В первой части я рассказала про пять разрывов между «картой» Пентабазиса и живой «территорией» общества. Сегодня — про сам инструмент: почему я выбрала методологию Social Presencing Theater (SPT) и инструмент внутри неё — 4D Mapping, и что они умеют делать такого, чего не умеют классические опросы и фокус-группы.

Коротко о методе. SPT разработан Аравaной Хаяши совместно с Отто Шармером и Presencing Institute (MIT) как часть Теории U. Группа из 8–12 человек берёт на себя роли ключевых сил исследуемой системы — «Власть», «Молодёжь», «Травма», «Земля», «Запад», «Восток» — и через телесное движение в пространстве выявляет то, что не схватывается анкетами: напряжения, тяготения, блокировки, скрытые альянсы. Сначала участники складываются в «Скульптуру 1» — образ текущей реальности. Потом из тела (не из головы) начинают двигаться. Когда движение затихает — фиксируется «Скульптура 2», образ нарождающегося будущего. Слово «театр» здесь — от греческого thea, «место, где что-то становится видимым», а не от актёрской игры.

Почему именно этот метод

Национальная идея — это не предмет, который можно измерить. Это поле напряжений между десятком разнонаправленных сил: властью и народом, поколениями, травмой и любовью, землёй и идеей. Если спросить «что для вас национальная идея?» в анкете — получишь декларации. Если собрать фокус-группу — получишь то, что люди готовы озвучить вслух при других людях. А реальные узлы напряжений и линии тяготения остаются невидимыми.

SPT позволяет в одной двухчасовой сессии увидеть динамику 10+ переменных одновременно — без долгих обсуждений, через телесное проживание. И главное: тело знает то, чего не знает голова. Это не мистика, а биомеханика социального поля — мы считываем напряжения окружающих раньше, чем можем их назвать.

Момент, когда я поверила, что метод работает

Во второй сессии у меня были участники, которые в политике не разбираются. Совсем. И при этом: человек в роли Запада физически бегал от Смерти по комнате. Человек в роли Востока сидел в позе лотоса рядом со Смертью спокойно. Когда Запад в какой-то момент бесцеремонно подсел на стул к, сидящему на полу, Востоку — Восток не выдержал и ушёл к России, Беларуси и Украине.

Это всё — без подготовки, без брифа, без знания истории. Просто тела заняли роли и начали двигаться. И эти тела сделали то, что исторически точно: разное отношение Запада и Востока к смерти, восточная «обида» на западное неуважение, дрейф Востока к славянскому полю как реакция. Когда такое случается — сомнения, что метод работает, заканчиваются.

Три урока методологии, которые я вынесла

1. Формулировка вопроса решает всё. Первые две сессии я провела с вопросом «Что мешает народу в России сплотиться и развиваться?». Мы получали интересные данные, но динамика буксовала, поле оставалось вязким. К третьей сессии я переформулировала: «Каков скрытый потенциал единства и силы русского народа и что должно быть отпущено/признано, чтобы он проявился?» Та же тема — но сдвинут фокус: с дефицита на ресурс, с препятствия на потенциал. И именно на третьей сессии случился прорыв с моментом катарсиса — система впервые сложилась в устойчивую конфигурацию (про неё расскажу отдельно в следующем посте).

Урок: в SPT, как и в коучинге, вопрос формирует поле. Спрашиваешь о препятствии — увидишь препятствие. Спрашиваешь о потенциале — увидишь потенциал.

2. Письменная рефлексия до общего обсуждения — критически важна. В первой сессии я этого не сделала, и анализ потом был мучительным: люди в общем кругу влияли друг на друга, наслаивали интерпретации, корректировали свои переживания под услышанное. Со второй сессии я ввела правило: сначала каждый молча пишет ответы на структурированные вопросы рефлексии, потом — общий круг. Это даёт чистые, неискажённые «срезы» из роли — золото для последующего анализа.

3. Метод работает в связке с другими. Я анализировала результаты сессий не в вакууме, а в диалоге с моделью Пентабазиса А. Д. Харичева. Без этой рамки SPT дал бы яркие наблюдения, но не диагноз. Без SPT анализ Пентабазиса остался бы кабинетным. На стыке родилась первая часть исследования — про разрывы.

Где ещё применяли 4D Mapping

Метод используют последние 15+ лет в бизнесе, образовании, госуправлении и гражданском секторе по всему миру. Несколько кейсов:

— Зелёный справедливый переход в Ирландии (Systems Practice / Tipping Point Coalition). Just Transition в Ирландии — это национальная программа перевода экономики на низкоуглеродные рельсы с защитой работников и регионов, которые от этого пострадают (прежде всего — Мидлендс, где сворачивается торфяная промышленность, кормившая регион столетиями). Бюджет программы — €169 млн, включая средства EU Just Transition Fund. 4D Mapping применялся в этом процессе как один из инструментов для работы со стейкхолдерами — правительством, бизнесом, НКО, профсоюзами — на стадии выявления скрытых конфликтов и блокировок. Связать конкретные политические решения напрямую с конкретной сессией невозможно (и было бы натяжкой), но метод стал частью методологического арсенала, через который страна училась договариваться о климатическом переходе без социального взрыва. Источник.

— Лес Артеага, северо-восток Мексики (u-lab 2x, 2023). Команда под руководством Эрики Толедо-Зурита разрабатывала систему управления заповедной территорией — лесом, который примыкает к одной из самых засушливых зон Мексики и одновременно служит источником воды для миллионов людей в окружающих штатах. Изначально стратегия команды строилась вокруг «земли, деревьев и животных» — классическая оптика биоразнообразия. В процессе подготовки 4D Mapping фасилитатор предложил добавить Воду как стейкхолдера — дать голос «нечеловеческому» элементу. Через сессию роль Воды проявилась настолько ярко, что команда пересобрала всю стратегию вокруг неё: лес перестал быть «объектом охраны» и стал «системой удержания воды для региона». Это сдвиг рамки — от защиты к взаимности с экосистемой. Что произошло в физическом пространстве после внедрения — публично не задокументировано, но сам сдвиг стратегии описан как ключевой результат сессии. Источник.

— Восстановление ландшафтов через Commonlan. Нидерландский фонд работает на стыке экологии и экономики: восстанавливает деградировавшие земли — степи, пастбища, заболоченные торфяники — через 20-летние «landscape labs», в которых участвуют фермеры, бизнес, инвесторы и государство. По состоянию на 2024 год: 30 400 га под прямой регенерацией, 14 600 га под улучшенным управлением фермеров на юге Испании, проекты в ЮАР (900 000 га через сеть из 20 заповедников), Индии, Австралии и Нидерландах. Цель к 2040 году — 100 млн га, что вдвое больше площади Испании. 4D Mapping используется как один из инструментов в долгом процессе landscape labs — для того, чтобы стейкхолдеры с противоположными интересами (фермер, инвестор, экологическая НКО, чиновник) увидели систему целиком, а не каждый со своей колокольни. Метод непосредственно не влияет на восстановление ландшафта, но помогает его участникам договариваться. Источник.

Что дальше

Скоро выйдет вторая часть основного исследования — уже не про разрывы, а про прорыв: ту самую устойчивую конфигурацию, которая сложилась на третьей сессии, момент катарсиса и образ Ковчега человечности, который проступил через тела участников.

А если вам интересно глубже погрузиться в саму методологию — напишите в комментариях, что хотелось бы разобрать: технику работы с ролями, дизайн вопросов рефлексии, как сводить данные нескольких сессий, что-то ещё. От ваших запросов будет зависеть, что появится в канале следующим.

Риск проиграть собственному народу, а не внешнему противнику.

За последние годы страна проделала огромную работу: собралась, мобилизовала ресурсы, выстроила жёсткий каркас суверенитета. Этот этап состоялся. Но возникает естественный вопрос: куда движется энергия общества теперь? Что стало актуально? Какие запросы вызревают внутри, когда острая фаза позади?

Чтобы это выяснить, я провела три исследовательские сессии — и результаты оказались неожиданными. Общество ищет не продолжения мобилизационной логики, а следующего шага: от Крепости — к Ковчегу. От обороны — к созиданию. Если этот сдвиг не увидеть вовремя, есть риск, что государство и общество начнут двигаться в разных направлениях.

Результаты исследования показывают растущий разрыв между «картой» (тем, как видит ситуацию власть) и «территорией» (тем, чем живёт народ). Для дальнейшего развития страны важно этот разрыв увидеть и устранить.

Используя терминологию методологической школы Г.П. Щедровицкого, для решения этой задачи необходима пересборка схемы. Именно методологию Георгия Петровича я использовала для анализа актуальной модели «Пентабазис», представленной начальником Управления президента России по обеспечению деятельности Государственного совета А.Д. Харичевым. А чтобы собрать новую схему, нужна диагностика свежим взглядом и без когнитивных искажений — и именно её на мой взгляд даёт методика Social Presencing Theater, разработанный Отто Шармером в рамках Теории U (MIT), которая легла в основу методологии исследования.

Как это работает и что это может показать. Логика метода проста: группа участников принимает на себя роли ключевых сил общества — «Власть», «Народ», «Молодёжь», «Справедливость», «Травма», «Национальная идея» — и через групповое движение в пространстве выявляет то, что не схватывается опросами и фокус-группами: напряжения, тяготения, блокировки. Социальное поле говорит телами, а не анкетами.

Я провела три сессии с участием 30 человек, отобранных через открытый набор из различных социальных слоёв: среди участников были бывшие работники гос.структур, художники, психологи, финансовые директора, историки, специалисты из рекламы. Возраст — от 25 до 45 лет, все проживают в Москве (хотя многие — не москвичи по происхождению), уровень дохода — от нестабильного заработка до нескольких миллионов в год. В первых двух сессиях участвовала одна и та же группа из 10 человек, в третьей — новая группа из 10 участников, что позволило проверить, воспроизводятся ли ключевые паттерны.

Важная оговорка: это качественное исследование с ограниченной выборкой, а не репрезентативный срез общества. SPT не заменяет социологию — он работает иначе: позволяет в условиях ограниченного ресурса увидеть динамику большого количества переменных и обозначить направления для дальнейшего изучения с ракурсов, которые не открываются через анкеты и фокус-группы. Например, именно сессии показали, что Травма может быть не проблемой, а ресурсом, и что отношение к Земле — это вопрос не территории, а взаимности. Эти гипотезы я планирую проверить через количественное исследование и серию глубинных интервью.

Эта часть ниже — про то, что именно показало социальное поле.

ДИАГНОЗ: МОБИЛИЗАЦИЯ ВЫПОЛНЕНА. НУЖЕН СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ

Анализ показывает: текущая структура цивилизационного кода, сформированная в 2022–2025 гг., свою историческую задачу выполнила. Она смогла собрать страну, мобилизовать ресурсы и выстроить жёсткий каркас суверенитета.

Однако для этапа 2026–2030 эта стратегия нуждается в развитии. Мобилизационная логика, эффективная в острой фазе, сегодня начинает сдерживать живую энергию роста. Сессии зафиксировали запрос общества на эволюционный скачок — на переход от обороны к созиданию.

В ходе трёх сессий я увидела, как на моих глазах складываются два устойчивых «узла» живой энергии общества:

• Узел интеграции: «Народ + Травма + Любовь» — здесь травма не лечится насильно, а принимается как часть идентичности, и через это рождается устойчивость.
• Узел смысла: «Национальная идея + Справедливость + Дух времени» — здесь собирается смысловой каркас будущего.

И ключевое: связующим звеном между этими узлами и Властью становится Молодёжь — поколение перемен, которое берёт на себя ответственность не «за себя», а за целое. Именно в этой конфигурации участники сессии фиксировали пиковую энергию и чувство будущего.

Ниже — пять точек, где сессии показали разрыв между «как устроено сейчас» и «что ищет живая энергия».

1. ОДИНОКАЯ ВЛАСТЬ И КРИЗИС ДОВЕРИЯ

Почему от государства отворачиваются — и что его оживляет

Самый устойчивый паттерн, который повторился во всех трёх сессиях, — это одиночество Власти. Не злой и не всесильной, а именно одинокой, от которой отворачиваются.

В первой сессии АП (аппарат президента) начинает с фразы «я хочу всё видеть» — и заканчивает в самом углу комнаты, на стуле, в изоляции. В рефлексии звучит: «Люди были далеко от меня, даже если рядом». Единственный тёплый контакт — с Молодёжью, которая «села напротив с вызовом на лице», но вызвала тепло.

Во второй сессии АП — «посмотрим, что будет» — но в итоге: «от меня все чуть отворачивались. Ощущение, что инородное тело». Роль Предков говорит: «сложно себя проассоциировать с тем государством, что сейчас. Потеря контакта сильного». Сама АП чувствует «негатив от административного давления» и хочет «всё контролировать, но что-то остаётся за спиной и это напрягает».

В третьей сессии картина достигает кульминации. Власть заплакала, когда вышла Земля. Травма встала за спиной вплотную — и Власти стало тяжело дышать. Поколение 45+ село напротив и смотрит «как в телевизор» со словами «ублюдки» — и Власть ощутила «паралич и боль». Народ — «не замечал» Власть. Сама Власть «опустила голову», «отвернулась от центра и смотрит в окно».

Что это значит:

Перед нами не враг и не тиран. Перед нами структура, от которой ушло доверие — и она сама это чувствует. «Инородное тело». «Люди далеко, даже если рядом». Это не внешняя оценка — это переживание самой Власти изнутри роли.

И в публичном пространстве мы видим то же самое: анализ общественного мнения по поводу личного участия/не участия в СВО показывает не страх, а именно недоверие. Люди не идут на контакт не потому, что боятся, а потому что не верят Системе.

Но сессии показали и второе: что именно Власть оживляет.

Разворот происходит в третьей сессии. Молодёжь начинает с «сильной претензии к государству», но когда поколение 45+ ложится рядом со Смертью, а Власть уходит далеко от всех, — Молодёжь чувствует «свой долг и крест быть с ней, вести её за собой». Молодёжь подходит к Власти, и Власть кладёт руки ей на плечи и ведёт её из дальнего угла в центр комнаты, где сосредоточены основные участники. После этого Власть говорит: «после контакта с Молодёжью захотелось просто следовать. От этого и возникло чувство катарсиса».

Это ключевая сцена всего исследования. Катарсис наступает не тогда, когда Власть стала сильнее, а тогда, когда она перестала быть одинокой. И пришли к ней не с подчинением, а с ответственностью — «вести за собой». Не «служить», а «не терять». Как сама Молодёжь формулирует: «Презрение бесплодно. Нельзя терять государство, в нём сохраняется возможность длить историческое предназначение».

Вывод:

Кризис доверия — это не дефект народа и не злая воля Власти. Это структурный разрыв связей. Власть в нынешней конфигурации оказалась выключена из живой ткани общества — и от этого страдают обе стороны. Молодёжь устала от претензий, Власть устала от одиночества. Мостом между ними становится не контроль и не послушание, а взаимное признание субъектности: Власть признаёт Молодёжь как субъект, Молодёжь признаёт Власть как институт, который нельзя терять.

Это означает переход от модели «ресурс — управленец» к модели «партнёр — партнёр». Не «оловянный солдатик», идущий молча по приказу. Не «наёмник», идущий только за деньги. А взрослый субъект, готовый горы свернуть — если с ним разговаривать как с равным.

2. ВЛАСТЬ В КОНТУРЕ СВЯЗЕЙ

От одинокой вертикали — к Власти в связке

Первый пункт зафиксировал факт: Власть одинока, от неё отворачиваются, и оживляет её связь с Молодёжью. Но из этого факта следует структурный вывод, который стоит проговорить отдельно.

Власть несёт на себе чужой груз — и от этого задыхается. В третьей сессии Травма встала вплотную за Властью с самого начала. Фраза Травмы к Власти: «Что ты, я тебя люблю, ты самый лучший». Власти стало тяжело дышать. Поколение 45+ при этом смотрит на Власть «как в телевизор», не замечая огромную Травму за её спиной.

И вот — ключевой момент, который меняет всю конфигурацию. Когда Власть встаёт и уходит, Травма идёт за ней — но потом переходит к Народу. Травма «присела и обняла Народ России за шею, положила его голову себе на грудь». И — неожиданное: Народ принимает Травму. «Когда ко мне пришла травма… там было и тепло, и желание заботиться, и живость. Как будто это и есть жизнь — ну вот такая она, что ж поделать». Они сплетаются так крепко, что попытка Любви их разъединить воспринимается как насилие.

Что это значит: Травма — это не зона ответственности Власти. Когда Травма переходит к Народу — к своему настоящему адресату, — она перестаёт быть грузом и становится частью живой ткани. А Власть, освободившись, получает возможность двигаться и дальше становится возможной вся финальная сцена с Молодёжью.

Это критически важный вывод: Власть не должна нести травму народа за него. Попытка «переработать» коллективную травму управленческими методами — указами, идеологией, нарративами — приводит к тому, что Власть теряет дееспособность, а Народ лишается своей собственной работы с памятью и болью. Травма должна быть возвращена Народу — не как наказание, а как его достояние, с которым он умеет обращаться.

Что из этого следует:

Живая Власть — это не изолированная вертикаль, которая несёт на себе всё. Это Власть, которая отпустила то, что ей не принадлежит (Травму — Народу), и восстановила то, что ей необходимо: связи со Справедливостью (как с внутренним камертоном), с Молодёжью (как с поколением, принимающим ответственность), с Землёй (как с опорой).

Это не означает «слабой» власти. Наоборот — это означает власть, у которой больше опор и меньше ложного груза. Одинокая вертикаль, несущая чужую боль, — ломается. Вертикаль, включённая в живую сеть связей, — держит.

3. ТРАВМА КАК СИЛА, А НЕ КАК ПРОБЛЕМА

То, что должно быть признано

Это, возможно, самая контринтуитивная находка сессий — и при этом одна из самых точных.

Участник в роли Народа формулирует её буквально: «Травма есть, с ней насильно ничего не сделать. Я её не выбирал, со мной это случилось, и я живу с этим — не умирая, не сдаваясь, а принимая и продолжая жить. Может, травма вовсе и не травма, а часть народа, и ключик где-то в том, как с ней обращаться — не лечить её, а идти с ней вместе туда, куда хочется».

И отдельно важно: когда Любовь в сессии попыталась разорвать связь Народа и Травмы, это было воспринято как насилие. «У любви с самого начала были холодные руки. Она обнимала меня, но и хотела разсоединить… Воспринималось как насилие. В отличие от травмы».

Что это значит:

У нашего народа действительно за спиной много травм — войны, репрессии, развалы, потери. Стандартный подход — «травму надо проработать, вытеснить, залечить или отпустить». Сессии показали, что этот подход не работает и воспринимается как агрессия. Травма — это не проблема, которую надо решить. Это часть биографии, и попытка её отрезать отрезает вместе с ней и живую ткань народа.

Интеграция травмы — это не её преодоление, а её признание как части идентичности. Когда народ принимает свою историю целиком — с тёмными страницами и жертвами, — из этой целостности рождается устойчивость. Антихрупкость. Сила, которая не требует отрицания прошлого для того, чтобы идти вперёд.

4. ЗЕМЛЯ КАК ОПОРА — НО ТОЛЬКО ВО ВЗАИМНОСТИ

Почему «мы живём на Земле» — это ещё не связь с ней

В сессии Земля появилась как роль — и сразу легла. Её первая фраза: «Есть и буду с вами или без вас». Абсолютно инертная. В финале она говорит: «Земля с народом, но богатства никому» — и отдельно:«Власти, видимо, Земля особо не нужна».

Власть заплакала, когда Земля появилась в своей роли. Это не случайно.

Что показали сессии:

Связка «Народ + Земля» включилась только в один момент — когда Народ развернулся к Земле. «Ко мне пришла энергия, тепло, захотелось сесть ровно и что-то делать. Было волнительно, что земля уйдёт». И условие контакта, которое сам Народ формулирует: «примет ли меня земля, помнит ли она, что я не только беру, но и забочусь».

Мы действительно физически живём на Земле — но сессия говорит не про физическое наличие. Земля проявила себя как отношение, а не как территория. И это отношение сейчас сломано:

• Власть относится к Земле как к ресурсу для добычи. Земля это чувствует: «Власти я особо не нужна». Её ответ — «богатства никому». Не государству, не корпорациям, не олигархам — никому, кто с ней не в отношениях заботы.
• Народ живёт на Земле, но в режиме потребления, не во взаимности. Сначала пренебрежение. Затем — страх: «а примет ли меня земля, помнит ли она, что я не только беру».

Что это значит практически:

Это не про «живите в деревне». Это про три вещи.

Во-первых, признание Земли субъектом отношений. Пока Земля — это «территория», «недра», «ресурсы», связь с ней мёртвая. Живой она становится, когда к ней относятся как к тому, с чем взаимодействуют, а не как к тому, что эксплуатируют.

Во-вторых, восстановление локальной укоренённости. «Это моё место, я за него отвечаю». Современный урбанизированный житель — это «кочевник», который может уехать куда угодно и нигде не укоренён. Для него Земля — абстракция. Восстановление локальных связей (с конкретным городом, районом, лесом, рекой) — это то, что превращает жителя в человека места.

В-третьих, пересмотр отношений с «богатствами». Кому в итоге принадлежит то, что даёт Земля? Сессия говорит жёстко: никому, кто не в отношениях заботы с ней. Это очень сильный и неудобный тезис, который стоит того, чтобы его осознать.

5. ПАРАЛИЧ ПОКОЛЕНИЯ 45+: СКРЫТЫЙ ТОРМОЗ

Поколение, которое знает как надо — и отказывается двигаться

Самая жёсткая точка диагноза — и её нельзя обойти.

В третьей сессии поколение 45+ формулирует своё состояние с пугающей честностью: «Знаю, что надо встать, что нужно что-то изменить, но понимаю, что не стану. Не стану меняться, потому что в этом и есть моя суть. Я знаю, как и куда надо встать, но вставать не буду из принципа».

И добавляет жёсткое: «Бездействие — это тоже действие, у которого есть последствия».

Что это значит:

Это не про возраст как таковой. Это про поколение, которое одновременно обладает ресурсами и отказывается меняться. Это значительная часть нынешних управленцев среднего звена, держателей капитала, профессионалов, тех, кто занимает ключевые должности. Если они не двинутся — никакая новая архитектура не соберётся. Молодёжь упрётся в стену.

В сессии это показано физически: 45+ крепко держится за Справедливость и Истину как за единственное, что её ещё удерживает от падения. «Сзади подкрадывается дух времени — я крепко хватаюсь за справедливость и истину ещё крепче. Иначе меня снесёт словно ветром. Держусь и знаю, что сам не выстою». В итоге — Поколение 45+ ложится рядом со Смертью.

Но у этого паралича есть ключ.

Сессия показывает: 45+ двигается только в связке со Справедливостью. Не просто с декларацией справедливости («патриотизм», «традиционные ценности»), а с реальной, переживаемой справедливостью — ощущением, что личный опыт, труд и потери этого поколения были не напрасны.

Их невозможно сдвинуть призывами, льготами или угрозами. Их можно сдвинуть только возвращением темы справедливости как реальной, а не ритуальной. Пока для 45+ не будет признана и восстановлена справедливость их собственной биографии (90-е, потерянные карьеры, обесцененный труд, невыплаченные обещания), они будут держаться за то, что есть — даже если сами понимают, что это их убивает.

ПЯТЬ РАЗРЫВОВ — ОДИН ВОПРОС

Итак, диагностика показывает пять разрывов:

• Человека видят ресурсом — а он уже субъект.
• Власть изолирована — а ей нужны живые связи.
• Травму пытаются лечить — а её нужно признать.
• Землю считают территорией — а она просит отношений.
• Поколение 45+ парализовано и держит всю систему — а оно хочет видеть Справедливость.

За всеми пятью стоит один и тот же структурный вопрос: в какой роли государство относится к своим людям? Как к ресурсу (тогда они — материал), как к подопечным (тогда они — дети), или как к партнёрам (тогда они — взрослые, с которыми вместе можно что-то строить)?

Нынешние идеологические рамки — на примере «семьи семей» у А. Д. Харичева — стараются ответить на этот вопрос. Но, как мне кажется, его рамка упирается в ловушку: о государстве говорится как о том, кто «стимулирует», «формирует моду», «продвигает» и «воспитывает». То есть — о государстве в роли старшего.

Сессии показали, что часть общества от этой роли уходит. А та часть, что в ней остаётся, — парализована.

Значит, нужна другая сборка. О ней — во второй части.

Продолжение следует. В Части 2 — «Ковчег человечности»: куда движется живая энергия общества, почему Россия изнутри устроена не как крепость, а как ковчег, и что это значит для 2026–2030.

Накануне 9 мая я шла по Парку Горького, когда ко мне подошли студенты. Они проводили соцопрос — показывали маленький барельеф и спрашивали, кто на нём изображён. Пока настраивали камеру, я расспрашивала ведущую, о ком идёт речь и зачем опрос. Как вы понимаете, на камеру я ответила правильно, и мне даже подарили этот сувенир. На маленьком барельефе был изображён памятник Воину-освободителю.

Мне 38 лет, я исследователь, поэтесса, писатель, пытаюсь нащупать силу русского народа в его памяти. И сегодня я испытала жгучий стыд, потому что не знала, что в мировой монументальной архитектуре есть триптих с такой мощной аллегорией.

По дороге домой я ехала в старом, громыхающем вагоне метро. Полезла в телефон искать информацию об этих памятниках. На экране — магнитогорская сталь, каждый третий снаряд, броня каждого второго танка, а в ушах — звук этой самой стали: колёса вагона издавали звенящие удары о рельсы. Будто весь вагон что-то ковал во мне, пока я ехала.

На экране — рабочий передаёт только что выкованный меч солдату. Рабочий смотрит на восток, в сторону уральских заводов, а солдат — на запад, туда, где шёл враг. Магнитогорск, 1979 год. Я листала дальше. Тот же меч, выкованный на Урале, высоко поднят над головой — на Мамаевом кургане. «Родина-мать зовёт!» Исполинская женщина оборачивается к своим сыновьям. Сталинградская битва, место коренного перелома. Я уставилась на цифры размеров. Моя родная девятиэтажка, где я прожила большую часть детства, была высотой примерно 27 метров. А один только меч — 33 метра. Я попыталась представить, каково это — взмахнуть девятиэтажным мечом и обрушить его на врага.

Рядом размашисто и уверенно сели два молодых парня. Мне пришлось убрать рюкзачок, что покоился сбоку от меня, и взять его на колени. Они громко разговаривали, матерились — сначала я совершенно не понимала, о чём речь. Потом прорезался контекст: обсуждали какого-то певца, один предлагал другому «забуриться на ночь в Доту».

Я смотрела на них, и мне было досадно. Не потому, что я как-то плохо думаю о современных ребятах — я прекрасно знаю, какими глубокими, осознанными и искренне любящими свою страну они бывают. Просто именно в эту минуту, когда внутри меня звенела магнитогорская сталь и ковался Меч Победы, этот будничный, резкий контраст кольнул прямо в сердце. Интересно, знают ли они про этот триптих?

Мимо нас по проходу медленно шла пожилая, по-московски интеллигентная дама в элегантном шёлковом костюме. Услышав их разговор, она остановилась и строго, но с достоинством сделала замечание: — Не нужно тут этот ваш мат. Это общественное место.

Парни сели поровнее и затихли. А я смотрела на эту строгую даму, хранительницу старых порядков, на этих взъерошенных, полных энергии  мальчишек, и вдруг почувствовала странное. Мне до слёз захотелось обнять их всех троих. Таких бесконечно разных, случайных людей, с которыми мы прямо сейчас неслись сквозь темноту в одном громыхающем вагоне.

Объявили станцию, нужно было пересаживаться. Про третью часть триптиха я читала уже в другом вагоне. «Воин-освободитель», Трептов-парк, Берлин, 1949 год. Советский солдат держит на одной руке спасённую немецкую девочку, а в другой — опущенный Меч Победы, разрубающий фашистскую свастику.

В девятом классе я ездила в Германию по обмену от школ городов-побратимов. У нас в школе парты были ещё советские, полностью деревянные. Стулья разваливались. Спинка оставляла затяжки на водолазке — из-за разболтавшихся болтов и торчащих гвоздей, — а рассохшееся сиденье вечно цепляло юбки и брюки. А в немецкой школе стулья были пластиковые, лёгкие. Ничего не цепляли. Классы просторные, светлые, с большими окнами, с современным ремонтом. Все старались понять меня, хотя я не очень уверенно говорила по-немецки. Мне казалось, что выучить язык и остаться — это настоящая победа, большое усилие, достойное уважения.

Когда мы ехали обратно, я всерьёз вынашивала план побега. Ночной автобус, полудрёма, усталость. Я думала: может, стоит просто сойти на следующей остановке и остаться. Но жалко было маму — тревожную, сердобольную, вечно за меня переживавшую. Папа и брат бы поняли: они всегда так — «ну, попробуй». А мама бы не пережила. И вот в этих мечтаниях я даже толком не заметила, как прошли границу, проверили документы. Но на очередной остановке я вышла из автобуса и сразу всё поняла. Туалет был на улице, дверь почти не закрывалась. Вместо унитаза — дырка в полу и запах, от которого дизель автобуса становился спасением. Набрав воздуха, я забежала, вышла, выдохнула — и поняла, что план побега провален.

Я могла бы сегодня гулять вокруг этого памятника в Берлине. Читать новости про решения ООН в отношении моей родины. Но автобус довёз меня до Смоленска, и я осталась.

Слёзы капали на экран телефона. Сколько же пустоты во мне ещё может быть заполнено.

Придя домой, я поставила маленький барельеф Воина-освободителя на приступочку кухонного фартука — рядом с керамической плиткой, которую привезла в прошлом году из Смоленска. На плитке надпись: «Несгибаемый дух всё превозможет». Как на печке, что будет греть душу.

Аналитическая статья · Смирнова Татьяна · 8 мая 2026

За шестнадцать месяцев второго срока Дональд Трамп успел развязать войну с Ираном, похитить президента суверенного государства, установить морскую блокаду Кубы, разрушить федеральную систему государственной службы и довести свой рейтинг одобрения до исторического минимума.

Перечислять дальше — значит рисковать утомить читателя ещё до того, как он дойдёт до главного вопроса: зачем?

Я честно пыталась найти ответ, который бы объяснял всё это экономической необходимостью — спасением страны от надвигающегося краха. Пересчитала нефтяные доходы, проверила бюджетные прогнозы CBO (Congressional Budget Office), разложила арифметику Project 2025. Экономическое спасение — красивая гипотеза. Но цифры, как мы увидим ниже, не подтверждают ни один сценарий, при котором действия Трампа спасали бы экономику. Зато они складываются в другую картину — менее героическую и более тревожную.

Чтобы понять её, стоит начать с того, что видит сам Трамп, когда открывает утреннюю сводку. (Дальше я закатываю рукава, разминаю кисти и начинаю сгущать краски, ведь непрофессиональный аналитик может себе это позволить).

Утро президента

Январь 2026 года. Дональд Трамп, 79 лет, сидит в Овальном кабинете. Его тело помнит то, чего не помнит ни один живой президент. Не менее десяти покушений с момента выхода в политику — пуля в ухо на митинге, снайпер на собственном поле для гольфа, нанятые иранской разведкой убийцы, вооружённый человек, прорвавший периметр Мар-а-Лаго. А через три месяца, в апреле, стрелок ворвётся на ужин Ассоциации корреспондентов Белого дома (Axios, Al Jazeera).

Перед ним — сводка. Рейтинг: 37%. Доля республиканцев, считающих, что он «действует этично», упала с 55% до 42%. Две трети американцев считают, что он недостаточно занимается их реальными проблемами (Pew Research). Долг — $36 трлн. Проценты по нему — $1 трлн/год, больше военного бюджета. Маск ушёл. Тарифы не сработали: промышленность потеряла 89 000 рабочих мест вместо того, чтобы их создать.

Впереди — промежуточные выборы в ноябре 2026 года. Тут нужно пояснить: в середине каждого президентского срока в США проходят выборы в Конгресс — и это не формальность. Конгресс состоит из двух палат: Палата представителей (435 мест) и Сенат (100 мест). Республиканцы контролируют обе, но с минимальным перевесом. Если демократы отыграют хотя бы несколько мест — Трамп потеряет возможность проводить любые законы. А вместе с ней — и защиту от расследований, импичмента, блокировки контрактов.

У Трампа осталось два с половиной года. Третий срок невозможен по Конституции.

Но вот что я поняла, пока считала цифры: Трамп в то утро, скорее всего, не пребывал в тревоге. Он не импровизировал. Перед ним лежал план — и цифры, которые его вполне устраивали. Не цифры экономики страны — они действительно катастрофические. А цифры другого баланса: того, что можно успеть извлечь, пока окно открыто.

Дом горит. Пожарные приехали. Но вместо того чтобы подключить шланги, они начинают сдирать оставшуюся медную проводку со стен дома.

Что он сделал: каталог потрясений

Внешняя политика

Венесуэла — «Операция Абсолютная решимость». 3 января 2026 года — военная операция в Каракасе. Захвачены президент Николас Мадуро и его жена. По данным Reuters, ЦРУ с августа 2025 года держало в Венесуэле подпольную группу и завербовало источника из ближайшего окружения Мадуро для отслеживания его перемещений. Бойцы Delta Force заранее построили точную копию убежища Мадуро для тренировок (Task & Purpose, CSIS). По официальным данным, погибли не менее 24 венесуэльских охранника (Генпрокурор Венесуэлы Тарек Уильям Сааб, позже Минобороны Венесуэлы скорректировало цифру до 47) и 32 кубинских военнослужащих (Military.com / AP, Al Jazeera, CNBC). Спецдокладчик ООН по правам человека и борьбе с терроризмом профессор Бен Сол публично призвал к импичменту и расследованию в отношении Трампа за «незаконную агрессию» и «похищение» Мадуро (El Ciudadano, TIME). Ближайший аналог — вторжение в Панаму в 1989 году ради захвата Норьеги, но та операция происходила в эпоху холодной войны, до нынешних норм международного права (Slate).

Трамп заявил, что США «будут управлять» Венесуэлой. Вице-президент Делси Родригес — многолетний соратник Мадуро, одновременно министр нефти, — приведена к присяге как и.о. президента. Нефтяные доходы от первой продажи ($500 млн) пошли не в Венесуэлу, а в катарский банк — схему мы разберём ниже (CNN Business).

Война с Ираном — «Операция Эпическая ярость». 28 февраля 2026 года — массированные удары США и Израиля по Ирану. Убит верховный лидер Хаменеи. Иран ответил ракетами по Израилю, американским базам, арабским союзникам — и перекрыл Ормузский пролив, через который проходит ~25% мировых морских поставок нефти (UNCTAD).

Объединённый комитет начальников штабов предупреждал Трампа, что Иран может закрыть пролив, — но удар был всё равно нанесён. Глава Международного энергетического агентства назвал последствия «крупнейшим перебоем в поставках в истории мирового нефтяного рынка» (IEA). Физические цены на нефть взлетели с довоенных $70–82 за баррель до почти $150. По данным UN International Maritime Organization, около 20 000 моряков и более 2 000 судов оказались заблокированы в Персидском заливе из-за закрытия пролива; глава Объединённого комитета начальников штабов генерал Дэн Кейн позже назвал цифру в 22 500 моряков на более чем 1 550 судах (CNN, NBC News). Япония, получавшая через пролив значительную долю нефти, начала экстренный выпуск 80 миллионов баррелей из стратегических резервов — это эквивалент 15 дней внутреннего потребления (Al Jazeera). Мьянма ввела ограничение частного автотранспорта по чётным/нечётным дням — машинам с номерами на чётную цифру разрешено выезжать только по чётным числам, и наоборот (Khaosod English, Foreign Policy). Nepal Oil Corporation начала с 13 марта 2026 года выдавать только на половину заполненные баллоны, чтобы растянуть запасы LPG (Reuters via KELO, Kathmandu Post). Филиппины, импортирующие 98% нефти с Ближнего Востока, перевели правительственные офисы на четырёхдневную рабочую неделю (Al Jazeera).

Почему подорожание нефти вредит США, хотя Америка — крупнейший производитель? Нефть — глобальный рынок с единой ценой. Нефтяные компании получают больше прибыли, но 330 миллионов американцев покупают бензин по той же взлетевшей цене. Журналист NPR Камила Домонке формулирует это так: высокие цены на нефть — это «перераспределение богатства от американского потребителя к тем, кто работает в нефтяной индустрии и инвестирует в неё». А Эд Крукс из Wood MacKenzie добавляет ключевое: «Гораздо больше людей страдают от высоких цен на бензин, чем выигрывают от них» — и именно это создаёт политическую проблему для администрации (NPR).

К 1 мая Трамп заявил Конгрессу, что боевые действия «прекращены», но пролив де-факто закрыт (CBS News).

Блокада Кубы. Три общенациональных отключения электричества в марте — свет пропадал в 11 миллионах домов. Больницы без генераторов. Три месяца без нефти. Первая блокада с Карибского кризиса 1962 года (CFR). Сенат заблокировал попытку демократов прекратить блокаду — 51 к 47 (U.S. News).

Гренландия, Панамский канал, Канада. Ещё до войн и блокад Трамп предложил купить Гренландию у Дании (6% жителей «за»), вернуть контроль над Панамским каналом (Панама: «не обсуждается»), сделать Канаду «51-м штатом» (Трюдо: «нет ни малейшего шанса»). Серьёзного дипломатического продвижения ни по одному из этих направлений не было. Но сам факт — президент крупнейшей демократии мира публично рассуждает о захвате территорий союзников — задал тон для всего, что последовало (NBC News, NPR).

Внутренняя политика

DOGE и Илон Маск. Маск возглавил Департамент эффективности правительства, обещая сэкономить $2 трлн (позже — $214 млрд). На практике: 212 000 уволенных федеральных служащих, экономия не подтверждена. Маск ушёл через пять месяцев, поругавшись с Трампом и заявив, что тот обязан ему победой на выборах. DOGE расформирован к ноябрю 2025 (CNN, TIME).

Уничтожение USAID. Агентство международного развития (основано Кеннеди в 1961-м, 25 млн спасённых жизней через программу борьбы с ВИЧ PEPFAR, помощь 130 странам) — ликвидировано. Бюджет — менее 1% федеральных расходов. Бывший глава USAID при Буше: «Настоящая причина — а какие будут последствия?» — большие программы трогать политически невозможно (NPR).

230 исполнительных указов за 2025 год — рекорд со времён Рузвельта (Ballotpedia).

Project 2025. 900-страничный план Heritage Foundation (правоконсервативный мозговой центр, основан в 1973-м). Замена независимых чиновников лоялистами, ликвидация Минобразования, расширение президентской власти. Трамп публично отрекался; к февралю 2026 реализовано 53% рекомендаций (Center for Progressive Reform, NPR).

Рейтинг: на дне

К маю 2026: 34% одобрения, чистый рейтинг минус 18,4, одобрение экономики 31%. CNN назвала Трампа «самым слабым президентом этого столетия» на данном этапе второго срока (Pew, Silver Bulletin, CNN, Newsweek).

Молодёжь и латиноамериканцы — группы, которые обеспечили победу в 2024-м, — уходят первыми: одобрение среди латиноамериканских избирателей упало на 27 пунктов. Почему именно они? Потому что рост цен бьёт по бедным сильнее: нижние 10% тратят на бензин ~4% заработка, верхние 10% — лишь 1,5% (Pew, PBS).

Три уволенных члена Кабинета за шесть недель — все женщины. При этом Хегсет (утечка секретов через мессенджер) и Кеннеди-мл. (вспышка кори) остаются (NPR, CNN).

Арифметика, которая не сходится: как я искала «план спасения» и не нашла

Когда я начинала считать, у меня была рабочая гипотеза: Трамп действует радикально, потому что экономика на грани и нужны экстренные меры. Увеличить добычу нефти + захватить венесуэльские запасы + нейтрализовать иранского конкурента = стабилизировать бюджет. Звучит логично. Осталось проверить арифметику.

Масштаб дыры

Госдолг — ~$36 трлн, или ~128,7% ВВП. В абсолютных цифрах — крупнейший в мире, больше, чем у любых двух стран вместе: США — $38,3 трлн, Китай — $18,7 трлн, Япония — $9,8 трлн. Одна Америка — более трети мирового долга. По соотношению долг/ВВП — примерно 11-е место в мире, но среди G7 на самом верху, хуже только Япония и Италия (Visual Capitalist, Bipartisan Policy Center).

Ежегодный дефицит — $1,9 трлн. Проценты по долгу — ~$1 трлн/год, больше военного бюджета. К 2036 удвоятся до $2,1 трлн (CBO).

Нефть: все три хода — один план

Трамп сделал три нефтяных хода одновременно: расширил бурение внутри страны (рекордные 13,59 млн баррелей/сутки), захватил венесуэльскую нефть (крупнейшие запасы в мире: 300 млрд баррелей) и ударил по Ирану (четвёртые запасы, конкурент на мировом рынке) (Dept. of Interior, CFR).

Если это план спасения экономики, проверим:

Вся нефтяная рента с федеральных земель — $10–15 млрд/год. Венесуэла (по оценке J.P. Morgan, при масштабных инвестициях) — $15–30 млрд/год, но через 5–10 лет и за $15–180 млрд вложений. Иран должен был ослабить конкуренцию — но вместо этого закрыл пролив, и нефть взлетела до $150. Максимум всех трёх ходов вместе в идеальном сценарии: ~$45 млрд/год. При дефиците $1,9 трлн это 2,4% (J.P. Morgan, CNBC, Center for Global Development).

$45 млрд — не «копейки»: это бюджет нескольких министерств, и ни один президент от таких денег не откажется. Но это не решение макроэкономического кризиса. Это «живые деньги» для конкретных проектов и конкретных людей — не для страны.

Project 2025: зачистка или экономия?

USAID — менее 1% бюджета. Министерство образования — ~1,1%. 212 000 уволенных — ~$21 млрд зарплат. Даже если бы все рекомендации Project 2025 были реализованы на 100%, экономия составила бы $200–300 млрд/год — 10–16% дефицита. Заметно, но не трансформирующе.

А теперь — ключевое.

«One Big Beautiful Bill»: приоритет, который всё объясняет

«One Big Beautiful Bill» (OBBB) — не побочный закон. Это была главная задача второго срока. В 2017 году Трамп провёл масштабное снижение налогов (Tax Cuts and Jobs Act), но льготы были временными — истекали в конце 2025-го. Не продлить их = автоматическое повышение налогов = политическое самоубийство. Heritage Foundation, донорский класс, нефтяное лобби — все настаивали.

OBBB продлил льготы, добавил $150 млрд на стену, расширил бурение. Оплачено: за счёт Medicaid (80 млн бедных), продовольственных талонов (42 млн) и образовательных грантов. Прошёл 218–214 в Палате и 50–50 в Сенате, где решающий голос отдал вице-президент Вэнс. Опросы показывают, что закон непопулярен среди избирателей (The Hill).

По оценке CBO, OBBB увеличил десятилетний дефицит на $4,1 трлн — то есть ~$410 млрд/год (CBO, CRFB). Это больше, чем вся теоретическая экономия от Project 2025.

И вот здесь статья перестаёт быть аналитикой экономического кризиса — и становится расследованием.

Кто выиграл?

CBO в августовском докладе 2025 года о распределительных эффектах OBBB: верхние 10% по доходам — рост на 2,7% к 2034 году, в основном за счёт налоговых льгот. Нижние 10% — падение на 3,1%, преимущественно из-за сокращений Medicaid и SNAP (CBO Distributional Effects of Public Law 119-21, Medicare Rights Center).

Yale Budget Lab посчитал OBBB плюс тарифы вместе: нижние 80% домохозяйств теряют деньги. Беднейшие 10% теряют ~$2 700 в год, или 6,5% дохода. И только верхний дециль выигрывает — примерно +1,5% (Yale Budget Lab).

Center for American Progress: верхние 10% получают налоговые льготы >$14 700 на домохозяйство. Верхний 1% — >$50 000 в год. Журналист The Atlantic Джонатан Чейт сформулировал это так: законопроект «может, если будет принят, осуществить крупнейшее перераспределение богатства снизу вверх в американской истории. Это не побочный эффект законопроекта, а его центральная цель» (The Atlantic via Political Wire, The Nation).

Brookings: «Постоянные снижения ставок и льготы для бизнеса направляют основные выгоды высокодоходным домохозяйствам, а сокращения расходов ложатся на малоимущих» (Brookings).

Да, в законе есть отмена налога на чаевые и сверхурочные — красивая витрина для рабочего класса. Но эти положения карликовые по сравнению с корпоративными льготами и повышением порога наследственного налога.

Итоговая арифметика

Сведём всё в один баланс:

Project 2025 (экономия): максимум $200–300 млрд/год. Нефть (все три хода): максимум $45 млрд/год в идеале. Итого «экономия»: $245–345 млрд/год.

OBBB (стоимость): +$410 млрд/год к дефициту. Чистый результат: минус $60–165 млрд/год. Страна стала беднее, а не богаче.

При этом верхние 10% стали богаче, нижние 80% — беднее. Нефтяные контракты ушли конкретным компаниям (Vitol, Trafigura — обе с историей взяточничества). Деньги за венесуэльскую нефть — в непрозрачный катарский банк (Washington Post, Lawfare).

Я искала сценарий, при котором хоть кто-то в этой конструкции пытался спасти экономику. Не нашла.

Что я нашла вместо этого

Вот что складывается, если смотреть на действия не как на панику или импульсивность, а как на последовательность:

Шаг 1: зачистка институтов (2025). Project 2025 убрал «предохранители» — независимых чиновников, надзорные органы, профессиональных госслужащих. 212 000 увольнений. USAID ликвидирован. Минобразования в процессе ликвидации. Кабинет укомплектован лоялистами, которые не будут задавать вопросов. Это такая экономия или это расчистка поля?

Шаг 2: перераспределение (лето 2025). OBBB — крупнейший перевод богатства снизу вверх за десятилетия. Донорский класс получает налоговые льготы на $50 000+ в год. Оплачено за счёт медицины и еды для бедных. Это такое стимулирование экономики или это выплата дивидендов тем, кто финансировал кампанию?

Шаг 3: захват ресурсов (январь–март 2026). Венесуэла — $500 млн первого контракта сомнительным трейдерам. Иран — попытка устранить конкурента на нефтяном рынке (провалилась, но нефтяные компании всё равно заработали на скачке цен). Это такое спасение экономики или это генерация «живых денег» для ближнего круга?

И всё это в сжатые сроки — за 16 месяцев. Почему такая спешка? Потому что после ноября 2026 окно закрывается. Демократическое большинство = расследования, импичмент, блокировка контрактов. Нужно успеть.

Amnesty International описывает последствия как «систематический демонтаж механизмов защиты прав человека» — депортации без суда, преследование студентов, подавление прессы (Amnesty International). Но, может быть, это не цель, а инструмент: чем меньше институтов контроля, тем проще извлекать.

Кто это всё придумал: Ярвин, Тиль и интеллектуальная инфраструктура

До сих пор статья отвечала на вопрос «что и зачем». Остался вопрос «кто». Откуда взялся сам сценарий — массовые увольнения федеральных служащих, замена независимых чиновников лоялистами, ликвидация агентств?

У этой истории есть автор — Кёртис Ярвин. Бывший программист из Сан-Франциско, в 2007–2014 годах вёл под псевдонимом «Менций Молдбаг» блог Unqualified Reservations. В нём он развил концепцию, которую называет «неореакцией» (NRx) или «Тёмным просвещением»: американская демократия — провалившийся эксперимент, и её надо заменить корпоративной автократией. Государство должно управляться как стартап — единственным CEO, без выборов, без независимых институтов. Ярвин публично отвергает ярлык «фашист», но критики, включая академических исследователей, описывают его идеологию именно так. В 2025 году The New Yorker опубликовал большой профиль Ярвина под названием «Кёртис Ярвин и философия, которая может перевернуть Америку» (New Yorker).

Конкретные предложения Ярвина:

RAGE (Retire All Government Employees) — план уволить всех федеральных служащих и заменить их лоялистами. Институты, которые нельзя зачистить, нужно ликвидировать.

Patchwork («заплатки») — мир, разбитый на тысячи мини-государств, каждое из которых управляется как корпорация, без оглядки на мнение жителей.

«Гуманная альтернатива геноциду» — Ярвин в одном из эссе писал, что «непродуктивных» людей можно перерабатывать в биодизель для городских автобусов, или, как он сформулировал «более серьёзный» вариант, — заключать в одиночные камеры с подключёнными интерфейсами виртуальной реальности, чтобы они «прожили насыщенную, удовлетворяющую жизнь в полностью воображаемом мире». Сам он называл биодизельную часть «шуткой», но виртуализационную — нет (New Republic).

В лекции 2012 года на конференции BIL «Как перезагрузить правительство США» (How to Reboot the US Government) Ярвин заявил: «Если американцы хотят изменить своё правительство, им придётся преодолеть свою фобию диктатуры». Полная видеозапись доступна на YouTube; цитата приведена в The New Republic и Britannica.

А кто-то читает этого Ярвина? Да, и не просто «кто-то».

Питер Тиль — основатель PayPal, сооснователь Palantir, ранний инвестор Facebook. Состояние ~$8 млрд. В 2009 году опубликовал эссе с фразой: «Я больше не верю, что свобода и демократия совместимы». В 2013-м инвестировал в компанию Ярвина Tlon. В интервью The Atlantic 2023 года Тиль сказал, что не считает идеи Ярвина работоспособными, но называет его «интересным и сильным» историком (Bloomberg).

Джей Ди Венс, нынешний вице-президент США. В 2011 году, будучи студентом Yale Law School, услышал лекцию Тиля о технологической стагнации — позже назвал её «самым значимым моментом» учёбы. После Yale работал в венчурном фонде Тиля Mithril Capital, затем основал собственный Narya Capital на деньги Тиля, Эрика Шмидта (бывший Google) и Марка Андреессена (Andreessen Horowitz). В феврале 2021 года Тиль привёз Венса в Мар-а-Лаго — заглаживать отношения с Трампом, которого Венс ранее в частной переписке называл «культурным героиком» и «Гитлером Америки». В 2022-м Тиль вложил $15 миллионов в сенатскую кампанию Венса в Огайо — рекордная сумма от одного человека на сенатскую гонку (CBS News).

В сентябре 2021 года Венс дал интервью подкасту Jack Murphy Live, где практически дословно воспроизвёл план Ярвина: «Если бы я давал Трампу один совет — увольте каждого среднего бюрократа, каждого госслужащего в административном государстве, замените их нашими людьми». И добавил: если суды попытаются это остановить — игнорировать суды. Это и есть RAGE Ярвина (New Republic).

Марк Андреессен, сооснователь Andreessen Horowitz и неформальный советник DOGE, публично называет Ярвина «хорошим другом» и цитирует его о необходимости «фигуры основателя», которая возьмёт под контроль «вышедшую из-под контроля» бюрократию (New Yorker).

Идеологическая близость к Ярвину также прослеживается у нескольких ключевых фигур администрации: Стивен Миллер, заместитель главы аппарата Белого дома, описан The Nation как часть «новой правой экосистемы», частью которой является и Ярвин, хотя сам Миллер публично его не цитирует (The Nation). Расселл Воут, директор Административно-бюджетного управления и ключевой архитектор Project 2025, — открыто разделяет ярвиновское видение «зачистки» бюрократии. Стив Бэннон публично называл себя читателем Ярвина (по Wikipedia). В мае 2025 года Washington Post опубликовала подробное расследование о влиянии Ярвина на DOGE, в котором двое анонимных советников структуры сказали изданию: «Открытый секрет, что все, кто формирует политику, читали Ярвина» (Washington Post via The Spokesman, The Nerd Reich).

19 января 2025 года, накануне инаугурации Трампа, в отеле Watergate в Вашингтоне прошёл Coronation Ball, организованный правым издательством Passage Press — главным издателем книг Ярвина. Сам Ярвин был в списке заявленных гостей наряду со Стивом Бэнноном, Кристофером Руфо, Майком Черновичем и Джеком Посбиком. Анонс мероприятия гласил: «Будьте там, когда NRX [неореакция] будет представлена мозговому тресту MAGA» (HuffPost, The Lamp Magazine). Отдельно — уже после инаугурации — Politico опубликовало интервью с Ярвиным, где тот сказал, что видит в новой администрации серьёзные признаки консолидации исполнительной власти (Britannica).

Связь с тем, что мы уже видели. Илон Маск, возглавлявший DOGE, не задокументирован как читатель Ярвина — но именно DOGE реализовал на практике план RAGE: 212 000 уволенных федеральных служащих. Heritage Foundation, разработавший Project 2025, тоже формально не ссылается на Ярвина — но содержание плана (массовые увольнения, замена «карьерных» чиновников лоялистами, ликвидация агентств) совпадает с RAGE до деталей. Президент Heritage Кевин Робертс называл Венса «лидером нашего движения», а Heritage активно лоббировал его как вице-президента. Идея, начавшаяся в блоге 2007 года, прошла путь до 900-страничного документа, под которым стоят подписи будущих членов администрации.

Что это объясняет — и чего не объясняет.

Это не доказывает «заговора»: ни Тиль, ни Венс, ни Маск, ни Трамп не подписывали под собой ярвиновского плана. Тиль публично говорит, что не верит в работоспособность идей Ярвина. Сам Ярвин отвергает ярлык «фашист». Project 2025 формально написан Heritage Foundation, а не Ярвиным.

Но это объясняет, откуда взялась конкретная программа действий. Идея уволить федеральных служащих и заменить их лоялистами — не пришла Трампу в голову во время утренней сводки. Она была сформулирована в блоге 2008 года, циркулировала в кругах Тиля и Андреессена в 2010-х, прозвучала из уст Венса в 2021-м, легла в основу Project 2025 в 2023-м, начала реализовываться в 2025-м. У этой идеи есть автор, есть финансисты, есть исполнители — и есть документированная цепочка от блога одинокого программиста до 212 000 уволенных госслужащих.

И это меняет ответ на вопрос «для кого». Не только для нефтяных трейдеров и донорского класса. Но и для интеллектуального движения, которое два десятилетия ждало своего президента. Получается, что Трамп — не его автор и не его архитектор, а он — его инструмент?

Страна изнутри: раскол

Пока наверху делят, внизу трещит.

Политическое насилие — на уровне 1970-х: ~150 нападений в первой половине 2025 года, вдвое больше, чем годом ранее. Угрозы конгрессменам: +58%. CFR впервые вернул «рост насилия в США» в категорию высокого риска (Princeton BDI, CFR).

Протесты: средний ежемесячный размер вырос в четыре раза — с 172 000 до 696 000 участников (Maplecroft). Федеральные агенты застрелили двух граждан в Миннесоте. ФБР провела рейд на избирательный центр в Джорджии. Администрация обсуждает Insurrection Act. Бензин — $4,50 за галлон, в Коннектикуте дизель дошёл до $8,31 (NPR). По модели Dallas Fed, каждый квартал закрытого Ормузского пролива стоит мировому ВВП 2,9 процентных пункта (Dallas Fed).

Передача контроля над школьными программами округам закрепляет раскол: в «красном» округе детям расскажут одну историю, в «синем» — другую.

Вместо заключения: утро, версия вторая

Вернёмся в Овальный кабинет. Я начинала эту статью с образа президента, который вроде бы должен в тревоге читать катастрофические сводки. Но цифры рассказали другую историю.

Трамп в то утро, скорее всего, не паниковал и не импровизировал. Перед ним лежал план, за которым стоят конкретные бенефициары — и ни один из них не является средним американцем. OBBB перераспределил триллионы вверх. Project 2025 расчистил институциональные препятствия. Нефтяные операции генерируют контракты для конкретных компаний. И всё это — в окне, которое закрывается в ноябре 2026.

Экономику США в её нынешнем состоянии невозможно спасти за 2,5 года — для этого нужно реформировать пенсии, Medicare или масштабно повышать налоги, а это политически нереально. Но если спасение невозможно, остаётся вопрос: что делать с тонущим кораблём? Можно латать пробоины. А можно — перегружать золото из трюма в шлюпки.

Трамп, судя по арифметике, выбрал шлюпки.

Он не паникует. Он не импровизирует. Он каждое утро, как мне кажется, наносит боевую раскраску (иначе просто психика не выдержит) и выходит выполнять контракт — не с избирателями, которые отдали ему голоса, а с теми, кто отдал ему деньги. А раскол в стране, кризис экономики, 696 000 человек на улицах — это не его проблема. Это — цена, которую платит кто-то другой.

И именно поэтому вопрос не в том, безумен ли Трамп или рационален. Вопрос в том, для кого он рационален. И сколько ещё выдержит система.