Если очень коротко, то это «Тень и кость» 2.0, только хорни и 18+. В мире, наполненном магией, у двадцатилетних подростков есть на выбор четыре направления высшего образования aka четыре квадранта: писцы, целители, пехотинцы и драконьи всадники.

🧐 Spoiler alert: о чем оно вообще

Вайолет Сорренгейл хочет стать мирным писцом, но ее мать — генерал армии — насильно отправляет девушку в квадрант всадников, самый престижный и самый опасный из всех. Драконы на дух не переносят слабаков и сжигают их, поэтому, во-первых, жизнь в квадранте исполнена взаимного насилия (студентам не возбраняется даже убивать друг друга — отряд силен настолько, насколько сильно его самое слабое звено); во-вторых, до выпуска доживает хорошо если четверть абитуриентов (такая вот материнская любовь).

Вайолет, конечно, оказывается тем самым слабым звеном: помимо того, что она буквально физически не подготовлена к такой жизни, у нее еще и с детства ломаются кости и вылетают суставы от каждого чиха. Зато она самая умная, самая хитрая, самая эмпатичная, самая… i think you get it by now. Ситуация усугубляется тем, что в академии обучается целая группа детей-изгоев, чьи родители подняли восстание за пару десятков лет до событий книги и поплатились за это жизнями. И, конечно, все они хотят убить Вайолет, чтобы отомстить ее матери-генералу. А первый в очереди на убийство — Ксейден Риорсон, сын главного повстанца и врага народа, супер-мощный заклинатель теней и наездник самого беспощадного дракона на континенте. Несложно угадать, где именно возникнет любовный интерес.

🌎 Пара слов о мире

В первой книге он, конечно, сказочно дурацкий. По сути, все, что мы о нем узнаем, так это то, что «хорошие ребята» постоянно воюют с какими-то «плохими ребятами», и всадники — главный военный актив. Во-первых, они могут летать на гигантских разумных ящерах, что само по себе круто. Во-вторых, связь с драконом дает всаднику более-менее уникальные магические силы: так, Ксейден умеет управлять тенями, а Вайолет в конце первой книги раскрывается как заклинательница молний (ага, все как в «Тени и кости»: силы тьмы против сил света).

К квадрату всадников готовятся едва ли не с младенчества: требуется недюжинная физическая сила и ловкость, чтобы просто удерживаться на драконе. Поэтому возникает закономерный вопрос: зачем строить программу обучения будущих всадников уже в академии так, что 20% абитуриентов погибают на стадии «попасть на территорию академии», когда испытания можно было бы сделать менее смертоносными и переиспользовать хорошо подготовленных кадетов в той же пехоте? Что забавно, уже во второй части автор немного иронизирует над этим: в стане «врагов» тоже есть свои наездники с грифонами вместо драконов, — но никакой смертельной жести при этом во время обучения не происходит.

📝 Пара слов о развитии сюжета

К чести автора, чем дальше в лес — тем меньше роялей в кустах и тем проработаннее ощущается вселенная серии. Даже Вайолет, которая в начале предстает просто «не такой как все» от характера до внешности (она не просто хрупкая, у нее еще и волосы — в лучших традициях фанфиков — у корней нормального цвета, а концы седеют), где-то в середине третьей части получает намек на объяснение своей «нетаковости» (родители пытались отдать ее в жрицы во младенчестве, а такой цвет волос — как раз жреческая фича). Закидывается и удочка какого-то около философского базиса истории: дескать, мир все время стремится к равновесию — поэтому у мощных «хороших» волшебников обнаруживаются близнецы по способностям среди «плохих»; а если «хороший» вдруг начинает плохеть, то в академии появляется новый кадет с его способностями.

А вот с героями, конечно, беда. Автор наваливает их щедро — честно, под конец я начала путаться, — при этом ресурса на их «выращивание» явно не остается. Из всех персонажей заметно взрослеет только Вайолет: из слабого звена превращается в лидера. Остальные — будь то ее семья, друзья или просто левые чуваки, — до конца остаются плюс-минус на уровне первой книги, даже если их социальные роли при этом меняются. Даже Ксейден и друг Вай Сойер, претерпевшие существенные физические изменения, ментально остаются где-то там. С другой стороны, не повзрослеешь — не состаришься, тоже плюс.

📚To sum up

Читать определенно можно, и я даже дождусь следующих частей (если, конечно, не забуду). Для того, чтобы отвлечься от дел и развеяться — 10/10, думать вообще ни о чем не приходится. Кроме того, автор еще и мастерски владеет искусством клиффхэнгера, я даже вспомнила, почему когда-то зарекалась читать и смотреть онгоинги. С учетом того, что на статус шедевра мировой литературы серия и не претендует, какой с нее спрос :)

5/10 по моим меркам, а это выше, чем у «Тень и кость» — и к тому же, имхо, к третьей книге все-таки появился какой-то прикольный сюжет. Кринжа, конечно, достаточно, зато хорни неплохое.

Последнее время мне везет на тему переселения душ. И если в «Переходах» они составляли запланированную часть впечатлений, то от «Семи смертей Эвелины Хардкасл» я ждала скорее базированного детектива в замкнутом пространстве, — а все потому что аннотацию надо читать дальше второго предложения.

В своем дебютном романе Стюарт Тертон переосмысливает концепт петли времени. Герой мало того что восемь раз проживает один и тот же день, так он еще и каждый раз просыпается в новом теле. Это добавляет повествованию динамики, а автору — сложностей. Потому что прописать одного не слишком шаблонного персонажа — та еще задачка, а вот справиться с восемью...

Spoiler alert!

Главный герой приходит в себя посреди темного леса. Он не помнит ничего — ни кто он такой, ни как он тут оказался, — только имя «Анна». Сюжет запускается мгновенно: мимо пробегает какая-то женщина, за ней кто-то гонится, звучит пистолетный выстрел — и... все. Что это было — узнаете ближе к середине, а как вы хотели, интрига же должна нагнетаться. А главный герой тем временем выбредает к старинному особняку Блэкит-Хаус, где заново знакомится с собой, своими будущими воплощениями и — чуть позже — основным квестом.

В роли Данжен Мастера выступает подозрительный тип с метафизическими замашками и в костюме Чумного Лекаря. Он появляется то тут, то там, весь такой загадочный и весьма коварный, сыплет глубокомысленными премудростями и помогает прочим персонажам катиться по нелинейным рельсам повествования.

Основных персонажей всего трое. У каждого из них своя цель и свои абилки. Так, главный герой (зовут его, к слову, Айден Слоун) должен успеть найти убийцу хозяйки дома Эвелины Хардкасл и представить доказательства на суд Лекаря. На все про все ему отводится восемь циклов дня сурка — если не успеет, то квест начнется по новой: Айден очнется в лесу, ничего не помня и не понимая. Восьми циклам временной петли соответствуют восемь перерождений в телах разных гостей поместья. Герой меняет облики в строго определенном порядке каждый раз, когда засыпает. При этом на каждую «субличность» (а вместе с телом Айден наследует и основные паттерны характера и мышления гостя) отводятся ровно сутки, т.е. при должной сноровке и стечении обстоятельств в теле одного и того же персонажа можно успеть побывать несколько раз.

Анна, с чьим именем на устах приходит в себя Айден, тоже ищет убийцу: по условиям квеста, только его победитель (тот, кто первым разгадает тайну) сможет уехать из Блэкита. При этом у Анны на все про все лишь одно тело, зато полностью сохранены воспоминания о предыдущих запусках игры; поэтому она может как помогать Айдену разобраться в происходящем, так и запутывать его сильнее, пользуясь своим конкурентным преимуществом. Из-за этого динамика взаимоотношений Айдена и Анны приобретает вайбы парочки с кадра ниже: женщина с мощными лапищами, знающая все события наперед, и главный герой-невдупленыш, который испытывает к ней поначалу иррациональную симпатию.

Наконец, третий важный персонаж — Лакей — самый мутный тип. Формально его цель — тоже первым найти убийцу и уехать, но по факту занят он скорее поисками новых кровожадных способов напакостить Айдену: запугать его или убить пару-тройку субличностей, урезав тем самым шансы соперников. Самому же Лакею победа как будто не слишком принципиальна. По крайней мере, за все 400+ страниц книги я не припомню ни одного эпизода, где Лакей занимался бы детективщиной, а не мельтешил за спиной у Айдена с мерзкой улыбочкой и адским подхихикиванием.

Немного психологизмов

В среде когнитивщиков есть мем про «магическое число 7±2». По убеждению одного из отцов-основателей когнитивистики Джорджа Миллера, именно столько элементов может одновременно вместить в себя кратковременная память человека. Насколько это так на самом деле, сказать непросто — как минимум, в отдельно взятых единицах информации объем КВП сегодня мало кто измеряет. В основном изучают либо запоминание семантически значимых групп объектов — чанков, — либо объем памяти относительно объектов разной когнитивной сложности (например, китайские иероглифы для нас скорее всего сложнее слов на латинице — поэтому первых мы запомним меньше, чем последних). Однако я продолжу тешить себя надеждой, что в названии романа Тертона скрывается отсылка именно на знаменитую работу Миллера и цифра 7 выбрана за ее когнитивную, а не культурно-мифологическую или — не приведите боги — метафизическую коннотацию.

Собственно, проблемам памяти, о которых и Миллер писал, в «Семи смертях» отводится важная роль. Память — то, что отличает героев друг от друга и по сути «скрепляет личность», позволяя Айдену оставаться собой из воплощения в воплощение. Потерю памяти в начале сюжета Айден переживает тяжело, как потерю собственного «я» — он вынужден выстраивать свою идентичность заново, собирая по кусочкам, как пазл, не имеющий референса. Рождается даже знаменательная идея, пользуясь случаем, собрать себя заново, «не таким как раньше», «стать другим», не покалеченным ошибками прошлого. Проблема-то, впрочем, как раз в том, что Айден не помнит ошибок прошлого — и оттолкнуться в своих изменениях личности ему не от чего.

Роль памяти в разрешении парадокса корабля Тесея

⚠️ Этот отрывок я искренне рекомендую пропустить тем, кто не готов читать много философии и пришел просто за рецензией на книжку.

У философии и психологии довольно много общего, и mind-body problem (aka психофизиологическая проблема) — как раз одна из точек пересечения этих двух наук. В широком смысле, mind-body problem пытается разобраться в перипетиях метафизики и физики: сознания/психики/души и тела человека. В более узком смысле, этим термином обозначают вопросы о первичности и достаточности элементов психики и тела для формирования я-идентичности (self) человека. На уровне психологии сейчас активно разрабатывается концепция воплощенного сознания, или 4E подход (embedded, embodied, extended и enactive cognition — гуглить проще на английском, т.к. материалов больше). На уровне философии, в этих рассуждениях новой волны о первичности духа и материи нередко прибегают к мысленному эксперименту корабля Тесея (напр., Loewe, 2010).

Смысл эксперимента базируется на одноименном парадоксе: представим, что каждый год корабль, на котором Тесей вернулся с Крита, реставрируют — заменяют в ним одну или несколько досок на новые, при этом не меняя ничего ни визуально, ни функционально. Спустя несколько лет заменены будут все доски. И вот ключевой вопрос: является ли такой полностью обновленный корабль все тем же кораблем, на котором плавал Тесей, или это уже совсем другой корабль?

Эксперимент может казаться дурацким и оторванным от реальности, но на самом деле в контексте mind-body problem он имеет достаточно конкретный смысл. В условиях простой логики он решается очень легко: если мы признаем, что идентичность человека определяет его психика или душа, то «корабль» остается прежним; если же мы сторонники материализма и верим в тело, то перед нами уже другой корабль. Но если бы вопросы человеческой природы решались так легко, мы жили бы совсем в другом мире — поэтому без проблем тут не обойтись. С одной стороны, клетки человеческого организма постоянно обновляются и заменяются, — но мы ведь в большинстве случаев не утрачиваем идентичность на протяжении жизни или по крайней мере больших ее отрезков. С другой стороны, если отрубить нам ногу, мы скорее всего почувствуем, что довольно большой блок идентичности у нас забрали, и что мы теперь немного другой человек. Возможны и другие варианты: например, знаменитый кейс Финеаса Гейджа, которому пробило голову металлическим ломом — он сам как будто бы не утратил своей идентичности, но вот его друзья и родственники, по некоторым свидетельствам, указывали на то, что характер Гейджа и его поведение изменились. Иными словами, самовосприятие и self Гейджа сохранились, а вот восприятие его другими и «публичная» идентичность — нет.

Прошлой весной для курса по философии когнитивных наук я писала эссе, в котором еще раз рассматривала метафору корабля Тесея в контексте mind-body problem как раз таки в сопряжении с памятью как основной скрепой идентичности. Для себя я формулирую еще одно вероятное решение парадокса корабля Тесея так: для начала, идентичность следует рассматривать не как нечто непременно единое и интегральное, а скорее как континуум, или пространство, идентичностей. Концептуально эта идея далека от новизны и часто возникает в гуманитарных науках. Социологи говорят о пространстве или множественности социальных ролей (например, Roberts & Donahue, 1994), психологи обсуждают мультисубъективность (например, Петровский, 2008) и множественность идентичностей (например, Kang & Bodenhausen).

Во-вторых, альтернативное решение парадокса корабля Тесея возникает, когда мы рассматриваем идентичность не как феномен, существующий здесь и сейчас, а как феномен, существующий во времени. Сама формулировка парадокса подразумевает такой подход: она сравнивает корабль прошлого с кораблём настоящего с точки зрения текущего времени; если докрутить эту идею еще немного, то формируется триада идентичностей: я-прошлого, я-настоящего и я-будущего. Для простоты мы рассматриваем их как дискретные величины, хотя на самом деле более точно понимать идентичность как континуум: трансформации нашего тела, нашего духа и любых возникающих свойств их союза происходят постоянно в незаметных микрошагах (исключая драматические и резкие изменения, как травма Финеаса Гейджа), и динамику идентичности можно отслеживать только путем сравнения этих временных срезов.

Примечательно, что полное сравнение я-прошлого, я-настоящего и я-будущего в нормальном сценарии осуществляется с точки зрения я-настоящего. Именно в этом моменте я ощущаю себя как целостную, неделимую и интегрированную личность. Это я-настоящего может совпадать или не совпадать с я-прошлого. Мы можем оценивать это несовпадение как результат взросления или старения, эволюции или деградации; можем отвергать своё прошлое, переживать внутриличностный конфликт из-за несоответствия между "кем я хотел стать в детстве" и "кем я стал" как несовпадение между я-прошлого и я-настоящего. Тем не менее, в нормальном сценарии и при здоровой психике мы не будем ощущать отчуждение от я-настоящего.

И тут важен еще один момент: штука в том, что я-прошлого по своей природе нестабильно из-за ненадёжности человеческой памяти и её способности активно редактировать события, а не фиксировать их как на фотографии. Существует целый блок техник изменения памяти в психотерапии, направленных на коррекцию нежелательных и травматических воспоминаний (например, Leuenberger, 2022), но даже в повседневной жизни мы искажаем прошлое для сохранения согласованности с настоящим (см., например, Bartlett, 1932). Таким образом, ненадёжная память становится клеем и цементом, связывающим идентичность прошлого с идентичностью настоящего. Не исключено, что во многом как раз знание и принятие того факта, что память ненадежна, позволяет Айдену не сойти с ума при ее полной утрате. При этом именно общая память о предыдущих трансформациях духа и тела в ходе перерождений внутри восьмидневного дня сурка действительно склеивает Айдена в единую идентичность, не позволяя ему распасться на восемь отдельных персонажиков.

На этом этапе возникает интересный вопрос: если память является мостом, обеспечивающим непрерывность идентичностей в любой момент времени, что происходит при полной потере памяти? Можно ли утверждать, что идентичность разрушена? В случаях частичной потери памяти связь между прошедшей-я и будущей-я не полностью разрывается, и непрерывность остаётся возможной. Например, хорошо задокументирован случай Пациента H.M. (Scoville & Milner, 1957): он потерял часть старых воспоминаний и способность формировать новые, но сохранил некоторые детские воспоминания и часто возвращался к ним в разговорах с исследователями. Это подчёркивает тесную связь между я-настоящего и остатками я-прошлого.

Аналогичный случай исследуется в фильме Кристофера Нолана «Помни» (Memento). Главный герой страдает от антероградной амнезии из-за травмы и смерти жены. Его ядро идентичности вращается вокруг неосуществимого стремления к мести — явная связь между его я-прошлого (за потерю которого он стремится отомстить) и я-настоящего (мститель).

В дополнение к таким формам амнезии искусство также исследует случаи, когда человек теряет декларативную память, но сохраняет процедурную. В «Идентификации Борна» главный герой не помнит, кто он, но сохраняет навыки секретного агента, что в конечном счёте помогает ему восстановить память. Здесь память всё равно остаётся мостом, соединяющим я-прошлого и я-настоящего, хотя и в менее очевидной форме.

Случаи, когда человек полностью теряет всю долгосрочную память мгновенно, без возможности заменить потерянные воспоминания новыми и таким образом сохранить непрерывность идентичности, кажутся почти фантастическими. Однако в рамках мысленного эксперимента такой сценарий также следует рассмотреть. Представьте себе человека, который ничего не помнит и не имеет никаких приобретённых навыков — классический случай tabula rasa Джона Локка. Можно ли сказать, что из-за отсутствия каких-либо воспоминаний, будь то декларативных или процедурных, такой человек лишён идентичности?

Правильный ответ на этот вопрос вероятно нет. У нас нет экспериментальных данных, чтобы подтвердить или опровергнуть этот тезис. Однако, основываясь на принятой концептуализации идентичности, человек, обладающий телом, метафизическим компонентом в виде сознания, психики и так далее, и способный к самосознанию, уже обладает идентичностью в формате я-настоящего. Да, у такого человека может полностью отсутствовать непрерывность с я-прошлого. Более того, я-прошлого может вообще не существовать, так как она является предиктором, но не необходимым условием для я-настоящего. Собственно, это и происходит с Айденом на протяжении книги.

Хит-парад смешных цитат

Что мы все о серьезном да о серьезном, если есть, над чем похехекать. Пополняем запасы необычных речевых оборотов вместе со Стюартом Тертоном и его переводчиком!

To sum up

«Семь смертей Эвелины Хардкасл» — больше настольный квест по типу Клаустрофобии, чем полноценный детектив с интригой и неожиданной развязкой. Есть основное и промежуточные задания, слегка карикатурные персонажи и даже описание стартовой локации с подробным планом и картой. Не хватает только интерактивности — все-таки проходить квесты самостоятельно обычно веселее, чем наблюдать за каким-то незнакомым чуваком, который решает загадки за тебя (а сам ты их решить и не сможешь — головоломки тут преимущественно «деятельного», а не умозрительного характера).

Тем не менее на то, чтобы скоротать пару вечеров, книжка вполне годится — она не больно мудреная и весьма ненапряжная; и даже претензия на философский подтекст особо не раздражает, потому что формулируется слишком уморительно претенциозно, как в средних подростковых фанфиках.

5/10 — и нужно иметь в виду, что сюжет разгоняется где-то к 20%, а до этого момента надо еще дочитать.

Первая ассоциация с «Переходами» — «Облачный Атлас» Митчелла в экранизации Вачовски. Вторая — что-то в духе фильмов Нолана, где герои перемещаются странными путями, границы между сном и явью размываются, а время танцует джигу. Книга привлекает в первую очередь форматом — у нее два прочтения: традиционное от первой до последней страницы либо сквозное.

В предисловии автор описывает оба варианта и предлагает выбрать ваш в формате или/или: в первом случае вы получите три внешне не связанных между собой рассказа в разных жанрах; во втором — связную мистическую историю, ту самую «интеллектуальную шараду», которую обещает обложка.

Забегая вперед: «Переходы» можно прочитать и дважды, чтобы попробовать оба формата пагинации, но стоит ли оно того — вопрос открытый.

Spoiler alert!

Вне зависимости от того, какой путь прочтения вы выберете, начинается книга одинаково — с предисловия. В нем автор представляется переплетчиком, в руки которого попала необычная рукопись — та самая, которую предлагается прочитать и нам. Заказ на переплет сделала некая Баронесса — и именно она является автором альтернативной пагинации. К сожалению, спустя несколько дней после передачи рукописи переплетчику, Баронессу жестоко убили и вырезали у трупа глазные яблоки. Никто из наследников за рукописью так и не явился — и потому переплетчик счел возможным самостоятельно поделиться ей с читателем. Здесь я приведу описание книги (конечно, с комментариями) в традиционной пагинации, чтобы сохранить для вас хоть какую-то интригу. Итак, перед нами три рассказа.

Рассказ первый: «Воспитание чудовища»

История якобы записана Шарлем Бодлером и повествует об одном месяце из жизни поэта. События происходят в 1865 году, т.е. за два года до смерти Бодлера — тогда он только перебралcя в Бельгию, спасаясь от кредиторов и надеясь поправить финансы и здоровье, неумолимо тающее от сифилиса. Однажды вечером, возвращаясь из гостей, пеший Бодлер вступает в неравный поединок с конным экипажем и в итоге оказывается повержен, да к тому же получает пренеприятнейший вывих ноги. Валяясь в канаве и проклиная все на свете, включая Создателя, он привлекает внимание незнакомца, который отводит поэта подлечиться к своей хозяйке, мадам Эдмонде де Бресси. Позже, из следующих рассказов, мы узнаем, что так звали легендарную основательницу Бодлеровского общества, с которым будет тесно связана вторая история. Мадам Эдмонда выхаживает беднягу поэта и рассказывает ему удивительную историю: дескать, она на самом деле не Эдмонда, а давняя любовница и подруга Бодлера Жанна Дюваль (по разным данным то ли умерла в 1862 году — до описываемых событий, то ли вообще пережила писателя). Жанна-Эдмонда рассказывает писателю о том, что оба они обладают сакральным умением совершать «переходы» — метафизические трансформации, позволяющие одной душе обменяться телами с другой душой (и таким образом избежать даже смерти). Чувствуя дыхание костлявой с косой из-за левого плеча, Бодлер соглашается поверить старой-новой знакомой и попытаться совершить такой переход. Остаток рассказа посвящен попыткам подобрать подходящее тело и нравственным терзаниям героя, — но о них стоит читать самостоятельно.

В общем и целом, настроение от этого рассказа примерно такое:

Если сочувствие главному герою рассказа и замышлялось автором, то испытать его читателю не слишком легко: персонаж — тот еще брюзга, а описание его страданий постоянно прерывается комично-саркастичными вставками. Мои фавориты: диатрибы истинного француза о Бельгии и редактор Бодлера, ушедший в порно, чтобы заработать хоть какие-то деньги.

Рассказ второй: «Город призраков»

Здесь описаны последние дни свободной Франции перед немецким наступлением во время Второй мировой войны. Главный герой — немецкий еврей — застрял в Париже без документов и фактически без возможности их получить. Однажды, гуляя, он забредает на могилу Бодлера и встречается там с некой Мадлен, в которую почти мгновенно влюбляется и которая в очередной раз рассказывает ему о переходах, после чего просит раздобыть ранее неизвестную рукопись поэта (то самое «Воспитание чудовища»), которую (какая удача) вот-вот выставят на аукционе.

Что интересно: рассказ ведется от лица Вальтера Беньямина, на что нам непрозрачно намекают еще во введении, заранее пересказывая историю его последнего путешествия и смерти. Несколько лет назад мне довелось познакомиться с сочинением Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». В нем философ исследует трансформацию произведений искусства на фоне технического прогресса (в первую очередь телевидения) и сетует на утрату воспроизводимым искусством (например, кинофильмы против театра) особой ауры, а также ритуальной и культурной функций (их вымещают политическая, практическая и экспозиционная). С точки зрения Беньямина, современное ему искусство развлекает, в то время как искусство прежних эпох было направлено скорее на созидание, участие, концентрацию и погружение зрителя. Искусство как бы утрачивает самость и становится опосредованным технологией. Представьте, в какой ужас философа привел бы Интернет.

В этой связи кажется довольно забавным выбор исторической личности на роль главного героя рассказа. Беньямин оказывается в центре повествования о воспроизводимости человеческого «я» посредством перехода (здесь «я» можно ассоциировать с произведением искусства, а переход — с инструментом воспроизводства), при этом его персонаж, совершавший переходы уже не раз (да, это он был Бодлером из первого рассказа), напрочь лишен способности запоминать ранее совершенные переходы — потому для него «воспроизводимость» лишена смысла, каждый переход он воспринимает как нечто новое и неповторимое, т.е. формально «особая аура» искусства для него сохраняется.

Рассказ третий: «Сказание об альбатросе»

Этот рассказ связывает воедино все три истории и по сути разъясняет, в чем тут вообще соль. Повествование начинается «задолго до», в 1791 году, на небольшом острове, затерянном где-то в океане. Текст с переменной успешностью пытается быть стилизованным под старинные предания и былинность, видимо, чтобы подчеркнуть «историчность» событий и их мифологизированность, что после предыдущих двух рассказов, с одной стороны, ощущается глотком свежего воздуха, с другой — несколько выбивает из колеи, если читать книгу залпом и в прямой пагинации.

Герои в этой новелле все те же. В отличие от предыдущих историй, где центральным действующим лицом и рассказчиком был Бодлер-Беньямин, здесь повествователем выступает Жанна-Мадлен. Точнее, Алула: «Мое имя Алула. Я — та, что помнит. Твое имя Коаху. Ты — тот, кто забывает».

В начале истории герои — влюбленные подростки. Их племя живет на острове в мире и в отрыве от цивилизации, сплоченное искусством переходов и «Законом», который прежде всего требует одного: «не совершай перехода без обратно перехода», т.е. не кради чужое тело и не живи чужую жизнь. Единственный, кому дозволено нарушать Закон, — верховный мудрец: когда он чувствует, что вот-вот умрет, то призывает своего лучшего ученика, совершает переход в его тело, а затем «погружает священный нож из китовой кости в сердце старого мудреца», после чего вырезает тому глаза, поскольку глаза — что-то вроде «дверей» для души, и переход совершается именно посредством долгого и прочувствованного глядения глаза в глаза (еще помните убийство Баронессы?). Однажды на остров приплывает корабль цивилизованных иноземцев — и Коаху из любопытства меняется телами с одним из прибывших. Обратному переходу совершиться не суждено: иностранцы, напуганные произошедшим, убивают тело мальчика (и душу своего товарища внутри), навеки лишая Коаху возможности соблюсти Закон.

По большому счету, вся дальнейшая история — это рассказ о том, как Алула и Коаху дошли до жизни такой, теряли и находили друг друга, совершали переход за переходом и попирали Закон: один — из любопытства, другая — из желания вернуть все «как было» и вразумить возлюбленного. И пока над всей этой романтикой красивой легендой раскидывается миф об альбатросе, на фоне разворачивается параллельный сюжет о жажде мести.

Легенда об альбатросе

Легенда об альбатросе — связующее метафизическое звено трех историй: мы впервые слышим о ней от переплетчика; дальше мадам Эдмонда пересказывает ее Бодлеру; вдохновившись именно этой легендой поэт пишет свое знаменитое стихотворение «Альбатрос», которое позже читает Беньямин — и наконец в последней части этого текстового триптиха и мы узнаем полную версию сказания от самой Алулу. В незапамятные двое влюбленных были изгнаны с родного острова и в облике совы и крачки кружили над океаном в поисках нового дома. Когда одна из птиц потеряла силы и опустилась на волны умирать, вторая подняла ее над водой — и тогда они слились в единое целое: в гигантского альбатроса, которому не страшен ни ветер, ни морская пучина. В таком виде они и достигли суши — необитаемого острова, на котором основали новое племя. Именно к этому племени принадлежат Алула и Коаху.

Миф бесспорно романтичный и отлично справляется со своей ролью — задает стиль всей комнате. У него два мотива: всепобеждающая сила любви и невозможность вернуться в прошлое и войти в одну реку дважды. Оба посыла далеко не новы, но мифы и призваны доносить до аудитории не оригинальные, но вечные идеи. И если с первой все понятно, то ко второй у меня есть небольшой комментарий.

«Воспитание чудовища» и «Город призраков» читаются как неплохие мистифицированные AU-байопики, а вот «Сказание об альбатросе» пытается играть в философию. И это книге это совершенно не идет: и без того присутствовавшая претенциозность набирает вес, который автор как будто бы не вывозит. Остро чувствуется дух сентиментализма и жажда вернуться в приукрашенный пасторальный рай времен до наступления цивилизации. Когда все люди жили дружно, механическая солидарность Дюркгейма еще не сменилась органической, а архетип благородного дикаря был не просто очередным «хорошо забытым старым», выкопанным мыслителями эпохи Просвещения, а полноценной и никогда не существовавшей реальностью. Автор как будто бы безостановочно вздыхает об ушедших деньках, когда можно было танцевать у костра в кругу своего народа и не думать о проклятом капитализме завтрашнем дне; и единственным Законом, требовавшимся для безбедного существования, была дедовская истина о том, что делать надо хорошо, а плохо не надо.

Где-то ближе к середине или даже концу рассказа Алулу возвращается на родной остров, — а зря. За первым кораблем с большой земли был второй, потом третий — вы знаете, чем заканчиваются такие истории. Колонизаторы принесли с собой новые знания и технологии, а вместе с ними — боль, кровь и окончательное попирание Закона.

А в чем проблема?

Я долго не могла сформулировать для себя окончательный ответ на вопрос «а чем меня это собственно раздражает?» — потому что как будто бы эпоху колониализма действительно сложно расцветить «добрыми» оттенками. Западные державы не слишком-то церемонились с автохтонными жителями, их интересами и культурой. И вот — спустя практически год после прочтения книжки — мысль наконец прояснилась: ресентимент автора к цивилизации исполнен пустого пафоса.

Поясняю: классно, когда текст, претендующий на философичность, приводит аргументы и анализирует их. Необязательно в егэшном формате тезис — аргумент — пример, художественное осмысление проблематики может быть даже ярче и глубже наукоподобного. И есть действительно классные примеры реализации такого анализа: «Уловка-22», трилогия «Волшебники», да даже «Противостояние» Кинга — еще один «манифест против цивилизации». Это все художка разных жанров и стилей, но вся она хорошо (или по крайней мере неплохо) справляется с анализом заявленных проблем. А именно: не просто кидается в читателя «самоочевидными» тезисами, но раскрывает и даже челленджит их на примерах конкретных героев или целых обществ — благо, сам формат художки позволяет практически безграничный набор инструментов для раскрытия авторской идеи.

С другой стороны, есть книжки типа «Острова» или «Нетопыря». В них тоже полным полно пафоса и идейности, но подаются они настолько топорно, что вызывают больше умиления, чем раздражения — знаете, такой вот «добрый кринж», когда так плохо, что местами даже хорошо.

А есть — «Переходы», зависшие где-то в серединке, ни рыба ни мясо. И вот этот серединный пустой пафос на ровном месте мне категорически не нравится.

To sum up

Мне не зашло. Эксперимента ради я попробовала затестить оба формата пагинации, но в середине второго прочтения поняла, что больше не могу — просто не вывожу наматывание лирической философии на кулак на ровном месте.

Тем не менее не могу не отметить, что пара интересных моментов, мыслей и деталей в книжке все-таки есть. Во-первых, нетривиальный и неочевидный (мне — до сих пор) выбор исторических персоналий на главные роли. Бодлер, Беньямин и Коко Шанель — троица, которую сложно представить на соседних страницах, и тем не менее вот они все слева-направо.

Во-вторых, еще одна попытка найти ответ на mind-body problem: на мой вкус, странноватая, но тем не менее. В мире автора сознание явно первично по отношению к телу и может существовать независимо от него, при этом, с одной стороны, «скрепляющим» механизмом сознания является память, но и без нее жить можно, по крайней мере, на топливе всепобеждающей любви — в конце концов Коаху каждый раз все-таки узнает Алулу, даже если совсем ничего о ней не помнит и не знает.

В-третьих, задумка с двойным прочтением все еще прикольная и вызывает интерес. У меня, к сожалению, никак не дойдут руки до мэтра этого приема — «Игры в классики» Кортасара; но по крайней мере теперь я точно знаю: когда дойдут — сначала буду читать в альтернативной авторской пагинации.

4/10 — мне больно ставить оценку выше, чем у по крайней мере меметичного «Острова», но будем честны, «Переходы» все же написаны лучше, хоть и в тысячу раз более унылы.

Patagonia — компания-производитель и ритейлер одежды и оборудования для активного отдыха на природе, основанная в 1973 году Ивоном Шуинаром и известная миру своими яркими экологическими инициативами. Let My People Go Surfing — наполовину автобиография, наполовину манифест Шуинара о создании Patagonia и о праведном пути развития бизнеса.

На первый взгляд, чтение не для всех (и не для меня). На второй — мастхэв для продуктологов и маркетологов, задумывающихся о работе на международных рынках, а еще неплохое подспорье для тех, кто стремится к осознанному образу жизни, но нуждается в дополнительной мотивации.

Spoiler alert!

Хотя какие тут спойлеры. Книга делится на две части: биографическую и философскую. В первой части Ивон Шуинар рассказывает о том, как он сам докатился до жизни такой, как создавалась Patagonia и как ее ценности и бренд менялись со временем. Во второй — делится основными «философиями» компании: продуктовой, производственной, дистрибуционной, маркетинговой, финансовой, HR, менеджерской и — главное — экологической.

Ивон начинает с того, что никогда не хотел быть бизнесменом. В детстве он мечтал добывать пушнину, а повзрослев, был серфером, скалолазом, рыбаком — кем угодно, но не корпоративным клерком. Оригинальный кузнечный бизнес Шуинара, который впоследствии и превратился в Patagonia, возник из желания создавать собственное снаряжение для скалолазания. Это снаряжение вызвало интерес среди друзей Ивона, затем среди друзей его друзей, и так появились первые покупатели и поклонники нового бренда. Спустя годы к производству профессионального спортивного оборудования добавилась и одежда, а совсем недавно, в 2012-2013 годах, открылось Patagonia Provisions — новое направление бизнеса, производящее «delicious, nutritious, organic and regenerative» продукты питания, которые помогают решать актуальные экологические проблемы.

Собственно переход от простого кузнечного ремесла к осознанному экологичному производству, для которого «забота об окружающем мире» — не просто красивый слоган, но смысл существования, и является ключевым событием автобиографической части книги. В начале 1970-х кузница Шуинара уже была известна в узких нишевых кругах и, даром что не генерила особой прибыли, стала самым крупным поставщиком оборудования для скалолазания в Соединенных Штатах (в основном — потому что других желающих зайти на рынок не обнаруживалось).

Популярность скалолазания как формы досуга продолжала расти, но основные маршруты оставались теми же, что приводило к износу скал. После одного из восхождений на скалу El Capitan в Йосемитской долине Ивон вернулся в ужасе и отвращении от увиденного разрушения природы: стальные альпининстские крюки, на которых базировался его бизнес, наносили непоправимый ущерб породе, оставляя глубокие шрамы-трещины на скалах.

Скрепя сердце, Ивон и его партнер Том Фрост приняли решение постепенно прекращать производство стальных крюков и переключиться на менее известные и популярные, но более безопасные для камня, алюминиевые клинья.

В 1972 году вышел первый каталог с продуктами компании — и открывало его 14-страничное эссе альпиниста Дага Робертсона, посвященное «чистому скалолазанию» (clean climbing) — фактически, первый про-экологичный манифест будущей Патагонии. Он также заложил основу достаточно оригинального и до сих пор не особо распространенного подхода к взаимодействию компании с покупателем: не просто через продажу или товар как таковой, но через вдумчивую коммуникацию, образование клиента и самостоятельное формирование спроса. Примерно то же самое в начале 2000-х сделает Стив Джобс для Apple, превратив компанию-аутсайдера в лидера и ключевого трендсеттера технологического рынка. Джобс, как и Шуинар, продвигал не просто оборудование, но идею — think different, — подкрепленную уникальной для того времени экосистемой приложений, выводившей технику Apple на принципиально новый уровень удобства использования.

Чем полезно для бизнес-читателя?

Собственно, мне эту книгу порекомендовал знакомый эксперт из мира международного маркетинга и консалтинга под соусом «если однажды будешь питчить проект для западных инвесторов — ориентируйся на это». Все мы наслышаны про важность миссии бизнеса, идущей в ногу с современной повесткой — социальной, экономической, экологической или любой другой.

Patagonia — редкий пример компании, для которой повестка действительно и на практике превратилась в жизнеполагающую философию и используется не в качестве способа продвижения и гринвошинга репутации, но в качестве причины существования бизнеса. И это не просто громкие слова: в прошлом году Ивон Шуинар и его семья передали 98% акций Patagonia экологической НКО Holdfast Collective, а оставшиеся 2% — фонду Patagonia Purpose Trust, защищающему ценности компании. Теперь вся прибыль компании — около $100 млн в год — направлена на борьбу с изменением климата и защитой неосвоенных земель по всему миру.

Впрочем, дело не только в самой повестке, но и в умении о ней рассказать — и именно на этот аспект я рекомендую вам обратить внимание. В Let My People Go Surfing замечательный маркетинговый язык. Ивон Шуинар не продает вам никаких товаров — даже наоборот, на протяжении всей книги он убеждает читателя не покупать ничего сверх необходимости, не быть потребителем, но подходить к потреблению осознанно и экологично. А вот что Ивон продает — так это идею.

В бытность мою подростком, мне довелось поадминистрировать сообщество средней руки в ВК, концентрировавшееся вокруг схожей с Патагонией концепцией: продвигать в массы некую идею лучшего мира и сподвигать людей на активную и деятельную поддержку этой идеи. Сообщество было квинтэссенцией и шабашем подросткового бунта и максимализма. Мы нащупывали что-то важное, к чему хотели стремиться, но еще не умели организоваться и облечь это важное в слова. В итоге с ростом числа участников идея не то чтобы выродилась, но само слово приобрело насмешливо-ругательную коннотацию, а через несколько лет движение и вовсе заглохло, когда основная масса олдов, стоявших у истоков и еще помнивших, что мы нащупали, повзрослела и разбрелась по своим взрослым делам.

В Let My People Go Surfing Ивон Шуинар делает то, что нам не удалось, — формулирует идею в доступном и понятном массовому читателю формате. Это не громкий и пафосный манифест о благородной миссии компании, какие часто встречаются на шаблонных лендингах и в третьесортных книжках об успешном успехе. Это не унылое разжевывание деталей каждой природной инициативы компании. Это не сухое резюме из фактов и цифр. Ивон комбинирует все понемножку, приправляет повествование доброй порцией хорошего и приятного уху soft language, и разбавляет юмором и анекдотами из жизни.

В результате получается текст, который хочется читать, а не пролистывать, и в который хочется верить, а не искать подвох.

Я читала эту книгу с вполне конкретной задачей: выудить формулировок, лексических оборотов и стилистических приемов, которые в дальнейшем смогу использовать на своей основной работе. Let My People Go Surfing — кладезь подобного контента.

Теперь про осознанность

Для меня «осознанность» — это не про «правильную» жизнь по строгому распорядку, не про биохакинг и не про активизм. Для меня «осознанность» — это про умение затормозить, сконцентрироваться в моменте и немного подумать.

Последние месяцы были тяжелыми и тревожными, и такая «осознанность» стала для меня чем-то вроде волшебной таблетки, замораживающей время. Как эгоист, в первую очередь я стараюсь осознать себя — слежу за тем, что ем, как сплю, как двигаюсь, какой контент потребляю, рефлексирую эмоции и мысли. Это — первый уровень осознанности. Второй — про осознание себя в контексте окружающего мира и про осознание окружающего мира как неотъемлемой части моей жизни.

Продолжу: я не только эгоист, но еще и индивидуалист и категорический противник концепта ретроспективной коллективной ответственности — когда я, ты, он, она все вместе должны совестливо уткнуться глазами в пол и искупать чужие грехи по национальному, расовому, религиозному, семейному, нужное подчеркнуть признаку. К сожалению или к счастью, это означает и то, что за мир будущего мы несем ответственность по одиночке — и вольны более-менее самостоятельно регулировать меру и объем этой ответственности. Здесь мы с Ивоном Шуинаром расходимся: с его точки зрения, человечество сейчас не в том положении, чтобы устраивать разброд и шатания — надо быстренько объединиться и дружно решить проблему экологии. А вот в чем мы с Ивоном сходимся, так это во мнении, что начинать в любом случае надо с себя.

Я не чувствую ни сил, ни желания взваливать на себя ответственность за целый мир и бросаться грудью на амбразуру гражданского активизма. Однако в моей картине мира внешнее неотделимо от внутреннего — среда обитания формирует нас точно так же, как и мы формируем ее. Я хочу жить в лучшем мире — потому что так комфортнее мне лично (и потому что да, я люблю социальные поглаживания, и что вы мне сделаете). Поэтому мне кажется правильным для себя хотя бы минимально поддерживать этот мир — в той степени, в которой это не вредит моему комфорту в моменте.

Раньше я эпизодически и бессистемно донатила крупным эко-организациям вроде WWF и Гринписа, но по мере расширения списка иноагентов нежелание встревать в потенциальные ассоциированные риски и необходимость инвестировать время и силы в поиск и анализ других фондов пересилило желание заботиться о зверушках. Let My People Go Surfing стала для меня катализатором возобновления минимальной экологической сознательности — теперь к списку моих регулярных осознанных действий добавился ежемесячный донат сервису восстановления лесов «Посади лес» — здесь за символические 180 руб. вы можете купить сертификат на посадку дерева, а по факту посадки вы получите фотографии и GPS-координаты нового леса.

Почему именно лес? Все очень просто: я люблю бумажные книги в твердой обложке, а для бумаги требуются деревья. При этом издательская индустрия не может полагаться на исключительно на переработанные материалы — «книжная» бумага выдерживает всего 5-6 циклов переработки, и то ее качество серьезно проседает. Минимально финансируя высадку новых лесов, я хотя бы частично компенсирую урон, наносимый природе моим хобби, — это кажется справедливым.

Если вам эта мысль откликается, предлагаю присоединиться к проекту: https://posadiles.ru/certificate/?bonus=5458 — так ваши деревья отразятся и в моем личном кабинете, и я буду точно знать, что мы сделали этот мир чуть более зеленым вместе.

Итого

Let My People Go Surfing — приятная и достаточно ненапряжная книжка о жизни, бизнесе и экологии. В ней хороший язык — вы получите удовольствие от чтения как от процесса. И, в целом, хороший посыл: хочешь, чтобы мир изменился, — начни с себя и оставайся верным своим идеалам в любой ситуации.

Конечно, как и другие авторы книг про успех и идеологию, Ивон Шуинар манипулирует аудиторией: он категоричен, подбирает факты, соответствующие его позиции, и игнорирует противоречащие, размещает рядом фото «плохого» самолета, распыляющего пестициды, и красивой девушки, собирающей органический хлопок, — но это манипуляции, на которые хочется и приятно разводиться.

7/10 — не знаю, как вас, а меня мотивировало.

Последние пару лет мой выбор книг для чтения смещается в сторону остросоциальной литературы. Вольно или невольно, осознанно или неосознанно, так или иначе — темы этики, религии, политики притягивают внимание, в каком бы контексте они ни встретились: будь то антиутопия (заведомо остросоциальный жанр), триллер, детектив или книга о мифологии. Возможно, это проявление феномена Баадера-Майнхоф: на самом деле эти темы были в подобных книгах всегда, просто именно теперь, на фоне сами знаете каких событий, они выделяются из остального текста. Возможно, однако, что дело в чем-то совсем ином.

«Хранитель пчел из Алеппо» попал ко мне в руки случайно — в составе книжного бокса, купленного вслепую года три назад. Стоит сразу оговориться, что я не выбрала бы его сама: слишком пафосное название, слишком пафосная аннотация, слишком пафосная обложка. Однако заявленная тематика беженства с некоторых пор отзывается во мне не только на уровне абстрактной повестки, но и на более глубоком, личном уровне.

Так что — погнали.

Spoiler alert!

Нури и Афра Ибрагим бежали из Алеппо в конце 2015 — начале 2016 года: их маленького сына Сами убило снарядом, а дом разбомбили и разграбили. Каждый из героев по-своему переживает горе: Афра, видевшая смерть сына, ослепла и закрылась от внешнего мира. Нури, напротив, видит то, чего нет — черноглазого мальчика Мухаммеда, забота о котором становится новой миссией Нури, не сумевшего уберечь своего Сами. Нури и Афра пытаются не просто добраться из Алеппо до Великобритании, но найти свой «путь к свету», собрать свою жизнь из осколков воспоминаний, склеенных надеждой, и обрести новый дом.

Автор книги — Кристи Лефтери, в прошлом психотерапевт — в 2016-2017 годах работала волонтером в центре беженцев в Афинах. Там она помогала людям, спасавшимся от войны на Ближнем Востоке. «Хранитель пчел из Алеппо» стал для Лефтери способом выговориться и рассказать о том, что она видела и слышала. С одной стороны, роман позиционируется как своего рода рупор, усиливающий голоса людей, которых автор пыталась поддержать и спасти. С другой стороны, для самой Лефтери он становится формой рефлексии, а возможно, даже терапии.

Примечательно, что Лефтери — дочь беженцев. Ее родители, греки-киприоты, вынужденно покинули родину в 1974 году из-за вторжения Турции и перебрались в Великобританию. По признанию самой писательницы, ни отец, ни мать не рассказывали детям о войне — и в книге чувствуется, что Кристи тоже не хочет или не может о ней писать:

Что мешает говорить о травмах?

В первую очередь, выбор действующих лиц. Нури и Афра — очень удобные для автора беженцы, практически в совершенстве владеющие английским языком и накопившие достаточно денег, чтобы их физиологические проблемы решались на раз-два и не отвлекали читателя от проблем психологических.Лефтери протаскивает героев по маршруту Сирия — Турция — Греция — Великобритания, не особо заморачиваясь над разницей локаций и даже не пытаясь использовать смену ландшафта для передачи реалий и тяжести их путешествия. Меняются только декорации, а душевные метания все те же.

В результате вместо живых героев, в которых узнавались бы голоса тех самых беженцев, пытающихся обрести надежду в волонтерских центрах, где работала Лефтери, нам снова «продают» красивые и метафоричные образы: ослепшую художницу, которая на самом деле проникает в суть вещей, и ее зрячего мужа-пчеловода, который в упор не видит истины. Нечто в этом роде уже встречалось нам в другой психологичной книге о войне — в «Половине желтого солнца» Адичи, — но там картонная архетипичность героев интересно обыгрывалась и раскрывалась в развитии их идентичностей, непосредственно связанном с войной и трансформацией мира вокруг персонажей. В «Хранителе» никакой подобной динамикой и не пахнет. По большому счету, мы наблюдаем только два состояния каждого героя, которые сменяют друг друга по щелчку пальцев: вот Афра закрыта от внешнего мира, поскольку скорбит о сыне в одиночестве, — а вот она уже интегрировалась в местное общество, отпустив проблему после разговора с доктором; вот Нури видит несуществующего мальчика, потому что не может смириться с потерей сына, — а вот его ПТСР уже прошел после общения с женой.

О войне — терапевтически

Во-вторых, говорить о травме мешают — вы не поверите — слова.

Из всей остросоциальной литературы меньше всего я люблю литературу военную. Не потому, что ее сложно читать, — я не особо эмпатичный человек, и «тяжелые» темы не вызывают у меня эмоционального отторжения. Просто в контексте войны я сторонник Тютчева: «мысль изреченная есть ложь» — крайне сложно, если вообще возможно подобрать слова, чтобы выразить весь тот ужас, кромешный мрак и пустоту, которые война приносит с собой. Поэтому мои любимые военные книги — это «Уловка-22» Хеллера и «Бойня №5» Воннегута — они не просто говорят, они очень выразительно молчат о войне — и это молчание оказывается сильнее слов.

А вот что мне дается совсем плохо — так это soft-language-книги про войну. Как говорил Джордж Карлин, I don't like words that hide the truth — я не люблю слова, которые скрывают правду. В случае «Хранителя пчел» кошмары войны и беженства оказываются намертво погребены даже не под словами — под красивыми «мягкими» образами. Автор выписывает их любовно, словно картину. Вот бескрылая пчелка в английском саду, изгнанная из улья, — очевидная метафора на вынужденно покинувших дом героев. Вот разрушенный Алеппо сравнивается с «мертвым телом любимого человека: в нем нет жизни, души, здесь только гниющая плоть и кровь». Очень ярко, очень кинематографично — настолько, что такая же фраза, практически слово в слово, звучит в фильме «Беглец» (2023) Рика Романа, и я сомневаюсь, что сценарист этого средненького боевика про Афганистан вдохновлялся романом Лефтери.

Большая — огромная — проблема «Хранителя» в том, что о трагедии — личной или социальной — он пытается рассказывать на языке символов, метафор и красоты. За витиеватыми оборотами, сглаженными углами и образными иносказаниями боль героев и сопереживание автора невозможно разглядеть — они теряются, как...

Еще художественнее в своем произведении выражался только мой любимый Василий Ключарев. Но, знаете, «Хранитель пчел из Алеппо» вполне мог бы составить конкуренцию «скрипучему просоленному настилу неизвестности» по уровню метафоричности и нарочитой фигуральности:

В довесок автор совершенно не оставляет читателю пространства для мысленного маневра. Образность и метафоричность книги прибиваются авторской трактовкой — Лефтери буквально разжевывает для читателя каждый значимый символ. И это, если честно, раздражает неимоверно — тропы в романе не настолько глубоки и сложны в трактовке, понять их самостоятельно под силу даже самому непрошаренному читателю. Подобный стиль изложения встречался мне недавно в «Рагнареке» Байетт и тоже вызывал вопросы — своей унылостью он сравним с объяснением анекдота, который от разбора смешнее не становится.

О хорошем

«Хранитель пчел из Алеппо» — роман упущенных возможностей. Самое печальное в этой книге — то, что автор чутко чувствует общую проблематику, но то ли не хочет, то ли не умеет ее раскрыть и углубить. Приведу только один пример, который отозвался мне больше прочих, потому что переживался на личном опыте.

Так получилось, что в последние два года многие из нас оказались перед сложным выбором: бросить все и уехать вникуда строить новую жизнь или остаться, несмотря на риски и угрозы этого непростого времени. Сколько нас таких — мучительно размышляющих и пытающихся строить планы, способные выстоять на зыбкой почве непредсказуемого будущего, пестующих иллюзию собственного влияния на ситуацию и контроля над ней, боящихся и не желающих принимать финальное решение, пытающихся убедить себя, что мы не прокрастинируем необходимость выбирать?

Лефтери улавливает этот внутренний конфликт между желанием бежать и неспособностью попрощаться с прошлым, попыткой делать вид, что жизнь продолжается и течет в том же русле, что и до войны. Первые протесты в Сирии начались еще в 2011 году, на волне «Арабской весны»; в 2012 году повстанческие группировки захватили почти половину Алеппо; в 2014 году официально началась военная интервенция США и союзников — и все это время Нури и Афра, как и их кузен Мустафа, остаются дома. Обсуждают перспективы, водят пальцем по карте, разрабатывая маршруты выезда из страны, копят деньги на случай эмиграции, но не предпринимают активных действий — по большому счету не заходят дальше разговоров. Что самое страшное: даже когда сыновья Мустафы и Нури погибают, их родители по-прежнему пытаются хвататься за старую жизнь, а в случае Афры — только сильнее прикипают к дому, пусть и знают, что от войны лучше бежать, не оглядываясь. Толчком к отъезду становится только непосредственная угроза для жизни самих героев — сначала Мустафа останавливает расстрел детей и уезжает, боясь, что его найдут и убьют; позже Нури едва избегает смерти и мгновенно собирает вещи. Итак, герои прожили в охваченном войной городе около 3-4 лет прежде, чем решились его покинуть.

Мы читаем литературу, чтоб включать эмпатию, чтоб сопереживать. К сожалению, таких моментов, вызывающих понимание и сочувствие к героям, в книге не так уж много — намного больше расплывчатых и смягченных образов, красивых слов, пафосных изречений.

Еще о хорошем

Несмотря на то, что в общем и целом стилистика книги вызывает у меня отторжение, не могу не подметить один красивый и изящный прием, который не встречался мне прежде. Каждая глава «Хранителя», кроме последней, делится на две части: в первой описывается жизнь Нури в настоящем времени, где он ожидает собеседования по поводу убежища, а во второй — рассказывается о его жизни в Алеппо и пути до Великобритании. Паттерн смены частей всегда един: на сцене сознания Нури появляется Мухаммед и буквально ведет героя в прошлое в формате, близком к потоку сознания. Рассказ о настоящем неизменно обрывается на середине фразы, как будто герой цепляется за одно слово, становящееся триггером для мысленного возвращения к травмировавшим его событиям.

Мы знаем, что Нури страдает от посттравматического стрессового расстройства — и такая форма повествования от его лица подчеркивает его внутреннюю боль. Психопатологические репереживания — или попросту флешбеки — являются одним из наиболее известных симптомов ПТСР, и выбранный автором способ показать их механизм и тяжесть подчеркивает глубину внутреннего конфликта, поглотившего героя.

Напоследок

Просто делюсь отзывом на Литресе, который сделал мне смешно и больно.

To sum up

Многие из вас наверняка слышали про арт-терапию — буквально: лечение искусством — группу особых психотерапевтических методик, направленных на гармонизацию состояния человека посредством механизма сублимации: например, рисования, танца, музыки, литературы. «Хранитель пчел из Алеппо» производит впечатление такого арт-терапевтического инструмента, призванного не погрузить читателя в глубокую, разрывающую сердце боль героев и их прототипов, но создать иллюзию гармонии и излечения этой боли. Так в итоге и происходит: в последней главе, фактически на ровном месте, героев вдруг «отпускает», их страдания сходят на нет, а освобожденные души птицами «улетают в несокрушимое небо». И это не спойлер к книге — буквально с первых страниц ты уже понимаешь, что закончится путешествие Нури и Афры именно так, ведь произведения подобного рода не подразумевают отсутствия хэппи-энда. В итоге ловишь ощущение, как будто твоему соседу отстрелили ногу, а автор рядом сидит, гладит тебя по головке и предлагает чаю навернуть ромашкового, чтобы не нервничать.

Итого: 4/10 — еще раз повторюсь: я не люблю книги о войне, которые пытаются сгладить боль, а не обострить ее. Но у вас, конечно, есть право на другое мнение.

По крайней мере, продается книжка именно с таким подзаголовком. И это невероятно путает. Мы — потребители массовой культуры — привыкли к тому, что шпионские детективы — это пафосные злодеи, мужественные герои, пиу-пиу из оружия с бесконечными патронами, крутая техника, на фоне все взрывается, не время умирать.

В «Трех минутах» ничего такого нет. Автор — Джо Наварро, бывший специальный агент ФБР — буквально рассказывает кулстори с работы в формате книги на 350-400 страниц. Плюс такого подхода — мы знакомимся с историей настоящего шпионского детектива «из первых рук» и следим за развитием событий плюс-минус так же, как и настоящие контрразведчики, погружаясь в методы расследования Наварро и узнавая, как на практике функционировало ФБР в годы распада СССР. Минус такого подхода — Джо Наварро в ФБР учили писать отчеты, а не худлит, и «Три минуты» в итоге оказываются чем-то средним между отчетом и текстовым тренингом новобранца с характерной стилистикой.

На протяжении всего повествования спецагент Наварро нависает над читателем экспертной глыбой, смотрит в душу и требует, чтобы читатель воспринимал и записывал запоминал его науку чтения мыслей по языку тела. А переводчик с редактором еще и поддакивают сверху, выделяя особо ценные соображения автора жирным шрифтом (оригинал в этом смысле даже чуть менее напорист).

Spoiler alert!

23 августа 1988 года власти ФРГ арестовывают американского офицера Клайда Ли Конрада по обвинению в государственной измене и шпионаже в пользу венгерских и чехословацких спецслужб. В тот же день на стол специального агента ФБР Джо Наварро, отделение в Тампе, США, ложится телеграмма с приказом найти и допросить Родерика Джеймса Рамси по поводу его связи с Конрадом. На тот момент Род Рамси — просто один из 250 тысяч сослуживцев Конрада, каждого из которых американские следователи из разных спецслужб должны изучить, чтобы исключить вероятность их участия в шпионаже. То, что дело Рамси попадает именно к Наварро, — большая удача для Штатов и большое невезение для Рамси.

Во время формального и по сути безобидного допроса Наварро замечает, что каждый раз при упоминании Конрада у Рода в руке дрожит сигарета — и делает вывод, что парни не просто служили вместе и знали друг друга лучше, чем Рамси пытается показать. Наварро стремится инициировать полномосштабное расследование против Рамси, но сталкивается с противодействием Вашингтона, Отдела национальной безопасности и — по ощущениям — всего белого света, не желающего признавать, что в высших эшелонах контрразведки кто-то допустил ошибку и проглядел второго шпиона. При этом, как ни парадоксально, сам Рамси добровольно идет на контакт и с каждым разговором открывает все больше подробностей сотрудничества с Конрадом, рассказывая о том, как вдвоем они скомпрометировали всю систему армейской коммуникации США, включая вопросы ядерной безопасности.

Немного контекста

Как ни парадоксально, ни «самый громкий шпионский скандал в истории США», ни имена его участников практически не фигурируют ни на открытых сайтах спецслужб США, ни в подборках крупных шпионских скандалов в Интернете, а при попытке загуглить имя главного антагониста книги — Родерика Джеймса Рамси — на первой странице Гугла тут же вылезают заархивированные статьи 1990-го года (например, вот и вот), что косвенно свидетельствует о невысокой популярности сабжа. Если про Клайда Ли Конрада есть хотя бы статья в Википедии, то Род Рамси фигурирует в ней как один из членов шпионской сети Конрада. Отведена на него только одна строчка: дата ареста и полученный тюремный срок.

Отсутствие информации в сети можно списать это на конспирологию (дескать золотой миллиард, масоны и иллюминаты, правящая Землей сверхраса рептилоидов, Илон Маск лично все замял), но я больше склоняюсь к мысли, что громкий слоган на обложке — кликбейт, призванный продать книгу, а не отразить реальную значимость расследования. К тому же «Три минуты до судного дня» были написаны и увидели свет в 2017 году — фактически в разгар дела Джулиана Ассанжа и WikiLeaks, — когда, с одной стороны, слово «шпион» будоражило умы и хорошо продавало, а с другой, на фоне и без того интересной реальности книжку надо было как-то выделить.

Сам Наварро к моменту выхода книги уже больше 10 лет как уволился из ФБР и выступал в качестве эксперта по невербальной коммуникации: преподавал в Saint Leo University, читал лекции в Harvard Business School, консультировал Правительство, выступал по телевизору, учил игроков в покер выявлять ложь за столом, запустил онлайн-курс по языку тела и, конечно, писал книги — что-то на стыке научпопа и мотивационной литературы. Разумеется, никакой художкой тут и не пахло, и в целом неудивительно, что проба пера в худлите получилась довольно специфичной и на любителя. В целом, не исключено, что и цель «Трех минут» изначально заключалась не в рассказе захватывающей шпионской истории, триллера на основе реальных событий, а в продаже авторской экспертизы. Впрочем, не будем углубляться в конспирологию и тут.

Примечательно, что Наварро писал книгу не один, а с помощью Говарда Минса (Howard Means), который наиболее известен тем, что помог Роберту Баеру с книгами See No Evil и Sleeping with the Devil, по которым Стивен Гейган снял фильм «Сириана», в 2006 году получивший Оскар за «лучшую роль второго плана» (Джордж Клуни). Почему это примечательно: имя Минса не значится в соавторах, только в разделе «Благодарности» Наварро сообщает читателю, что научился у Минса «многим секретам литературного мастерства» и ценит его помощь в облечении мыслей в литературную форму. С книгами Роберта Баера ситуация ровно та же — Минс не значится на обложке, а просто «участвует» в создании книги. Подобный формат сотрудничества как раз характерен для экспертной мотивационной литературы — эксперт надиктовывает историю как может, а специальный «помощник» (их еще красиво называют «литературными обработчиками» или просто «литературными неграми») превращает текст во что-то читаемое и бывает даже интересное.

Несмотря на все это, книга вроде как «залетела» — раз уж была переведена в том числе на русский язык. Здесь хочется провести параллель между Джо Наварро и Дэном Брауном. Оба они, мягко говоря, не Достоевские и не Джойсы (и слава всем богам). Оба пишут про тайны, секреты и заговоры — темы, которые всегда захватывали умы и провоцировали интерес массового читателя, особенно будучи завернутыми в обертку «исторической правдивости» и «реальных событий». Наконец, оба удачно оседлали информационную повестку. Если кейс Наварро мы уже обсудили выше — «самый громкий шпионский скандал в истории США» выходит в свет ровно в тот момент, когда полмира гоняется за создателем WikiLeaks, — то с Дэном Брауном ситуация весьма похожа, разве что масштабом побольше.

«Код да Винчи» — четвертая книга писателя, но именно она стала знаковой для него и именно она вознесла Брауна на Олимп популярности, раскрутив следом и более ранние произведения автора, включая «Ангелов и демонов». В литературных кругах есть точка зрения — оговорюсь, что она не единственно принятая, но весьма мне близкая, — что одной из важных причин взлета «Кода да Винчи» стало время его выхода. «Код» выходит в свет в 2003 году — в период расцвета политических конспирологических теорий, спровоцированных терактом 9/11 и подкрепленных антиисламской государственной политикой Буша (операция «Несокрушимая свобода», война в Афганистане, позже — война в Ираке и т.д.). История о тайных религиозных обществах, вершащих судьбы мира, закономерно находит отклик в сердце и без того взбудораженного читателя, живущего в мире ожившей конспирологии. И вот результат — Дэн Браун становится культурным феноменом. Джо Наварро вряд ли ждут такие же высоты — по крайней мере, «Три минуты» пока что не взлетели так высоко, однако права на фильм по этой книге уже выкупила студия Smokehouse Pictures, принадлежащая Гранту Хеслову и Джорджу Клуни (неужто хочет второй Оскар за фильм по книге, над которой поработал Говард Минс)?

Пара слов про стиль и перевод

«Три минуты до судного дня» — книга из разряда «осилит в оригинале даже школьник». Язык в ней простой и ненапряжный, приближенный к разговорной речи. Предложения в основном короткие. Даже время повествования выбрано настоящее: «я спрашиваю, Род отвечает, мама Рода волнуется». Периодически автор шутит — время от времени получается даже смешно. Чья в этом заслуга — самого Наварро, его литературного обработчика или вообще Родерика Рамси — вопрос открытый. Скорее всего руку приложили все понемногу (правда, Рамси никто не спрашивал — Наварро не связывался и не консультировался с ним, когда писал книгу).

В переводе книжка, кстати, теряет — и не только сложный юмор и игру слов. Переводчик почему-то посчитал необходимым перевести повествование в прошедшее время и выделить «науку» Наварро жирным шрифтом, но при этом не потрудился пруфриднуть свой перевод и очистить его от странных фактологических неувязок.

Тут, впрочем, отличился не он один — сам Наварро тоже не слишком консистентен в повествовании. Часть расследования он сопровождает ключевыми датами, а часть — нет (непонятно, почему). Жену на протяжении всей книги называет Лусианой, а благодарит в конце Трис — притом это одна и та же женщина по имени Thryth Hillary Navarro. Если сменой имени автор пытался скрыть ее личность, то зачем раскрыл в конце и почему вообще скрывал, если ее имя значится даже в Википедии? А если имя жены — выдумка (причем безобидная и на ровном месте), то где вообще в книге пролегает грань между правдой и вымыслом?

Наконец, книжка ужасно дидактическая: она буквально создает впечатление, что тебя учит жизни старый ворчливый и вечно всем недовольный дед. Как будто его задача — не рассказать историю, а обучить тебя проводить допросы по его методике. И только попробуй в конце не ответь, что значат суженные зрачки и приподнятые брови — занудит до смерти.

Метод Наварро

Если вы смотрели «Обмани меня», то поздравляю, вы знакомы с методом Наварро. Прототипом доктора Лайтмана является известный американский психолог Пол Экман, но агент ФБР Джо Наварро с этой задачей справился бы не менее хорошо.

В основе метода Наварро — теория считывания эмоций и состояний собеседника по вегетативным признакам (например, изменение ритма дыхания, режима потоотделения и т.д.), микровыражениям лица, бессознательным движениям и так далее.

Проводя допросы, Наварро манипулирует преимущественно двумя переменными: ролевыми взаимоотношениями между ним и собеседником и уровнем комфорта собеседника. Например, выстраивая контакт с Родом Рамси, Наварро настаивал на том, чтобы спецагенты (сам Джо и его напарницы) держали себя по отношению к Роду как заботливые родители: помогали решать проблемы, настаивали на здоровом питании и при этом полностью контролировали — важное значение имела даже рассадка в комнате.

Управлять комфортом собеседника, в свою очередь, позволяют интонации, направление взгляда, дистанция между говорящими, выбор места для разговора — поэтому за все время расследования Род Рамси ни разу не являлся на допрос в ФБР, вся коммуникация происходила либо на его территории, либо в ресторанах, отелях, даже на парковках. Без дальнейшей детализации — вот видео, в котором Наварро сам рассказывает о своих методах допроса:

Реакции на книгу

Когда я работаю над обзором на очередную книгу, я строю работу следующим образом: делаю эмоциональные заметки и комментарии по ходу текста, затем структурирую свожу их в единый черновик и выставляю книжке предварительную субъективную оценку, даю отлежаться несколько дней, чтобы мысли устаканились, иду на просторы Интернета за дополнительной информацией о книге, авторе, контексте — и только после этого финализирую текст рецензии. На предпоследнем этапе — активном ресерче — я нередко заглядываю в отзывы о книге на разных площадках, чтобы убедиться, не упускаю ли чего-то важного. И в случае «Трех минут» отзывы на Амазоне — отдельный набор шедевров и увлекательных историй от очевидцев событий и даже от бывших сослуживцев Клайда Ли Конрада и Родерика Джеймса Рамси. В условиях, когда второй главный герой книги — Род Рамси — не давал комментариев СМИ о трудах своего немезиса, даром что вышел из тюрьмы досрочно в 2013 году, такие отзывы-подтверждения реальности событий воспринимаются как «искал медь, а нашел золото».

To sum up

«Три минуты до судного дня» — книга об интересных событиях, написанная ужасно неинтересно. Насколько хорош Наварро-агент в поимке преступников экстра-класса, настолько же плох Наварро-писатель в создании эмоционального напряжения, которое и создает желание читать книгу, не останавливаясь и не отвлекаясь даже на еду. Наварро пишет о том, что раскрытое им дело перевернуло вверх тормашками всю систему безопасности Запада, включая системы ядерного вооружения, — но это просто слова, которые не цепляют и не находят эмоционального отклика читателя; чтобы действительно прочувствовать важность поимки шпионов, необходимо приложить сознательные когнитивные усилия. А вот в чем Наварро преуспевает — так это в продаже своей экспертизы и методы ведения допросов и коммуникаций в целом, а еще в продаже идеи, что контрразведка круче всех.

Итого: 5/10 — отдельно отмечу, что на протяжении всей книжки «злодей» Род Рамси вызывал куда больше сочувствия и интереса, чем «герой» Джо Наварро.

Скандинавская мифология всегда импонировала мне своей фаталистической завершенностью. Какими бы мудрыми и могучими ни были боги, придет час белого хлада и белого света, час безумия и час презрения, скованный цепями волк Фенрир вырвется на свободу и сразится с Одином, мировой змей Ермунганд выйдет из океана и сойдется в битве с Тором, великан Сурт сожжет мировое древо Иггдрасиль — и старым богам и старому миропорядку придет конец.

Одновременно вселенная Эдд привлекала меня и своей цикличностью: да, старые боги умрут, но придет время — и мир возродится. Это будет уже другой мир со своими богами и порядками, но не суть. Важно то, что за ужасом Рагнарека не будет ни зияющей пустоты, ни вечных мук, ни вечного выхолощенного Эдема.

Spoiler alert!

«Рагнарек» — попытка пересказать старый миф на новый лад, переосмыслить его через призму восприятия пятилетней «тоненькой девочки» из Англии времен Второй мировой, такой, какой помнит себя Антония Байетт. В формате художественного воспоминания она повествует о своем детстве: как взрослые обещали ей и себе, что отец-летчик обязательно вернется, а она в глубине души не верила; как ходила в школу и в церковь с противогазом, прицепленным к рюкзаку; как по вечерам читала книгу «Асгард и боги», рассказывавшую иную, нецерковную и нехристианскую историю зарождения и падения мира. Для девочки миф о Рагнареке стал инструментом познания сложного мира взрослых, а в некотором роде и формой самоосознания — и Байетт как будто пытается повторить этот опыт, натянув сову скандинавской истории на уже современную «взрослую» повестку.

В чем проблема

Во-первых, совы не то, чем кажутся. Во-вторых, сова натягивается со скрипом. До тех пор, пока повествование об истории возникновения и конца мира Иггдрасиля ведется как бы от лица маленькой девочки, оно, в целом, складное и относительно правдоподобное: как будто бы ребенок действительно может думать и воспринимать мир в таком ключе. Еще не умея объяснить себе причины и смысл происходящего вокруг, девочка обращается к книгам и к религии. Мы знаем, что все человеческое общество на ранних этапах развития проходило стадию мифологического познания и сознания, создавая мифы, объясняющие неизученные аспекты окружающего мира; и как будто бы логично, что и ребенок, взрослея, проходит ту же стадию, интерпретируя воспринимаемые мифологемы как объяснение непонятного и сложного. Так, в сознании «тоненькой девочки» немцы на истребителях тождественны дикой охоте, а хтонические дети Локи приобретают бытовую и более понятную для ребенка мотивацию уровня «поиграть-поесть-поспать-обидеться-подраться».

Проблема в том, что на этом Байетт не останавливается, пытаясь добавить в книжку ИдЕю и ПоВеСтКу — и вот здесь сова начинает верещать. Для понимания: повестка приносится читателю на блюдечке с голубой каемочкой — причем не ставится на стол с опцией проигнорировать и не есть невкусное, а буквально запихивается в рот в заведомо пережеванном виде. В послесловии Байетт пишет прямо: книжку ей заказали в серию а-ля "старые мифы на новый лад", вот она и докинула туда глубоких мыслей, например, сравнив змею Ермунганду с мировым загрязнением — дескать, вот огромная змея ползет по дну океана, пылая жаждой крови уничтожая все живое на своем пути, прямо как корпорации, убивающие природу! И идея сама по себе как будто и неплоха — просто подана так костыльно и настолько чужеродно общей канве повествования, что становится уныло и грустно.

В чем вторая проблема

Какую бы повестку ни проталкивала Байетт, основной упор она все-таки делает на пересказ мифа. Но пересказывает его... спорно, манипулируя мифом, а местами и вовсе допуская странные и внешне бессмысленные фактологические ошибки. Например, пишет о том, что Локи — единственный из пантеона умелец менять облик, но мы знаем, что такой способностью также обладал Один. Так, в мифе про похищение меда поэзии (описан в Младшей Эдде) Один меняет форму аж дважды: сначала превращается в змею, чтобы проникнуть в пещеру, где хранится мед, а затем обращается орлом, чтобы принести добытый мед в Асгард.

Другой непонятный и более критичный для мифа о Рагнареке момент связан с игнорированием песни «Перебранка Локи». В этой главе Эдды Локи устраивает дебош на пиру и выводит из себя толпу асов, попутно признаваясь, что это он — причина смерти Бальдра (стих 28), чье убийство, в соответствии с пророчеством Вельвы, и запускает цепь событий, неминуемо ведущую к гибели богов. За это асы привязывают Локи к скале кишками его сына, вешают над его головой змею, яд которой непрерывно капает на лицо трикстера, и оставляют его страдать до самого Рагнарека.

Байетт не может полностью опустить этот эпизод, поскольку Локи — один из ключевых участников последней битвы, в которой ему предстоит сразиться со стражем богов Хеймдаллем; кроме того «зачинатели» Рагнарека — хтонические дети Локи. Тем не менее Байетт пересказывает миф урывками: пропускает часть с дебошем на пиру, где Локи припоминает богам их пороки и слабости, и излагает события так, словно асы сами догадались о причастности трикстера к смерти Бальдра и в своей кровожадности помчались жестоко мстить, покуда сам Локи просто сидел дома и занимался безобидным познанием мира.

Почему это проблема? Если убийство Бальдра наглядно показало, что даже боги не в силах избежать смерти и привела к началу трехлетней зимы, предшествующей Рагнареку, то в «Перебранке» Локи — прежде посредник между богами, великанами и хтоническими сущностями — вносит разлад и смуту в ряды асов и подталкивает их ближе к краю пропасти. Между Мидгардом и Асгардом проводится параллель: пока простые смертные под давлением суровой зимы восстают друг против друга, и брат идет на брата (узнаете сюжет ПЛиО?), в Асгарде боги поступаются принципами, изменяют друг другу и себе, переживают собственную «великанскую» зиму — именно это подсвечивает Локи в своих язвительных речах.

«Перебранка Локи» — идейно важный миф, обнажающий несовершенство и несостоятельность действующего миропорядка, нарушающий зыбкое равновесие между силами порядка и хаоса. Опуская основную часть мифа, Байетт упускает самую его суть.

Скандинавская мифология vs. христианская

«Тоненькая девочка» ходит по воскресеньям в церковь и слушает священника, но христианское учение не отзывается ей, а скандинавская мифология кажется более «живой» и реалистичной. В этом нет ничего удивительного — дидактическим проповедям про то, как важно любить ближнего своего и подставлять вторую щеку, противопоставляется захватывающая история про богов и героев, про опасные приключения и эпические битвы, яркая, жестокая, легко ассоциируемая с действительностью прошлого и немного настоящего. Вспомните, как читали в детстве древнегреческие мифы, например, в пересказе Куна — как увлекательный роман, за сюжетом которого хотелось следить, а героям — сопереживать. Конечно, и греки, и скандинавы тоже нагружали свою мифологию правилами поведения. У Одина была масса критериев «отбора» воинов в Вальхаллу (см., например, «Речи Высокого»): претендент должен был умереть в бою и с оружием в руках, в жизни должен был быть мудр, но не слишком, отважен, но осторожен, независим, гостеприимен, тактичен, щедр, снисходителен и т.д., и т.п. При этом получившийся «этический кодекс» носил характер «свода указаний, а не жестких законов» и не гарантировал попадания в местный рай — в конечном итоге все решает воля Одина, который никогда не отличался постоянством в симпатиях и настроениях.

Вообще, мы не знаем всех деталей отношений между скандинавским и хистианским мироучением. Очевидно, они каким-то образом влияли друг на друга, но о характере этого влияния ученые спорят давно и вряд ли договорятся в обозримом будущем.

Байетт от лица «тоненькой девочки» неоднократно сравнивает христианство и скандинавское язычество — и почти всякий раз подчеркнуто не в пользу христианства. Например, «и христианский рай, и северный казались девочке скучными» (к слову, это вечная проблема описания утопии — с ней сталкиваешься, читая и Томаса Мора, и Данте Алигьери). Однако, хотя в обоих случаях, «вечность угрожала девочке скукой», в скандинавском мифе эта вечность оказывается сопряжена с фигурой Одина, из-за которого «девочку била дрожь от восторга и жути», т.е. вечность в его компании оказывается не такой уж унылой.

Про мотив воскрешения в языческой и христианской мифологии

Девочка знакомится с описанием конца света в каждой из мифологий — и ей категорически не нравится, когда за гибелью следует возрождение, ей хочется, чтобы в конце все умерли окончательно и бесповоротно: «картину всеобщей гибели девочка сберегла, словно овальную пластинку базальта или аспидного сланца», предпочитая игнорировать элемент возрождения в скандинавском мифе. Байетт, ссылаясь на Вегнера, через чью книгу «Асгард и боги» девочка познает север, указывает на то, что воскрешение — христианское дополнение к языческому мифу, изначально в нем не задуманное.

На самом деле мотив воскрешения — по всей видимости, достаточно распространенный мотив в языческой мифологии. По большому счету, можно выделить две формы эсхотологических идей, в зависимости от культурной специфики восприятия и интепретации времени и истории: «цикличные» и «линейные» эсхатологии. В цикличных эсхатологиях конец света — лишь один из этапов существования Космоса: мир возникает, угасает, возрождается — и так по кругу; жизнь сменяется смертью, а смерть — жизнью. К цикличным эсхатологиям относятся индийская, египетская, греческая и римская, ацтеков и майя. Скандинавский Рагнарек — тоже пример цикличной эсхатологии. Мирча Элиаде объясняет специфику цикличных мифологий через «миф о вечном возвращении», обращаясь к философскому концепту «вечного возвращения», который проповедовал, например, Платон и яростно отрицал Августин, сторонник линейной христианской эсхатологии. Особенность последних в том, что время и история представляются не циклом или спиралью, но прямой стрелой, уходящей вдаль. К линейным эсхатологиям относятся все авраамические — христианство, иудаизм и ислам: за апокалипсисом настанет Страшный суд, а за ним — вечное блаженство либо вечная мука, каждому по деяниям, но для всех — «вечность».

Так вот, вернемся к сабжу. Христанские миссионеры действительно влияли на скандинавское мировоззрение: например, трансформации подвергся образ Бальдра — на Госфордском кресте, датируемом первой половиной X века (начало христианизации региона) смерть Бальдра связывается со смертью Христа через символ распятия. Однако, по всей видимости, скандинавская мифология все-таки не почерпывала идею воскрешения мира из христианства — более того, в христианстве эта идея вообще не приветствуется, и «тоненькая девочка» напрасно впадала в уныние по этому поводу.

Что еще мне не зашло

Стиль изложения. Книга лишена динамики, что само по себе не критично и может играть на руку, если гармонирует с другими особенностями повествования, но на мой вкус не добавляет очков именно «Рагнареку». Автор постоянно затягивает рассказ не сюжетно или идейно важными деталями и обсуждениями, но долгими перечислениями незначимых деталей, например, всех «жучков-паучков», обитающих в океане.

Возможно, эти перечисления призваны придать истории более «былинную» окраску. Возможно, их задача — наоборот осовременить миф путем упоминания известных «современному» читателю зверушек, которые в Эддах не упоминались. Возможно, цель перечислений так и осталась непонятой и неоцененной, но я и не претендую на объективность или истинность в последней инстанции — просто, in my humble opinion, потенциально интересную книгу они сделали колыбельной.

А что зашло?

Во-первых, сама идея: взять древний миф и попробовать совместить его с современностью. Как по мне, у Стивена Фрая или Нила Геймана реализовать эту идею получилось интереснее, но на вкус и цвет фломастеры разные.

Во-вторых, наложение древнего мифа викингов на реальность военного времени. Скандинавские мифы агрессивны и воинственны, их миропорядок зиждется на битв, оружии, страхе и смерти — и потому неудивительно, что эти мифы запали в душу ребенка, чье детство выпало на период Второй мировой войны. Да, девочка жила вдали от сражений, но Байетт удается передать, что в этом вопросе расстояния не так важны и что война затронула каждого — даже пятилетнюю «тоненькую девочку», которая, вероятно, ничего не знала ни о политике, ни об идеологиях, но ощущала то же самое горькое отчаяние, что и взрослые, окружавшие ее.

В-третьих, рефлексия на тему смерти и смертности. Байетт не просто пересказывает миф по его фабуле, описывая события друг за другом, но подсвечивает и их символическую взаимосвязь. Например, вселенная древних богов началась со смерти — Один, Вили и Ве убили и по-питерски расчленили великана Имира, чтобы создать мир из частей его тела — и закончится она тоже смертью. Примечательно, впрочем, что это еще одно проявление цикличности: смерть — только начало для нового миропорядка, — которое Байетт искусно игнорирует, подсвечивая устами «тоненькой девочки», что дескать все на свете циклично, и только смерть навсегда.

To sum up

«Рагнарек» — книга о старой сказке на новый лад с непонятной целевой аудиторией. Тем, кто читал Эдды, их пересказы или даже странички в Википедии про скандинавских богов, книга вряд ли даст много новой информации. Тем, кто не читал ничего, она, конечно, расскажет что-то новое, но с большой вероятностью сформирует искаженный образ скандинавской мифологии.

Стиль «Рагнарека» можно описать как наигранно наивный, как бы ориентированный на взрослых, но через призму детского взгляда, как мы, взрослые, представляем себе эту призму. Я такое не люблю и воспринимаю плохо — складывается ощущение, что автор пытается заигрывать и считает ребенком меня как читателя, но точно знаю, что кому-то такой подход придется по душе.

Я не люблю и явно выраженную фигуру автора вне авторских эссе, — и если вам тоже такое не нравится, но книгу прочитать хочется, то не трогайте послесловие. В нем Байетт прямым текстом объясняет, кто и зачем заказал ей книжку и как читать ее идейно правильно: разжевывает символы и метафоры и много ворчит про то, как человечество убивает планету и целый мир.

Кому книга может быть интересна: тем, кто влюблен в скандинавскую мифологию и читает все, что с ней связано (но при этом готов к странностям авторского восприятия), и тем, кто не фанат мифологий как таковых, но любит идейные переосмысления старых сюжетов (например, «христианское» переосмысление Курочки Рябы). В остальных случаях лучше почитайте «мем о Рагнареке» от castiar — там хотя бы смешно, а не претенциозно серьезно.

4/10 — совершенно не мое, но и не полная жесть.

В отношении сегодняшней книги у меня были некоторые предубеждения. Обусловлены они были тремя причинами. Во-первых, я недолюбливаю антиутопии. Точнее считаю, что антиутопия — жанр специфичный, и большинство подобных книг стоит читать в том возрасте, когда в жилах кипит энергия и желание менять мир вокруг, а от внутреннего бунтарства аж дух захватывает. Кроме того, мы и так живем во вполне себе натуральной антиутопии — и догоняться депрессо сверху потребности как бы нет.

Во-вторых, у меня есть классические issues с сетевой литературой. Не имею ничего против самиздата, но, будем честны, скрытые гемы в нем действительно хорошо прячутся и отыскать их — непростая задача. Последний раз сетевуху я трогала аж два года назад — и та нанесла моей психике пожалуй что непоправимый урон. Подробнее о нем еще расскажу в следующей рецензии на книгу о скандинавской мифологии, готовьтесь, будет горячо.

В-третьих, о рецензии на «Карнвеннан» меня попросил сам автор, с которым мы состоим в общем чатике, — и тут возникает дилемма: с одной стороны, личное знакомство с автором и редактором не должно влиять на суждение о книге; с другой стороны, знакомых критиковать всегда сложнее. Потому пришлось взять со всех причастных обещание не обижаться, если что.

Ну и, как говорится, поехали.

Spoiler alert!

В прекрасном Гонконге будущего на улицах неспокойно. Город обрел долгожданную независимость от Китая лишь для того, чтобы угодить в загребущие лапы корпораций, которые выгоды ради договорились о сотрудничестве с мафией и теперь драконят местных жителей и в хвост, и в гриву. Голод, нищета, болезни и волчий оскал капитализма — все смешалось в доме Облонских и не дает спокойно спать нашему главному герою, сиречь русскому хакеру Дроверу, по паспорту Алексею. У парня серьезная болезнь, смерть от которой близка и мучительна, а лекарство далеко и неподъемно. Спасти парня может только чудо, упавшее с неба, — и оно действительно падает в форме необычного порошка, дающего полную невидимость в сети Интернет. Теперь Дровер может и в больницу дистанционно записаться без очередей, и банк ограбить, и что угодно. Правда, вот незадача, порошок внезапно принадлежит одной из корпораций, держащих город в ежовых руковицах, и корпорация эта уже направила своих лучших людей в погоню за незадачливым хакером. Сможет ли этот русский Нео сбежать от Матрицы?

Про сеттинг

Он неплох. Помимо летающих дронов, киборгов и климатических куполов над городом вы получите ударную дозу полноценного метаверса и корпоратократии. Мир, описанный Александром Красько, — рай Марка Цукерберга. Целый город — даже город-государство — подключен к единой виртуальной среде, которая полностью покрывает пользовательские потребности: и в больничку сходить, и в проститутошную, и деньгу заработать. При этом на каждом шагу подстерегает реклама, приспособившаяся к новому миру едва ли не лучше простых пользователей, — и в это легко поверить.

Вообще, с учетом статус-кво, мне вся эта история о превращении процветающего экономического региона в киберпанк-деревню кажется сравнительно интересно обыгранной. Если вероятность того, что такой лакомый кусок как виртуальная среда, полностью подменяющая реальную, отойдет одной корпорации, сравнительно низка, то у какого-нибудь консорциума шансы еще есть. Вспомните: как только Мета* заявила о своих планах на захват виртуальности, в ту же степь тут же рванули все, кому не лень, от Майкрософта и Эппла до ТикТока и Тенсента. Да, стоило компании-автору идеи показать провальную отчетность по инициативе, и количество желающих построить альтернативы резко поубавилось — но, есть подозрения, — только до следующего резкого прорыва в отрасли AR/VR. Таким прорывом может стать и новая гарнитура Эппла с широким набором неразвлекательных приложений, и оборудование, позволяющее обогатить физиологический опыт пребывания в VR — например, VR-перчатки от Meta с опцией ощущения предметов (страшно представить, какой водолазный костюм нужно натягивать на себя для проститутошной).

Почему в этих условиях мне кажется возможным консорциум корпораций? Во-первых, даже в метаверсе некие намеки на такую инфраструктуру формируются уже сейчас: например, по-прежнему производит оборудование для промышленного и государственного VR; т.е. по сути формируются системы разделения труда на "софтовую" и "хардовую" части. Во-вторых, подобные тайные коалиции сегодня формируются в смежных цифровых областях: например, недавно уже несколько лет тихой сапой горит скандал вокруг взаимоотношений Гугла и Эппла — еще несколько лет назад выяснилось, что первый платит второму за то, чтобы Гугл-поиск был дефолтным в Safari. В самой книге подобных размышлений и описаний взаимоотношений между корпорациями, выкупившими Гонконг, нет, — и мне чего-то подобного не хватало. Как будто бы дополнительное углубление в соцэконом подоплеку сеттинга могло придать ему большей реалистичности и сделать "злые корпорации" не просто дефолтными и безликими "злыми корпорациями", а добавить им персональности. В конце концов, мы еще не до конца вернулись в ту прекрасную эпоху, когда капитализм было принято поносить на чем свет стоит за прегрешения его "дикой" эпохи.

Про персонажей

Главный герой напомнил мне пратчеттовского Ринсвинда, но такого "черновикового" и менее хара́ктерного. Чувак жил своей не очень спокойной жизнью, никого особо не трогал, дроны починял — и тут на тебе, приключения свалились как снег на голову. И перед лицом опасности Дровер ведет себя отнюдь не эпично: ему в целом этой опасности не хочется, проявлять себя не хочется, становиться героем вообще не хочется. А обстоятельства пытаются требовать. И суют под нос всякие пренеприятнейшие дилеммы, классические для жанра: индивидуализм или коллективизм, власть и деньги или совесть, экзистенциальные страдания в комфорте или этичное прозябание на улице в вечном бегстве от всех и вся. На самом деле, автор даже неплохо работает с этими дилеммами — через их рекуррентное проживание и постоянную рефлексию герой изменяется, и это чувствуется в тексте. Чем ближе к финалу — тем радикальнее действует Дровер, принимая решения, которые условные сто страниц назад повергли бы его в ступор.

Впрочем, на то он и главный (анти)герой — ему больше внимания и от автора, и от читателей. А вот на кого интересно посмотреть — так это на персонажей второстепенных. С ними ситуация более унылая. Они появляются в основном ненадолго, мрут как мухи и ничем не выделяются, кроме своей номинальной архетипичной роли: мудрая и мужественная руководительница сопротивления, перенесшая столько невзгод и унижения от корпоратов; внезапно этичный "старец" во главе корпорации — из него мог бы получиться интересный и даже глубокий антагонист, если бы автор прописал его мотивацию, историю и характер более тщательно. Выделяется из общей серой массы лучший друг главного героя — индиец Абхишек, который влачит не менее жалкое существование и делит с Дровером квартиру. Шек тоже архетипичен — шут и балагур, этакий Лютик при вечно мрачном Геральте, — но притом весьма обаятелен, единственный персонаж, за которого мне хотелось болеть и переживать в этом киберпанковском безумии. У него даже стиль общения другой, колоритный, приправленный бесконечными шутками-прибаутками и отсылками к родной индийской культуре, в то время как даже в Дровере ничто не выдает "хорошего русского".

Про философию

Как-никак, антиутопия — идейный жанр, призванный донести до читателя великую истину об устройстве общества. "Карнвеннан" в своей философской составляющей ориентируется на неискушенного или попросту не настроенного на долгие размышления и рефлексию читателя. Автор практически не оставляет места альтернативной позиции, разжевывая мысль для самых маленьких. Корпорации — плохие, потому что в гонке за прибылью потеряли человечность, а еще подавляют свободу воли, заставляя простых смертных прозябать и работать за копейки. Власть и деньги — развращают и вообще подобны героиновой игле, на которую мгновенно подсаживаешься. Свобода воли — главное оружие против власти корпораций, и "невидимость в сети" — лишь побочка от проявлений свободы воли (не ходите, дети, в даркнет гулять).

Интересное заключается в том, что свобода воли не приносит Дроверу ничего хорошего и выливается для него не в развитие, но в деградацию. До событий книги Дровер был просто иностранцем-нелегалом, едва сводившим концы с концами и никого не интересовавшим. Стоило ему, однако, вкусить порошок и "свободу" — как его моральные принципы приобрели удивительную гибкость, практически растворившись в резко возросшем индивидуализме. Отсюда следует двоякий вывод: либо в духе "неснятой" концовки "Матрицы" свободы воли вовсе не было и корпорации все это время вели псевдоНео по рельсам (что плохо согласуется с финальным спичем местного Архитектора), либо свобода воли — не такая однозначная штука, а ее подавление корпорациями имело и свои плюсы. К тому же, в отличие от героев классических антиутопий, у Дровера нет глубокой внутренней мотивации подниматься на борьбу с системой: он не сталкивался с репрессиями, не влюблялся, ̶н̶е̶ ̶п̶и̶л̶ ̶в̶и̶н̶а̶,̶ ̶н̶е̶ ̶п̶о̶с̶в̶я̶щ̶а̶л̶ ̶ж̶и̶з̶н̶ь̶ ̶ф̶и̶з̶и̶к̶е̶, не находил удивительных и нелицеприятных параллелей между нынешней жизнью и событиями прошлого, — он просто по случайности получил в руки волшебный "порошок свободы", из-за которого вся его жизнь пошла псу под хвост.

И знаете что, возможно, лучшей моралью этой книги станет следующий тезис:

To sum up

"Карнвеннан" — неплохой середнячок, на который не жалко потратить вечер. Ни сюжет, ни стилистика, ни герои не пробуждают особых эмоций и интереса, но и отторжения тоже не вызывают. Концовка — полностью в духе книги — вроде, и интересная, и осмысленная с претензией на философичность, но смазанная намеками на продолжение. Мне больше всего напомнила ощущения от "неснятого" финала "Матрицы" — конечно, интересно, но спасибо, я не голодная.

5/10 — если рассматривать как полноценную книгу.

8/10 — если рассматривать в контексте сетевой литературы.

P.S. Прочитать книжку можно тут: https://author.today/work/174350

*признана экстремистской организацией и запрещена в РФ (и как же глупо я себя чувствую, когда пишу эту сноску)