahl, R. E., 1984).

Либеральный феминизм часто подвергается критике за его неспособность разобраться с глубоко укоренившимся гендерным неравенством и взаимосвязью между его различными формами, например, систематически не рассматриваются происхождение или причины сохранения патриархальных взглядов. Короче говоря, отсутствие учета общей социальной структуры гендерного неравенства приводит к ряду частичных объяснений.

Этим не исчерпываются формы феминистской аргументации. Например, предпринимаются попытки как объединить различные формы феминистского анализа, так и объединить феминистский анализ с другими основными направлениями.

Теория дуальных систем

Теория дуальных систем — это синтез марксистской и радикальной феминистской теорий. Вместо того, чтобы фокусироваться исключительно на капитализме или патриархате, эта точка зрения доказывает, что обе системы присутствуют и важны в структурировании современных гендерных отношений. Современное гендерное неравенство анализируется как результат структур капиталистического и патриархального или капиталистическо-патриархально-ориентированного общества.

Существующая теория дуальных систем рассматривает взаимосвязь патриархата и капитализма по-разному. Они различаются, например, в том, рассматривают ли они патриархат и капитализм как объединенные в одну систему капиталистического патриархата, как это делает Зилла Р. Эйзенштейн (1981), или же они концептуализируются как две аналитически различные, хотя и эмпирически взаимодействующие системы, как это делает Хартманн (1979). Эйзенштейн (1981) считает, что эти две системы настолько тесно взаимосвязаны и симбиотичны, что стали единым целым. Патриархат обеспечивает систему контроля, законности и порядка, в то время как капитализм обеспечивает экономическую систему в погоне за прибылью. Изменения в одной части этой капиталистически-патриархальной системы вызовут изменения в другой ее части, например, когда увеличение оплачиваемого труда женщин, вызванное экспансией капитализма, вызовет необходимость политических перемен в результате растущих противоречий в положении женщин, которые являются как домохозяйками, так и наемными работницами.

Другие авторки разделяют эти системы аналитически (Хартманн, 1979; Mitchell, 1975). Сами эти авторки различаются в своем подходе к разделению патриархата и капитализма. Некоторые относят разные уровни социальной формации к разным системам, в то время как другие этого не делают. Например, Митчелл (1975) рассматривает гендер в терминах разделения между двумя системами, в которых экономический уровень определяется капиталистическими отношениями, а уровень бессознательного — законами патриархата. Именно для того, чтобы раскрыть последнее, она приступает к переоценке работ Фрейда. Она спасает фрейдовскую концепцию бессознательного от яростной критики его сексистской интерпретации женской сексуальности и желаний, чтобы доказать важность уровня бессознательного для понимания сохранения патриархальной идеологии, которая, по-видимому, не имеет материальной основы в современных обществах.

Концепция Хартманн (1979) об отношениях между капитализмом и патриархатом схожа с концепцией Митчелл в том, что она хочет сохранить аналитическое разделение патриархата и капитализма, в то время как Эйзенштейн этого не делает. Но Хартманн отличается от них тем, что она хочет видеть патриархальные отношения, действующие на уровне экспроприации женского труда мужчинами, а не на уровне идеологии и бессознательного. Хартманн утверждает, что как работа по дому, так и наемный труд являются важными сферами эксплуатации женщин мужчинами. В сфере оплачиваемого труда профессиональная сегрегация используется организованными мужчинами для того, чтобы сохранить для себя доступ к наиболее высокооплачиваемой работе за счет женщин (Hartmann, 1979). В домашнем хозяйстве женщины выполняют больше работы, чем мужчины, даже если они также имеют оплачиваемую работу (Хартманн, 1981а). Эти две формы экспроприации также усиливают друг друга, поскольку неблагоприятное положение женщин на оплачиваемой работе делает их уязвимыми при заключении брачных договоров, а их положение в семье ставит их в невыгодное положение на оплачиваемой работе, в то время как капитализм в некоторой степени меняет природу занятости. Хартманн утверждает, что патриархат предшествовал капитализму, и что эта экспроприация женского труда не является чем-то новым и характерным для капиталистических обществ и, следовательно, не может быть сведена к ней. Хартманн подкрепляет свои доводы историческими примерами того, как организованные работники-мужчины не допускали женщин к более выгодным рабочим местам, в некоторых случаях при поддержке государства. Это весомый и важный вклад в теоретические дебаты о гендерных отношениях.

Одна из проблем, связанных с анализом "двойственных систем", подобных трем рассмотренным здесь, заключается в том, способны ли они адекватно отразить двойственность капитализма и патриархата. Янг (1981) утверждает, что это по сути невыполнимая задача. Сторонницы теории дуальных систем обычно проводят различие между капитализмом и патриархатом, относя их к разным уровням общества (подобно тому, как Митчелл (1975) относит капитализм к экономике, а патриархат — к бессознательному). Если они этого не сделают, то, по мнению Янг, они не смогут установить и поддерживать аналитическое различие между патриархатом и капитализмом. Если они проводят такое различие, то они не в состоянии учесть патриархальный аспект на том уровне, который они относят к капиталу, или капиталистические элементы на уровне, который они относят к патриархату.

Янг выявила ключевую проблему в существующих дуалистических текстах, но она преувеличивает силу своих аргументов, когда заявляет, что это неотъемлемый недостаток любого будущего дуалистического анализа. Определение природы разделения между патриархатом и капитализмом необходимо и достижимо. По причинам, отмеченным Янгом, неуместно относить разные уровни социальной формации к различным системам, как это делала Митчелл, по причинам, отмеченным Янг. Однако анализ Хартманн проблематичен в том смысле, что он недооценивает напряженность между патриархатом и капитализмом и недостаточно точно описывает различные структуры патриархата.

Еще одним ограничением существующих форм теории дуальных систем является то, что они не охватывают весь спектр патриархальных структур, например, сексуальности и насилию уделяется очень мало аналитического места в работах Хартманн и Эйзенштейн. В большинстве случаев предполагается, что существенной основой патриархата является либо материальный уровень (Хартманн, Эйзенштейн), либо культурный (Митчелл). Я думаю, что это ошибка и что более широкий спектр структур следует рассматривать как часть патриархальной стороны дуальных систем. Это недостаток, но не непреодолимый. Радикальные феминистки внесли свой вклад в основном в анализ сексуальности, насилия, культуры и государства, социалистические феминистки — в работу по дому, наемный труд, культуру и государство, я думаю, что правильный синтез включает в себя: наемный труд, домашний труд, сексуальность, культуру, насилие и государство.

Эти четыре подхода — радикальный феминизм, либеральный феминизм, марксистский феминизм и теория дуальных систем — являются основными направлениями анализа в литературе. Однако я также рассмотрю различные другие второстепенные направления в зависимости от обстоятельств — например, материалистический феминизм и функционализм — вместе с двумя «мужскими» перспективами — классовым анализом и функционализмом.

КЛАСС И ГЕНДЕР

Класс — это основное понятие, используемое в социологии для теоретического обоснования социального неравенства. Поэтому уместно задать систематический вопрос о том, какова взаимосвязь между классом и полом, если таковая существует. Классовый анализ затрагивает три основных вопроса. Во-первых, определение различий между классовыми категориями и распределение людинь по ним. Во-вторых, понимание мобильности между классами. В-третьих, влияние классового положения и классовой мобильности на политические, или классовые, действия и общественное сознание, особенно на то, будет революция или нет. Я проанализирую значение различных способов рассмотрения взаимосвязи класса и гендера для каждого из этих трех аспектов классового анализа.

Традиционно классовый анализ игнорировал гендерные отношения, и лишь недавно были предприняты попытки оправдать это упущение. Сегодня существует несколько способов, с помощью которых гендерные отношения рассматриваются в рамках теории классов. Мы рассмотрим их, прежде чем перейти к более инновационным подходам к решению проблемы класса и гендера. Второй подход к проблеме состоял в том, чтобы сравнить гендерные отношения с классовыми и использовать концептуальный словарь классового анализа для поиска инструментов, с помощью которых можно было бы понять мужское доминирование. В-третьих, я рассмотрю точку зрения о том, что в современных западных обществах существует более одной системы классовых отношений, что классовые отношения существуют как при капитализме, так и при патриархате.

В этой главе я рассматриваю классовый анализ, включающий как марксистские, так и веберовские подходы. Хотя на первый взгляд это может показаться несколько радикальным, на самом деле между ними недостаточно различий в гендерном анализе, чтобы оправдать их разделение. Более того, многие современные британские социологини считают, что они объединили положительные черты каждого из подходов, поэтому в недавних дискуссиях наблюдается некоторая конвергенция неомарксизма и нео-веберианства (Аберкромби и Урри, 1983).

В 1960-х, 1970-х и начале 1980-х годов большинство авторок, писавших о классе, игнорировали гендерные отношения (Бетейл, 1977; Локвуд, Голдторп и др., 1969; Блэкберн и Манн, 1979; Стюарт, Пранди и Блэкберн, 1980; Голдторп, 1980). Они редко считали необходимым указывать причины этого, в лучшем случае ссылаясь на ограниченность ресурсов в сноске, чтобы оправдать выборку, состоящую исключительно из мужчин (например, Блэкберн и Манн, 1979). Первая полная защита этого упущения гендера была представлена Голдторпом в 1983 году. Это последовало за многочисленными критическими замечаниями в адрес теории классов за ее сексистский уклон (например, Acker, 1973, 1980; Allen, 1982; Делфи, 1984; Гарнси, 1978; Мургатройд, 1982; Ньюби, 1982; Уэст, 1978).

Голдторп (1983) утверждает, что женщины могут быть проигнорированы в целях классового анализа, поскольку их положение определяется положением мужчины, с которым они живут, будь то муж или отец. Он утверждает, что семья, а не отдельная человека, является основной единицей социальной стратификации. Он предполагает, что во всех важных отношениях членки семьи имеют одинаковые жизненные шансы, и далее утверждает, что положение семьи определяется положением кормильца-мужчины. Он предполагает, что женщины не привносят в семью сколько-нибудь значимых ресурсов, поэтому их не нужно принимать во внимание при определении положения семейной ячейки.

Голдторп пытается эмпирически обосновать эти тезисы, используя данные Оксфордского исследования мобильности. Во-первых, он утверждает, что занятость женщин слишком "ограничена", "непостоянна" и "обусловлена" занятостью их мужей, чтобы влиять на положение семьи в целом. По его мнению, женщины приходят на работу и уходят с нее в связи с домашними делами и работой их мужей. Он пытается соотнести характер перемещения женщин на оплачиваемую работу и без нее во время родов с уровнем занятости ее мужа.

У этой позиции есть много серьезных недостатков. Во-первых, как отмечают многие критикессы классового анализа, значительное число людинь не живет в традиционных нуклеарных семьях, где мужчина является кормильцем семьи, с женой и детьми (Acker, 1973, 1980; Allen, 1982; Garnsey, 1978; Murgatroyd, 1982; Oakley, 1974; Stanworth, 1984), К другим типам домохозяйств относятся: домохозяйства с одной родительницей, обычно возглавляемые женщинами; домохозяйства с одной человекой; безработные домохозяйства, в которых ни одна из родительниц не имеет оплачиваемой работы; супружеские пары, в которых женщина зарабатывает, а мужчина, по причине плохого состояния здоровья, безработицы и т.д., — нет. Кроме того, доля традиционных домохозяйств неуклонно снижается. Существование таких типов домашнего хозяйства создает две основные проблемы для традиционного подхода. Во-первых, и это наиболее очевидно, в семье нет мужчины-кормильца, который бы определял положение семьи. Чтобы преодолеть эту трудность в подобных обстоятельствах, сторонницы традиционных взглядов обычно признают женщину главой семьи, когда в ней нет мужчины. Однако, как указывает Делфи (1984), это порождает вторую проблему. В нем вводится второй метод классификации женщин, позволяющий женщинам выбирать между их собственным классовым положением, определяемым их работой, и их классовым положением, определяемым их мужем, когда он у них есть. Это колебание снижает надежность классового анализа.

Второй существенный недостаток традиционного подхода заключается в том, что занятость женщин эмпирически более важна, чем предполагает Голдторп. Сегодня женщины, как правило, делают перерыв в пять лет в оплачиваемой работе при рождении детей (Мартин и Робертс, 1984). Такой короткий перерыв в работе означает не "прерывистый" трудовой стаж, а, скорее, непрерывность. Занятость женщин также приносит значительный, но не ограниченный доход в семью. Заработная плата жены не позволяет многим семьям впасть в бедность. Действительно, исследование состоятельных работниц показало, что больший доход семей "белых воротничков" в их выборке был обусловлен заработками жен, а не мужчин (Локвуд, Голдторп и др., 1969: 129a).

Бриттен и Хит (1983) утверждают, что занятость женщин достаточно важна, чтобы считаться одним из факторов, определяющих классовое положение семьи. Они утверждают, что классовое положение домохозяйств определяется занятостью как мужа, так и жены, а не только мужа. Это создает новую классификацию домохозяйств, поскольку в некоторых из них супруги будут принадлежать к одному классу, а в некоторых — нет. Существуют разноклассовые семьи, в которых супруги работают в разных классах. В Великобритании наиболее распространенным типом является тот, при котором мужчины — квалифицированные работники физического труда, которые относятся к рабочему классу, состоят в браке с женщинами — обычными белыми воротничками, которые относятся к среднему классу.

Бриттен и Хит продолжают утверждать, что это имеет значение для анализа коллективных исков, а также для определения положения в классе. В семьях, разделенных на классы, характер голосования различен; то есть классификация работы жены влияет как на характер голосования мужа, так и на характер голосования жены. Бриттен и Хит эмпирически демонстрируют важность занятости женщин в связи с положением в классе и коллективными действиями. Однако это порождает очень сложный набор методологических вопросов при исследовании класса. Кроме того, они не избегают проблемы, заключающейся в том, что не все живут в традиционной семейной ячейке.

Чтобы преодолеть эти проблемы, некоторые авторки используют в качестве единицы анализа личность, а не семью. Классовое положение в таком случае определяется исходя из профессиональной позиции каждой человеки на рабочем месте, без сложных ссылок на занятость её/его супруги/супруга. На самом деле, этот метод использовался несколькими марксистками без ссылки на дискуссию, приведенную выше. Например, Браверман (Braverman, 1974) обсуждает классовое положение клерков, не обращая особого внимания на то, что они женщины. Он утверждал, что они были пролетарками только на основании неквалифицированного характера своей работы.

Еще одна проблема традиционного классового анализа заключается в том, что он не позволяет адекватно рассмотреть неравенство и социальное разделение труда внутри самого домохозяйства. Если предполагается, что классовый анализ теоретизирует неравенство, основанное на разделении труда, то, по логике вещей, он должен быть применим к неравенству, основанному на разделении труда в семье. В семье существует серьезное неравенство, которое теории социального неравенства должны уметь формулировать. Например, женщины тратят на работу по дому больше часов, чем мужчины; имеют меньший доступ к товарам домашнего обихода (например, мужчины обычно приезжают на работу на "семейном" автомобиле); имеют меньше денег и времени для досуга; и так далее. Кроме того, если связь между материальным положением и политическими действиями является центральным вопросом классового анализа, то нам нужно задаться вопросом о последствиях изменений в материальном положении женщин для гендерных политических действий. Эти два момента выводят анализ за рамки традиционной классовой теории. Теоретизация отношений внутри семьи не была частью проекта классового анализа, равно как и исследование политических действий, выходящих за рамки узко определенной классовой политики.

Некоторые феминистки подошли к проблеме гендера и класса с точки зрения, противоположной той, которая обсуждалась до сих пор. Вместо того, чтобы спрашивать, как мы можем вовлечь женщин в классовый анализ, они спросили, как мы можем использовать концепцию класса для теоретизации гендерных отношений. Это влечет за собой переоценку определения класса.

Определение класса обычно включает понятие фундаментального разделения, основанного на различиях и экономическом положении, некоторые добавляют к этому другие уровни, например, образование и другие квалификации, распространенные в нео-веберовском анализе; в то время как другие имеют очень четкое представление об экономических различиях, например, о владении или нет собственностью и средствами производства, в духе ортодоксального марксистского анализа. Я рассмотрю попытки двух феминисток использовать концепцию класса для описания природы неравенства между женщинами и мужчинами: попытки Делфи и Файерстоун.

Делфи утверждает, что домохозяйки составляют один класс, а мужья -— другой. Между ними существуют экономические различия и социальное неравенство. Она утверждает, что домохозяйки — это производящий класс, занятый домашним трудом, в то время как мужья — непроизводящий класс, экспроприирующий труд своих жен. Эти классы существуют в рамках патриархального способа производства, подобно классам при других способах производства, определенных Марксом. Таким образом, Делфи утверждает, что работа по дому — это такое же производство, как и любая другая форма труда. Это не отдельная категория, такая как воспроизводство, потребление или идеологическая деятельность. Женщины выполняют эту работу в условиях патриархальных производственных отношений в интересах своих мужей. Следовательно, мужья представляют собой класс экспроприаторов, а домохозяйки — непосредственных производительниц.

Дельфи подвергалась критике за то, что она слишком сильно отклоняла марксистские концепции класса и способа производства от их надлежащего использования (Барретт и Малнтош, 1979; Молинье, 1979). Ее критикессы утверждают, что между женщинами слишком много различий, чтобы их можно было отнести к одному классу. Женщины, состоящие в браке с мужчинами из среднего класса, имеют совершенно иной уровень жизни и образ жизни, чем те, кто состоит в браке с мужчинами из рабочего класса.

Однако это поверхностные различия, которые не влияют на классовое положение. Марксистская концепция класса основана на производственных отношениях, а не на образе жизни, такие различия в стиле жизни существенны только в том случае, если используется веберовское определение класса, чего не делает Делфи. Все домохозяйки зарабатывают на содержание одинаковым образом, даже если у них разные суммы. Поскольку у них общие производственные отношения, они, с точки зрения марксизма, принадлежат к одному классу.

Барретт и Макинтош (1979) и Молинье (1979) далее утверждают, что Дельфи неправильно использует концепцию способа производства. Они утверждают, что в рамках марксистской системы внутри социальной формации может существовать только один способ производства, в то время как теория Дельфи основана на том, что в одной и той же формации существуют как патриархальный, так и капиталистический способы производства.

Однако этот момент является спорным в рамках различных марксистских дискуссий и не является общепризнанным принципом. Различные авторки-марксистки, включая Джона Г. Тейлора (1979), утверждали, что капиталистический и некапиталистический способ производства могут сочетаться в социальной формации, и что это характерно для многих развивающихся стран, хотя другие, такие как Валлерстайн (1979), утверждают, что существует единая капиталистическая мировая система. Таким образом, нет никакой марксистской ортодоксии, которая могла бы опровергнуть Дельфи, просто существует оживленная дискуссия внутри марксизма.

Еще одна проблема заключается в том, что не все женщины являются домохозяйками, поэтому Делфи дает лишь частичное теоретическое обоснование положения женщин. Делфи пытается обойти это, предполагая, что, поскольку все женщины хотят быть домохозяйками, мы можем относиться ко всем женщинам так, как будто они ими являются. Однако мы вряд ли можем критиковать Голдторп за ту же проблему, в отличие от Делфи. Теоретизирование гендера должно учитывать тот факт, что некоторые женщины являются домохозяйками, занятыми полный рабочий день, а некоторые — нет. Последняя критика в адрес Делфи заключается в том, что ее изложение носит экономический характер; в своем отчете она пренебрегает культурными, сексуальными и идеологическими аспектами гендерного неравенства. Это подтверждает, что гендерное неравенство не может быть охвачено таким экономическим понятием, как класс. Это самое серьезное из критических замечаний.

Файерстоун (1974) также пытается развить марксистские концепции и теорию, чтобы построить свой анализ угнетения женщин. Она использует более широкое понятие класса, чем Делфи: все женщины принадлежат к одному классу, все мужчины — к другому. Пол — это класс. Это не ограничивается домохозяйками и их мужьями. И вновь основа — материальная, хотя она понимает это как воспроизводство, а не производство. Женщины находятся в неблагоприятном положении из-за своего репродуктивного положения —беременности, родов, грудного вскармливания, ухода за детинями и так далее. В отличие от Делфи, у Файерстоун есть теория о нематериальных аспектах гендерных отношений. Она опирается на марксистские представления о материальной базе, определяющей политическую и идеологическую надстройку.

Файерстоун критиковали за биологический детерминизм. Но, хотя в этом и есть доля правды, она преувеличена, поскольку у нее есть представление о том, что борьба за средства производства изменит подчиненное положение женщин.

Однако вопрос здесь в том, полезна ли концепция класса для анализа гендерных отношений. Ее сила, во-первых, в том, что она наглядно отражает социальное неравенство, а во-вторых, в том, что она отражает его материальный аспект. Слабые стороны заключаются, во-первых, в том, что в ней преуменьшается значение неэкономических аспектов подчиненности женщин, и, во-вторых, в том, что она содержит набор сведений, от которых трудно отказаться, касающихся её отношения к капиталистическим, а не к патриархальным общественным отношениям.

В то время как Делфи и Файерстоун указали на центральную роль материальных аспектов угнетения женщин, в частности в семье, в общем определении гендерного неравенства, многие другие исследования этого не сделали. Например, Браунмиллер (1976), Хенмер (1978), Станко (1985) и другие считают насилие центральным понятием. Рич (Rich, 1980) и Маккиннон (MacKinnon, 1982) считают, что институциональная гетеросексуальность занимает центральное место. Другие авторки, такие как Хартманн (Hartmann, 1979), в своем анализе сегрегации считает, что оплачиваемый труд занимает центральное место.

Следует ли расширить понятие класса, чтобы оно охватывало гендерное неравенство во всех этих областях? Я думаю, что его не следует использовать для обозначения неэкономических форм неравенства, поскольку это означало бы слишком далеко отойти от его наследия. Однако существуют некоторые серьезные экономические различия по признаку пола, к которым это следует применять. Поэтому я бы сказала, что домохозяйки и мужья — это классы, а мужчины и женщины — нет. То есть понятием класса можно охватить определенные аспекты патриархальных отношений, но не все. Кроме того, гендер влияет на классовые отношения в рамках капитализма. Это означает, что существуют две классовые системы: одна основана на патриархате, другая — на капитализме.

РАСА, ЭССЕНЦИАЛИЗМ И ЭПИСТЕМОЛОГИЯ

В дополнение к дискуссиям между точками зрения, рассмотренными выше, существует ряд вопросов, которые их пересекают. В частности, это: пересечение сексизма и расизма; эссенциализм и дискуссия о различиях в сходстве, касающиеся того, существуют ли существенные различия между женщинами и мужчинами; структура и активность; эпистемология, особенно о том, отличаются ли феминистские методы исследования; а также природа и значение антифеминизма.

Расовый и феминистский анализ

Пренебрежение этническими различиями и неравенством во многих работах белых феминисток и нефеминисток стало предметом пристального внимания и критики в ряде недавних текстов (Амос и Пармар, 1984; Барретт и Макинтош, 1985; Бриттан и Мейнард, 1984; Карби, 1982; Дэвис, 1981; Хукс, 1982, 1984; Джозеф, 1981; Лорд, 1981; Морага и Анзалдуа, 1981; Пармар, 1982). Анализ с точки зрения цветных женщин поднял ряд важных вопросов для теорий гендерных отношений.

Во-первых, опыт цветных женщин на рынке труда отличается от опыта белых женщин из-за расистских структур, которые ставят таких женщин в невыгодное положение при выполнении оплачиваемой работы. Это означает, что между женщинами существуют значительные различия по этническому признаку, которые необходимо принимать во внимание.

Во-вторых, этнические различия и расизм означают, что основные места притеснения цветных женщин могут отличаться от мест притеснения белых женщин. Это не просто утверждение о том, что цветные женщины сталкиваются с расизмом, в отличие от белых женщин, но и предположение о том, что это может изменить саму основу гендерного неравенства. Лучшим примером этого является дискуссия о семье, которая традиционно рассматривается белыми феминистками как одно из главных, если не главных, мест угнетения женщин мужчинами. Некоторые цветные женщины, такие как Хукс (Hooks, 1984), утверждали, что, поскольку семья является местом сопротивления и солидарности с расизмом для цветных женщин, она не занимает того центрального места в объяснении подчиненного положения женщин, которое она занимает у белых женщин. Здесь содержится предостережение против обобщения опыта ограниченной группы женщин (белых) на опыт женщин в целом.

Третья проблема заключается в том, что пересечение этнической принадлежности и гендера может изменить этнические и гендерные отношения. Возникает вопрос не только о признании этнического неравенства и различных мест притеснения женщин разных национальностей, но и о конкретных способах исторического взаимодействия этнических и гендерных отношений, которые меняют формы этих отношений.

Эта критика не относится конкретно к текстам, в которых используется концепция патриархата, но применяется к большинству работ белых феминисток, включая работы социалистических и либеральных феминисток. Это серьезная критика существующих работ. В последующих главах будут рассмотрены конкретные темы.

Однако большинство из этих авторок не отрицают, что неравенство между мужчинами и женщинами существует. Они утверждают, что оно принимает различные формы и что расизм может быть главной политической проблемой для цветных женщин.

Эссенциализм и постмодернизм

Один из вопросов в этой дискуссии о гендере и этнической принадлежности заключается в том, рассматривает ли существующая феминистская теория женщин как более однородных и неделимых, чем это есть на самом деле. Этот вопрос о том, существует ли единство между женщинами и существенное различие между ними и мужчинами, является частью более широкой дискуссии об эссенциализме в феминистской теории.

С одной стороны, многие феминистки исходили из того, что вполне правомерно говорить о "женщинах" как о социальной категории, отличной от "мужчин", и обсуждали коллективные интересы женщин в противовес интересам мужчин. На самом деле, это было фундаментальной частью ранней феминистской теории. С другой стороны, постструктуралиски и постмодернистки, вместе с некоторыми марксистскими феминистками и некоторыми чернокожими феминистками, утверждают, что такие концепции, как "патриархат", которые предполагают некоторую согласованность и стабильность во времени и культуре, страдают эссенциализмом. Сигал (1987), например, критикует радикальных феминисток, таких как Дейли, за эссенциализм и редукционизм, а также неспособность анализировать исторические изменения. Некоторые постмодернистки пошли дальше и утверждали, что эссенциалистской является не только концепция патриархата, но и концепция "женщины". Например, проект журнала mlf состоял в том, чтобы доказать, что не только нет единства в категории "женщина", но и что анализ, основанный на дихотомии между "женщинами" и "мужчинами", неизбежно страдает изъяном эссенциализма. Вместо этого считается, что существует целый ряд пересекающихся дискурсов о женственности и мужественности, которые исторически и культурно различаются. Понятия "женщины" и "мужчины" растворяются в изменчивых социальных конструкциях, которым со временем не хватает согласованности и стабильности (Alcoff, 1988; Barrett, 1980, 1987; Coward, 1978; Фрейзер и Николсон, 1988; Эйзенштейн и Джардин, 1980).

Флэкс (1987) утверждает, что феминистская теория неизбежно является постмодернистской, поскольку бросает вызов представлению о том, что гендерные отношения неизменны и естественны. Однако большинство феминисток-постмодернисток критикуют те формы феминистской теории, которые подчеркивают общность, присущую женщинам. Действительно, некоторых теоретикесс постмодерна (например, Будийяр) можно считать антифеминистками.

Постмодернистские феминистки теоретически опираются на деконструкционизм Дерриды (1976), дискурс-анализ Фуко (1981) и постмодернизм Лиотара (1978) (которые сами серьезно не рассматривают гендер). Параллельная, но теоретически не связанная с этим критика единства "женщин" содержится в трудах некоторых чернокожих феминисток. Деконструкция категорий в конкретных текстах — это техника, разработанная Дерридом и особенно активно используемая феминистскими аналитикессами в области культурологии.

Одним из недостатков нового постструктурализма и постмодернизма является пренебрежение социальным контекстом властных отношений. В анализе Фуко властью не пренебрегают, поскольку для него знание, лежащее в основе каждого из его дискурсов, тоже является властью, но очень разрозненной. Это рассредоточение вкупе с ослаблением акцента на экономических отношениях делает анализ гендера в рамках традиции Фуко чрезмерно вольнодумным.

Я думаю, что критикессы постмодерна высказали несколько ценных замечаний о потенциальных опасностях теоретизирования гендерного неравенства на абстрактном и общем уровне. Однако они заходят слишком далеко, отрицая неизбежную невозможность и непродуктивность такой работы. В то время как гендерные отношения потенциально могут принимать бесконечное множество форм, в действительности существуют некоторые часто повторяющихся черт. Кроме того, значения "женщина" и "мужчина" имеют достаточную историческую и межкультурную преемственность, несмотря на некоторые различия, которые оправдывают использование таких терминов. Это условный вопрос о том, обладают ли гендерные отношения достаточной преемственностью, чтобы сделать полезные обобщения на столетие или два, а также на континент или около того. Хотя я согласна с тем, что ответ на этот вопрос невозможно дать на теоретическом уровне, в этой книге я буду доказывать, что на практике это возможно; что существует достаточно общих черт и достаточно рутинных взаимосвязей, чтобы имело смысл говорить о патриархате на Западе, по крайней мере, за последние 150 лет.

Однако многие из существующих великих теорий патриархата сталкиваются с проблемами, связанными с историческими и культурными различиями. Я думаю, это связано с той особенностью их анализа, что они используют простую модель причинно-следственных связей между базой и надстройкой. В теории, в которой существует только один причинно-следственный элемент, неудивительно, что возникают трудности в понимании вариаций и изменений. Эту проблему можно решить, построив теорию на нескольких причинно-следственных основаниях. Я утверждаю, что существует шесть основных структур, составляющих систему патриархата: оплачиваемая работа, работа по дому, сексуальность, культура, насилие и государство. Взаимосвязи между ними создают различные формы патриархата.

Эпистемология

Феминистские вызовы господствующей социальной науке привели к появлению различных подходов к познанию. Некоторые утверждали, что ортодоксальные теории сами по себе эмпирически неверны, в то время как другие утверждали, что сам способ, которым мужчины создали то, что считается авторитетным знанием, сам по себе является патриархальным (Oakley, 1974; Smith, 1988; Stanley and Wise, 1983).

Основная критика заключается в том, что господствующая социальная наука просто эмпирически неверна в отношении гендера и тех аспектов общества, на которые влияет гендер, например, можно доказать, что общепринятые представления о том, что причина разрыва в заработной плате между женщинами и мужчинами в основном заключается в том, что женщины обладают меньшими навыками и опытом, чем мужчины, не соответствуют действительности, используя эконометрические данные (Трейман и Хартманн, 1981). С помощью новых методов сбора такой информации можно эмпирически доказать, что общепринятые представления о том, что насилие в отношении женщин практически не распространено, не соответствуют действительности, то есть основная социальная наука придерживается патриархальных взглядов, которые могут быть устранены с помощью более точных и тщательных социальных исследований. Хардинг (1986) называет этот подход к знанию подходом феминисток-эмпирикесс. Они используют устоявшиеся методы исследования, чтобы доказать, что предыдущие предположения о женщинах необоснованны, — подход, который требует действительно научного отношения к знаниям, а не опоры на существующие патриархально предвзятые знания, которые ложно выдаются за науку.

Ограничения этой критики заключаются в том, что они предполагают, что методы исследования и способы объединения знаний сами по себе являются научно нейтральными. Более масштабная критика утверждает, что сам способ, которым мужчины обычно конструируют то, что считается авторитетным знанием, сам по себе является патриархальным (Смит Д., 1988; Стэнли и Уайз, 1983). Эта вторая школа, названная Хардинг феминистской точкой зрения эпистемологинь (1986), утверждает, что единственной основой непредвзятого познания мира является собственный непосредственный опыт женщин. Эти авторки утверждают, что именно точка зрения угнетенной женщины дает наиболее четкое представление о социальных отношениях. Первоначально эта позиция была сформулирована с помощью лозунга «личное — это политическое» (см. Millett, 1977), а сегодня она превратилась в критику абстрактного теоретизирования, поскольку считается, что это форма знания, которая наиболее далека от опыта женщин. То есть сам способ, которым господствующая наука и обществознание формируют знания, предвзято относится к женщинам. Эпистемологини с феминистской точки зрения утверждают, что нам нужна новая феминистская методология, которая была бы ближе к собственному опыту женщин. Это аргументируется отчасти тем, что абстракция сама по себе проблематична, а отчасти тем, что социальные институты, в рамках которых происходит абстрагирование, управляются мужчинами и отражают их интересы. Маккиннон (1982) утверждает, что в настоящее время мужское мышление конституируется как «объективное», а женское — как «субъективное», причем первое более авторитетно, чем второе. Мужчины объективируют женщин; эта объективация является одновременно и общей, и сексуальной. Женское сопротивление должно заключаться в принятии своего «субъективного» опыта. Таким образом, женщины могут противостоять своей объективации.

Считается, что качественные методы, которые позволяют женщинам говорить самим за себя, в большей степени соответствуют феминистской методологии, поскольку уменьшают количество искажений, которые привнесла бы патриархальная наука. На практике это означает методологический императив использования качественных, а не количественных методов, проведения собеседований с женщинами и правдивого изложения их взглядов. Классическим примером этого является исследование Оукли о взглядах женщин на деторождение (Oakley, 1981). Использование опыта женщин в социальных науках считается важным способом исправления искаженных теорий. Такой подход сочетается с недоверием к метатеоретизированию, поскольку считается, что на него в большей степени влияют патриархальные предубеждения, чем слова интервьюируемых женщин.

Пределы такого подхода к феминистской методологии определяются взглядами опрошенных женщин. Концепции и представления о структурах, не связанных с их опытом, исключены. Я думаю, что это очень проблематично, поскольку неясно, почему повседневный опыт женщин должен быть менее загрязнен патриархальными представлениями, чем теориями. Все знания основаны на идеях и концепциях, и на те из них, которые доступны, обязательно влияют патриархальные отношения. Систематические исследования и теоретические разработки, скорее всего, помогут прояснить природу патриархальных отношений.

Хардинг (1986) дает ясный и эрудированный отчет о проблематичных дебатах между феминистскими эмпирикессами и феминистскими позициями и поддерживает хрупкий баланс между ними. Фрагментарность научного проекта, которая является следствием постмодернистской мысли, является как сильной, так и слабой стороной, она утверждает, что, хотя первая группа, феминистки-эмпирикессы, внесли ценный вклад, их лучшая работа на самом деле выполняется, когда они используют свою точку зрения как женщины, чтобы задавать новые вопросы, а не только старый; то есть, когда они перенимают некоторые аспекты подхода второй школы. Хардинг утверждает, что наиболее важным вопросом является постановка вопросов, подлежащих исследованию, и распределение ресурсов для этого, опираясь на посткунианское признание центральной проблемы социального конструирования самих исследовательских вопросов. Наука — это «черный ящик», структура которого определяется политическим контекстом, в котором она функционирует. Женщины и, в общем, различные группы женщин должны иметь возможность определять свои собственные исследовательские программы.

Хардинг неоднозначно относится к тому, являются ли одни методы поиска знаний «лучше» других. На самом деле, ее концепция науки сводится к более общему понятию знания, поскольку она отказывается отдавать предпочтение одной форме создания знаний перед другой. Она склоняется к релятивизму, в рамках которого каждая социальная группа создает свое собственное знание, к постмодернистской, постструктуралистской позиции, но отказывается от всех ее последствий.

Сильная сторона работы Хардинг заключается в том, что она демонстрирует большую значимость постановки вопросов, которые необходимо задать, и того, как это было патриархально организовано, а не в более узком вопросе о том, являются ли определенные методы исследования более феминистскими, чем другие. Позиция, изложенная в этой книге, заключается в том, что выбор вопросов и ресурсов, выделяемых для их исследования, является социальной и политической проблемой, которая определяется патриархальными институтами, но что ответ на любой данный вопрос не является социально и политически относительным.

Слабым местом работы Хардинг является ее двойственность, которая приводит к отказу от того аспекта научного проекта, который заключается в создании универсалистски авторитетного знания на основе систематического исследования. Сосредоточившись на социальном конструировании науки, она отрицает возможность этого проекта. В этом, на мой взгляд, она заходит слишком далеко, поскольку склонна отрицать полезность и обоснованность каждой области науки в ее собственных терминах. Есть один тип эпистемологии, которым Хардинг пренебрегла в своем превосходном и тщательном обзоре литературы, которая не имеет отношения к научному проекту, — это реализм, реалистическая теория. Подход реализма утверждает, что существуют глубинные структуры, которые могут быть обнаружены при систематическом исследовании.

Реалистки, такие как Бхаскар (1979), утверждают, что существуют глубокие социальные структуры, открытие которых является ключом к нашему пониманию гендерных отношений. Эти структуры не обязательно видны или доступны непосредственному восприятию. Этот подход контрастирует как с позитивистской, так и с позиционной эпистемологией. Систематическое изучение и научный анализ необходимы для раскрытия этих структур, которые являются непоследовательно возникающими, не присущими отдельным компонентам системы свойствами социальных практик. Они содержат двойственность как структуры, так и действия (ср., Гидденс, 1984). Теоретическая работа, изложенная в этой книге, является реалистичной в том смысле, что она направлен на выявление глубинных структур социальной жизни. Однако я не думаю, что нам нужно проводить различие между необходимыми и случайными структурами социальной системы так, как предлагает Сейер (1984), поскольку патриархат — это открытая социальная система, которая может принимать различные формы.

ПАТРИАРХАТ

Разнообразие определений патриархата было проблемой в некоторых ранних текстах (см. Barrett, 1980); однако было бы удивительно, если бы развивающиеся теории патриархата не использовали этот термин несколько иначе. Патриархат как понятие имеет давнюю историю употребления социологинями, такими как Вебер (Weber, 1947), который использовал его для обозначения системы правления, в которой мужчины управляют обществом, занимая положение глав домохозяйств (ср., Pateman, 1988). В этом случае доминирование молодых мужчин, которые не были главами домохозяйств, было столь же важным, если не более важным, чем элемент доминирования мужчин над женщинами в домашнем хозяйстве.

Значение этого термина изменилось со времен Вебера, особенно в трудах радикальных феминисток, которые развивали элемент доминирования женщин мужчинами и уделяли меньше внимания вопросу о том, как мужчины доминируют друг над другом, а также теоретикесс дуальных систем, которые стремились разработать концепцию и теорию о патриархате как системе, существующей бок о бок с капитализмом (а иногда и с расизмом тоже).

Тем не менее, практика включения элемента, связанного с поколениями, в определение патриархата была продолжена некоторыми ведущими современными авторками по этому вопросу, в первую очередь Хартманнн (1979, 1981). Я думаю, что включение в определение элемента, связанного с поколениями, является ошибкой. Это подразумевает теорию гендерного неравенства, в которой этот аспект доминирования мужчин друг над другом занимает центральное место в доминировании мужчин над женщинами. Однако на практике лишь немногие современные теории гендерного неравенства подтверждают, что это так. Например, хотя Хартманн использует определение, которое включает иерархию поколений среди мужчин, это не является центральным в ее теории патриархата, которая фокусируется на организационной способности мужчин экспроприировать труд женщин на оплачиваемой работе и, следовательно, в домашнем хозяйстве. Таким образом, включение в определение понятия «поколение» сбивает с толку. Это условный элемент, и его лучше опустить.

Прежде чем перейти к подробному описанию его форм, я определю патриархат как систему социальных структур и практик, в которой мужчины доминируют, угнетают и эксплуатируют женщин.

Использование термина «социальная структура» здесь важно, поскольку оно явно подразумевает отказ как от биологического детерминизма, так и от представления о том, что каждый отдельный мужчина находится в доминирующем положении, а каждая женщина — в подчиненном.

Патриархат нуждается в концептуализации на разных уровнях абстракции. На самом абстрактном уровне он существует как система социальных отношений. В современной Британии он присутствует в сочетании с капитализмом и расизмом. Однако я не хочу этим сказать, что она гомологична по внутренней структуре капитализму. На менее абстрактном уровне патриархат состоит из шести структур: патриархального способа производства, патриархальных отношений на оплачиваемом труде, патриархальных отношений в государстве, мужского насилия, патриархальных отношений в сфере сексуальности и патриархальных отношений в культурных институтах, более конкретно, в отношении каждой из структур можно выделить определённые наборы патриархальных практик, которые менее глубоко укоренились. Структуры — это непоследовательно возникающие, не присущие отдельным компонентам системы свойства практик. Любой конкретный эмпирический пример будет отражать последствия не только патриархальных структур, но также капитализма и расизма.

Эти шесть структур оказывают причинно-следственное воздействие друг на друга, как усиливая, так и блокируя, но являются относительно автономными. Во избежание редукционизма и эссенциализма необходимо указывать несколько, а не просто одну основу. Наличие только одной основы, например, репродукция для Файерстоун (1974) и изнасилование для Браунмиллер (1976), является причиной их трудностей с историческими изменениями и культурными вариациями. Нет также необходимости впадать в другую крайность — отрицать значимые социальные структуры, чтобы преодолеть обвинение в эссенциализме, как это сделали некоторые постмодернистки-постструктуралистки. Шесть выявленных структур являются реальными, глубинными и необходимы для того, чтобы отразить различия в гендерных отношениях в западных обществах.

Патриархальные производственные отношения в домашнем хозяйстве — это моя первая структура, именно благодаря им труд женщин в домашнем хозяйстве экспроприируется их мужьями или сожителями. Женщина может получать содержание в обмен на свой труд, особенно если она не занимается наемным трудом. Домохозяйки — это класс производительниц, в то время как мужья — это класс экспроприаторов.

Вторая патриархальная структура на экономическом уровне — это патриархальные отношения в сфере оплачиваемого труда. Комплекс форм патриархальной замкнутости в сфере наемного труда исключает женщин из более выгодных форм работы и направляет их на худшие рабочие места, которые считаются менее квалифицированными.

Государство является патриархальным, а также капиталистическим и расистским. Являясь ареной борьбы, а не монолитным образованием, государство систематически придерживается патриархальных интересов в своей политике и действиях.

Насилие со стороны мужчин представляет собой еще одну структуру, несмотря на его кажущуюся индивидуалистическую и разнообразную форму. Женщины обычно сталкиваются с таким поведением со стороны мужчин, которое оказывает стандартное воздействие на действия большинства женщин. Мужское насилие в отношении женщин систематически поощряется и узаконивается отказом государства вмешиваться в борьбу с ним, за исключением исключительных случаев, хотя практика изнасилований, избиения жен, сексуальных домогательств и т.д. слишком децентрализована, чтобы быть частью самого государства.

Патриархальные отношения в сфере сексуальности составляют пятую структуру. Принудительная гетеросексуальность и двойные половые стандарты являются двумя ключевыми формами этой структуры.

Патриархальные культурные институты дополняют ряд структур. Они важны для формирования разнообразных форм субъективности, дифференцированных по признаку пола. Эта структура состоит из ряда институтов, которые обеспечивают представительство женщин в рамках патриархальных взглядов в различных сферах, таких как религия, образование и средства массовой информации.

Главы книги будут посвящены основным сторонам шести структур, чтобы иметь возможность ознакомиться с существующей литературой. Однако, как будет видно, моя собственная аргументация сосредоточена на структурах, а не на сторонах. Аргументация относительно модели патриархата во второй половине каждой главы будет основываться на более теоретически адекватных концепциях патриархальных структур.

СОВРЕМЕННЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ

Меняются ли гендерные отношения? Добились ли женщины своего освобождения? Или недавние изменения поверхностные и незначительные? Потеряли ли женщины что-то в одних областях и приобрели в других? В чем состоят изменения?

В 1988 году женщины составляли 46 % оплачиваемой рабочей силы по сравнению с 34 % в 1959 году («Вестник занятости», историческое приложение, февраль 1987 года, таблица 1.1; май 1989 года, таблица 1.1). В 1986 году им выплачивалось 73,6 % заработной платы мужчин по сравнению с 63,1 % в 1970 году и 75,5% в 1977 году (Комиссия по равным возможностям, 1988b: 45). Связано ли это с освобождением все большего числа женщин, получающих заработную плату за свой труд, или с тем, что они получают работу, наиболее подверженную эксплуатации?

С 1985 года больше девочек, чем мальчиков, достигли уровня «О» (экзамен, который необходимо сдать для поступления в любой европейский университет — прим.ред.), и разрыв между женщинами и мужчинами, поступающими в университеты, неуклонно сокращается.

Уровень незаконнорожденности, то есть доля рождений вне брака по сравнению с рождениями внутри семьи, возрос с 4,9 % в 1951 году до 12,7 % в 1981 году и 21,3 % в 1986 году (Комиссия по равным возможностям, 1988b: 8). Уровень разводов вырос с 5,9 на тысячу браков в 1971 году до 12,9 в 1986 году (Комиссия по равным возможностям, 1988b: 5). Что это — освобождение от мужей-эксплуататоров или обреченность на нищету? Коэффициент рождаемости в Великобритании снизился с 2,86 на одну женщину в 1965 году до 1,78 в 1985 году (Комиссия по равным возможностям, 1988b: 9). Освобождаются ли женщины от ухода за детьми; объявляют ли они забастовку в связи с рождаемостью? Или воспитание детей стало более интенсивной деятельностью? Мужчины отказываются от отцовства?

В Британии самый высокий уровень разводов в Европе. В Великобритании самый низкий процент женщин, избранных в парламент, среди всех европейских стран, за исключением Греции. Делает ли это Британию самой патриархальной страной в Европе?

Прогрессивны ли новые репродуктивные технологии в плане оказания помощи ранее бесплодным женщинам, или они просто дают мужчинам, как врачам-экспериментаторам, шанс получить контроль над властью женщин над воспроизводством потомства?

Большинство описанных теоретических подходов подразумевают, являются ли такие изменения прогрессом или препятствием для женщин.

Большинство авторок-радикальных феминисток рассматривают такие изменения как незначительные, поверхностные изменения в способах эксплуатации мужчинами женщин. Только гораздо более радикальные изменения могут считаться реальным улучшением жизни женщин. Изменения в структуре домашнего хозяйства привели к тому, что женщины все чаще берут на себя бремя домашней работы, в то время как мужчины уклоняются от отцовских обязанностей. Новые репродуктивные технологии на практике помогают немногим бесплодным женщинам и вместо этого предоставляют мужчинам власть над репродуктивным материалом. По мере изменения социальных отношений мужчины, как доминирующий пол, сохраняют контроль над новой ареной.

Либеральные феминистки, как правило, смотрят на изменения оптимистично, считая, что для женщин открываются новые сферы деятельности, начиная от традиционно мужской работы и заканчивая возможностями получения образования и заканчивая позициями в официальной политике. Общественная сфера, ранее закрытая для женщин, становится доступной. Такой доступ сам по себе обеспечит женщинам большую свободу.

Феминистки-марксистки обычно связывают изменение положения женщин с положением рабочего класса. Таким образом, в таких странах, как Великобритания, где власть перешла от лейбористов, женщины оказались в проигрыше. Это особенно актуально в областях, связанных с обеспечением благосостояния, таких как социальное обеспечение, детские сады и здравоохранение. Однако в странах, где рабочее движение все еще развивается, женщины, как правило, также добиваются прогресса.

Классовые теоретикессы расходятся во мнениях относительно того, считают ли они женщин прогрессирующими в той мере, в какой они комментируют гендерные отношения. С одной стороны, те, кто отмечает увеличение числа женщин на оплачиваемых должностях, расценивают это как улучшение положения женщин. С другой стороны, поскольку такие позиции обычно рассматриваются как пролетарские, это не считается большим достижением.

У теоретикесс дуальных систем нет единого взгляда на характер изменения гендерных отношений.

Немногие авторки, пишущие о гендере, рассматривают проблемы исторического регресса в положении женщин (такие исключения, как Кунц (1987) о нацистской Германии, немногочисленны), или даже социальные силы, которые противостоят прогрессу (отчет Харрисон (1978) о противостоянии движению за избирательное право и Кэмпбелл (1987) и Дворкин (1983) о консервативных женщинах исключительны). Я думаю, что это серьезный пробел в феминистской науке. Мужчины и некоторые женщины активно и действенно выступали против требований феминисток.

В последней главе я буду доказывать, что нам необходимо отделять понятие прогресса в положении женщин от понятия изменений в форме гендерного неравенства. То есть проводить аналитическое различие между изменениями в степени патриархата и изменениями в его форме. Произошли значительные изменения как в форме патриархата, так и в его степени.

ФОРМЫ И СТЕПЕНИ ПАТРИАРХАТА

За последнее столетие в Британии произошли изменения как в степени, так и в форме патриархата, но эти изменения аналитически отчетливы. Изменения в уровне образования включают такие аспекты гендерных отношений, как небольшое сокращение разрыва в заработной плате между женщинами и мужчинами и сокращение разрыва в уровне образования молодых женщин и мужчин. Эти изменения в степени патриархальности заставили некоторых аналитикесс предположить, что патриархат был ликвидирован. Однако другие аспекты патриархальных отношений обострились. Я хочу подчеркнуть, что произошли изменения не только в степени патриархата, но и в его форме. За последнее столетие в Британии произошел переход от частной формы патриархата к публичной.

Я различаю две основные формы патриархата: частный и публичный (государственный). Частный патриархат основан на домашнем производстве, которое является основным источником угнетения женщин. Общественный патриархат основан главным образом на таких общественных сферах, как занятость и государство. Домашнее хозяйство не перестает быть патриархальной структурой в общественной форме, но оно уже не является главным объектом. В условиях частного патриархата экспроприация женского труда происходит главным образом отдельными патриархами в рамках домашнего хозяйства, в то время как в общественной форме это более коллективное присвоение. В частном патриархате основной патриархальной стратегией является изоляция; в общественном — сегрегация и подчинение.

Переход от частного патриархата к государственному влечет за собой изменение отношений как между структурами, так и внутри структур. В частной форме доминирующей структурой является домашнее производство; в общественной форме оно заменяется занятостью и государством. В каждой из форм присутствуют все остальные патриархальные структуры — просто меняется то, какие из них являются доминирующими. Происходит также изменение институциональных форм патриархата, сопровождающееся заменой преимущественно индивидуальной формы присвоения женщин коллективной. Это происходит в рамках каждой из шести патриархальных структур. (см. таблицу 1.1.)