И это, сразу скажу, сыграло истории во вред. Потому что я ждала реально чего-то ужасного, а не привычного уже киберпанка с его перенаселением, ультранеравенством и нехваткой ресурсов.
Привычного нам — но не жителям федерации. Их, мнящих себя прошаренными во всём, досадийцы ставят на место. Немудрено: сообщества, заточенные под выживание, сильно адаптивней тех, что живут в тепличных условиях.

Впрочем, это не делает книгу хуже. «Досадийский эксперимент» (или «Эксперимент Досади», как вам повезёт с переводом) — это интересная социальная фантастика.
Одной из основных линий — и одним из конфликтов — является своеобразное отношение к закону одной из разумных рас, Говачина. Или Говачинов, я так и не поняла, потому что с переводом мне не повезло, и местами он был безобразным :D

Как бы то ни было, их понимание закона и вины во многом сформировало мир романа, потому что понятием закона тут манипулируют все. И это, как ни странно, захватывает!

Все чувствующие существа создаются неравными. Самое лучшее общество даёт каждому равную возможность плавать на своей собственной глубине.
Говачинская аксиома

Справедливость принадлежит тем, кто предъявляет на неё права, но будь осторожен, претендент, чтобы не создать своей заявкой новую несправедливость и не привести кровавый маятник мести в его неумолимое движение.
Говачинский афоризм

Ты держишь свою жизнь у себя во рту, когда выходишь в Судебный Зал.

Помимо этого, сказать «вау» заставляет финальный поворот сюжета, когда мы узнаём, для чего на самом деле проводился эксперимент. Смело, круто — и в такую «злодейскую» идею действительно веришь!

А ещё мне очень понравились описанные автором разумные виды!
Антропоморфных описано два: люди и лягушкоподобные Говачины. Есть существа типа богомолов, живущие постоянно меняющими состав триадами, и Пан Спечи — разум, имеющий для воплощения пять тел, которые разум меняет по желанию (а не менять — преступление). Но самые удивительные, безусловно, Калебанцы — общающиеся телепатией… звёзды.
При этом Герберт не задушнил, пытаясь описать историю каждого, а дал основную информацию, вкидывая её по ходу сюжета.

Но и без этих подробностей читателю есть где зависнуть. Некоторые сцены и диалоги столь витиеваты, что мне захотелось прочитать отдельную книгу с разъяснением всего этого. Или посмотреть добротную экранизацию. Словом, это та редкая книга, которой бы не помешал более объёмный лор!

Сказался малый объём и на проработке героев.
Если о Маккае мы узнали достаточно много, хоть и поверхностно, то о Джедрик практически ничего. Кем были её предки? Насколько её самооценка совпадает с реальностью? Как она нашла сторонников? Приходится верить автору, утверждающему её гениальность, а это, согласитесь, суперненадёжный свидетель :D

Рутинные обязанности, отметила про себя Джедрик, опасны тем, что они слишком быстро становятся скучными. Скука притупляет органы чувств.

С каждой минутой Маккай ощущал в себе всё меньше и меньше героизма. Героизм существовал для глупцов, а агентов Бюсаба нанимали не за их глупость.

В общем, не сказано многое. Но, повторюсь, это не испортило впечатления. Наверное, кто-то более начитанный оценит книгу сильно ниже, но где я, а где моя начитанность в фантастике :D

Поэтому — рекомендую! Здесь нет космических перелётов, перестрелок и поисков Контакта, зато есть интересные споры о свободе, власти и ответственности шестерёнки за работу всего механизма.

Ну и немножко цитат напоследок.

Верхушки зданий за парком превратились в палитру, на которой закат положил свои последние краски дня.

Единственная настоящая досадийская вера заключалась в том, что выживают имеющие власть, а власть можно получить, контролируя то, что необходимо другим для выживания.

Между наукой и свободой существует базовое несогласие — независимо от того, как наука выглядит в глазах практиков и как свобода ощущается теми, кто в неё верит.

Если насилия нельзя избежать, то выбирайте насилие, которое можно контролировать. Лучше это, чем эпидемия зверства.

Художник: Василиса Мазина

Художник: Gllar_art

Итак, что нам предлагает автор?

Историю о том, как главный герой приезжает в маленький городок, чтобы собрать информацию о крошечной художественной группе, один из членов которой был связан с «Бубновым валетом» (это реальное сообщество и вообще одно из немногого невымышленного в книге). Эта группа поставила оперную постановку, которая оскандалилась прямо в день премьеры. И как!

Однако информации вне городка возмутительно мало, поэтому герой приезжает туда лично и принимается за расспросы местных жителей.

Тут-то и начинается самое интересное! Практически каждый, с кем он общается, даёт не только свою версию событий, но и интерпретирует поведение тех, с кем герой уже успел пообщаться. А поскольку городок маленький, он, как чужак, на виду у каждого. В какую версию в итоге верить, решать читателю.
Постепенно, по спирали, к версиям рациональным начинают добавляться мистические. Причём как и положено в магическом реализме, фантастичность описываемого местным кажется более чем естественной.

Ну и как положено магреализму, роман не обошёлся без эротики и постельной сцены. Спасибо, что всего одной, потому что вышло так себе... Впрочем, разве я ждала иного?

Герои любопытные, но из-за того, что читатель быстро узнаёт, что правда у каждого из них своя, прикипеть к ним сложно. В том числе и к ГГ, который почти до последних страниц атрибутируется как «он». А вот его наблюдения за жителями хороши!

Так что я, когда про оргию в театре прочел… партер, ложи… подумал, может, знаете, как у стариков бывает, эротические фантазии.
Зря он это про стариков. Шпет тоже старик. Вдруг у него тоже эротические фантазии?
— Ничего не знаю про оргию, — с сожалением сказал Шпет.

Лидия стояла за креслом, положив руку Костжевскому на плечо. И впрямь кариатида, молчаливая мраморная женщина, подпирающая чужую поехавшую крышу.

Ульян? Устин?
— В артистическом мире, — твердо сказал Шпет, — нет никаких Устинов.
А вот это Шпет напрасно. Прекрасное имя для человека, решившего поставить «Смерть Петрония». Юстинианова чума, убийца святых и королей. Пришедшая ниоткуда, канувшая в никуда. Сто миллионов человек как не бывало.

— Ничего себе! Это и есть шпанская мушка? <…> Вот эта, — сказал Шпет потрясенно, — вот эта зеленая вонючка!
Ему стало жалко Шпета. Столько упущенных возможностей.

Да, очень красив. В штатском. Но штатское сидит, как парадная форма, так бывает с красивыми военными. Широкие плечи, талия в рюмочку. Прекрасный костяк, прекрасная лепка лица. Блондин. И серые глаза, слишком близко, впрочем, посаженные. В подлинной мужской красоте должна быть некая неправильность, но ему, наверное, трудновато смотреть в бинокль. А для военного человека это очень важно — смотреть в бинокль.

Воробкевич всех их называл «наши мастера». Я думаю, это потому, что он тайный масон, Воробкевич.
— Он тоже здесь обедает?
— Что вы. Он обедает в масонской ресторации. У нас много тайных масонов, и все ходят в эту ресторацию.

— Совести у вас нет, — сказал он Вейнбауму.
— Что вы! — радостно вскричал Вейнбаум. — Какая совесть!

Может, и правда, думал он, глядя на мятые лица контактеров, они живут здесь, с нами — давно, незаметно? Ходят среди нас, притворяются людьми… Но зачем, зачем? Кому мы, в сущности, нужны, со всеми своими маленькими страшными тайнами, мелкими пакостями, скучными бедами?

Он кивнул и вышел с неприятным чувством, что она, стараясь угодить ему, прочла его мысли.

Эти люди не справятся. Чтобы подняться против тирана и выстоять, надо быть свободным. А они всю жизнь провели в подземелье.

Цыпленок, наверное, одинок. Все, кто имеет дело со старыми вещами, одиноки. Тем более со старыми книгами. Если у тебя есть кто-то теплый и живой, зачем тебе старые вещи? Зачем тебе прошлое, когда есть будущее?

— …Воробкевич положительно уверен, что нашел гения. И теперь намеревается распродавать его по кусочкам.
— С гениями всегда так.

Рисовавшая была бесталанна, и потому все, что выходило из-под ее руки, корчилось в лучах беспощадной и страшной правды. Големы, оживленные пропагандой, казали свои истинные лица. Глаза их были пусты, рты алчны, поля за спиной засеяны зубами дракона. Не удивительно, что ему снятся кошмары!

Тут она была на своем месте — суровая военная жена, водительница мужей. Немезида, победоносная Ника… быть может, Медуза Горгона. Недаром он никогда, никогда не видел ее без косынки.

Да и за городом наблюдать тоже интересно! Он по понятным причинам так и останется неназванным, и читатель волен решить сам, где же, помимо воображения Галиной, он находится: в Румынии, в Польше или Словакии. Но это не столь важно, главное — город живёт, меняется, а значит, является полноценным героем романа.
Читая о событиях в центре, я думала о Вацлавской площади, а когда герой переместился на окраины, мне представился район старых немецких дач в Калининграде. Словом, у меня в кои-то веки при чтении нарисовалась картинка, и я рада.
Герой же более скептичен и регулярно довольно грубо тыкает в жителей их провинциальностью, пошлыми туристскими заманухами и штампованностью местных легенд.

После кладбища живым всегда хочется есть, даже сильнее, чем после секса. Защитная реакция организма, встревоженного зрелищем чужой смерти — вот что бывает с теми, у кого иссякают жизненные силы, а чтобы они не иссякли, надо хорошо кушать. А может, там и правда есть что-то, что вытягивает энергию. Недаром пока одни родственники стоят у разверстой ямы, другие там, дома, судорожно крошат овощи на салат…

И в этом было наше спасение. В верности традиции. Знаете, сколько сервильного говна я отклонил? Либретто оперы про хлеборобов. Балет, где Ленин на броневике исполнял па-де-де с этой, как ее… И революционные матросы на переднем плане танцуют яблочко.

Она успела расписать только одну стену: суровый мужчина, грозя гигантской логарифмической линейкой, обнимал женщину, выпускающую жирного голубя.
Советское входит в моду. А когда-то казалось, прости господи, унылым говном.

Не понимаю, почему всех так интересуют вампиры?
— Местный колорит?
— Не без того, но уж очень их стало много, не продохнуть просто. Я думаю, скоро пришельцы опять войдут в моду. Пришельцев давно не было. Но если пришельцы, что я буду показывать? Посадочную площадку на крыше аптеки номер один?

— …а вот… монстры всякие, пожиратели мозгов, или, там, волки-оборотни тут, часом, не водятся?
Она повернула к нему бледное лицо. Глаза ушли в темные ямы.
— Пожиратели мозгов у нас в управе сидят. Давно засели, и не выбьешь. Они ж зомби, что им сделается.

Если одну и ту же историю рассказывают в разных местах, значит, в ней есть, хм… зерно истины. Хотя бы размером с кофейное.

— Круглосуточный? Зачем? Я понимаю, аптека.
— Кому-то ведь среди ночи могут понадобиться и цветы. Это же лучше, чем если бы лекарства.

Финал романа удивил.
Как всегда, я оказалась не готова к отсутствию рационализации. Точнее, она была, но я в неё совершенно не поверила.
Расстроена ли я? Разве что самую малость: для полного восторга не хватило указания хотя бы на один реальный факт, через который можно было бы понять, кто из героев врал, кто говорил правду и что в конце концов произошло на той премьере. В целом же я получила несколько классных и непустых историй, каждая из которых выражает откликающиеся у меня мысли.

Особое удовольствие — это язык Г̶а̶л̶и̶н̶о̶й̶ р̶о̶м̶а̶н̶а̶ книги! Яркий, сочный и в то же время лёгкий. Галиной отлично удаётся как наделить каждого героя собственной речью (зависть!), так и стилизовать свою под задачи текста. Аллюзии тонки, оммажи классикам изящны.

У немца все было качественное: лицо, и одежда, и, наверное, душа и мысли. Это вызывало раздражение.

Так что даже несмотря на фантасмагорический сюжет, который может понравиться не каждому, продвижение по нему — это бон вояж.
Так что прежде чем оставить вас с ещё одной порцией цитат, подытожу: книга хороша!

Он покрутил в уме слово «старожил». Хорошее слово — в нем прятался еще и «сторож», и еще кто-то со старыми жилами, крепкий старый перец, одним словом.

На календаре у нее за спиной два котенка играли клубком шерсти. Календари с котятами популярней календарей с младенцами. Не все любят детей, а котят все. К тому же ребенка так и сглазить недолго. Не надо на него смотреть чужим людям. А котятами можно умиляться, сколько влезет. Жизнь котенка, в сущности, ничего не стоит.

Чеснок — своего рода репеллент. Ни один из нас за всю историю еврейства не был укушен вампиром! Ни один!

— Веселятся всегда вместе, вы заметили? — Нищий проводил взглядом коляску. — Одному веселиться никак не получается, хоть узлом завяжись. Это горюют в одиночку, а чтобы веселиться, обязательно нужна компания. Чем больше, тем лучше. Это потому, что веселье — неестественное для человека состояние. Всегда нужен кто-то еще, кто-то, кто как бы подтверждал — да, весело. Очень весело, мол, зашибись, как весело. А так, останешься с собой один на один, посмотришь — ведь ни хрена не весело…

Одиночество навалилось, как подушка на беззащитное лицо спящего.

Мы ведь сидим на всем готовеньком. Культура — это протез, в сущности. Протез гениальности.

Но ведь нельзя выдумать то, чего не было. То есть можно, но это быстро забудут.

Справедливость — слово, которое выдумали слабые, чтобы тешить себя напрасными надеждами.

— …Они, как бы это сказать, верили в человека. Совершенные еретики. Верили, что Бог дал человеку разум, чтобы тот познал себя и вселенную. Вы верите, что, хм… можно разумом постигнуть себя и вселенную?
— Я же не еретик

Театр, в силу своей природы, место волшебное, угрожающее пространственно-временными ловушками и смертельными челюстями эротических капканов; недаром театр так любят привидения, убийцы-маньяки и авторы детективов.

Театр — фабрика призраков, здесь ходят и говорят люди, которые исчезают, как только прекращают ходить и говорить, десятки маленьких каждодневных смертей, повторяющихся отрезков чужих жизней. Призрак плюс убийство — это и есть театр.

— Потом, всегда можно опубликовать другую статью, где все это будет опровергаться. Мол, это утка, не было никакого хрустального шара, никаких инопланетян, а Баволь просто псих. Это подогреет интерес. Публика решит, мы что-то скрываем. Раз опровергаем — значит, было что-то. Кто-то на нас нажал. Надавил.
На это в высшей степени разумное утверждение возразить он не смог…

— …Что значит зачем? Они ждут. Когда придет пора выступить против тирана.
— Но ведь… республика?
— Тиран всегда приходит на запах республики. И когда он придет, мы будем готовы.

Информация — это свобода. Тиран — душитель свобод. Это аксиома.

Преданность делу может завести очень далеко, подумал он, ерзая и пытаясь продавить в матрасе удобную ямку. Так далеко, что ты в конце концов ухитряешься забыть, какому именно делу ты предан. И тогда то, что казалось лишь внешним, случайным, лишь средством для достижения цели, становится самой целью.
Может быть, Петронию просто нравилось участвовать в оргиях. А все эти рассуждения о благе отечества, о влиянии на тирана в конце концов стали просто самооправданием, ничем иным. Сладостное падение, прикрытое фиговым листиком ханжества. И в этом пижонском его уходе не было ничего, кроме жалкого позерства, желания выжать до капли последнее удовольствие последнего дня уходящей жизни?

С чего все взяли, что инопланетный разум априори лучше, чем особь одного с тобой биологического вида, трясущаяся в маршрутке в окружении таких же особей? Он представил себе сонмища инопланетных разумов, трясущихся в аналогах маршруток унылым инопланетным утром.

На верхней полке ехать лучше, чем на нижней. На нижних шуршат пакетами и раскладывают на столике курицу и мокрые помидоры и время от времени бросаются к своим койкам и поднимают их, потому что они забыли в багажном ящике что-то важное, и это важное надо немедленно достать, а другое важное положить обратно. А ты лежишь наверху, как князь, как царь, озирая с высоты свой маленький мир, и никто, никто не может тебя потревожить. И начинают стучать колеса, и наступает веселое опустошение, потому что те, кто остался там, за твоей спиной, больше не могут тебя потревожить, а будущее, в силу твоего отсутствия в определенной точке бытия, не ловит тебя в перекрестье своего прицела.

Что не так? Да, тогда я думала только об изяществе украшений, зачаровывающем блеске камней или об их замысловатых узорах и прожилках. Откуда мне было знать, что для этого ремесла требуется хороший глазомер, умение рисовать и – о ужас! – пространственное мышление? Надо ли говорить, что ничего из этого у меня не обнаружилось?

Тебе смешно? Смотрите-ка! А мне как человеку, который даже в тетрадке в клетку по ней прямо прочертить не может, – нет!

Но ничего, мне не привыкать к подобному отношению! Я ж упёртая: не стала ювелиром – найду себя в другом. Например, резьбе по кости... Поэтому стекляшки твои мне ни к чему.

Чего визжишь, дурёха? Это разделочный нож, а не рабочий инструмент. Так что больно будет только первые пару минут.

Мы, мальчишки, боготворили деда Стаса. В его доме нам разрешалось всё: лазить по крыше, копаться в сарае и делать из найденного доспехи или оружие, валяться на кровати… К слову, последнее в глазах моей бабки было главным грехом, и ей не надоедало гонять нас по десять раз на дню. Деду Стасу же было всё равно, кто, где и в какое время суток сидит, мнёт ли покрывало или прячется на полатях. Присутствие в доме детей — пусть и чужих — оправдывало любой беспорядок.

Конечно, я понял это, только повзрослев. А в то время, гостя у деда Стаса, я упивался вседозволенностью, которую и считал свободой. Я выпиливал и шлифовал деревянные автоматы, с которыми потом прятался на пыльном чердаке среди соломы и ветоши. Я прямо во дворе плавил и разливал свинец для грузил, которые мы вместе проверяли на рыбалке. Я сам точил ножи, когда дед Стас учил нас разделывать дичь! Но не все: несмотря на практически полное равнодушие к собственности, был у него один нож, который он даже не давал нам в руки.

Это был небольшой, с ладонь, нож с широкой костяной рукоятью, украшенной резьбой. Тонкие, но уверенные линии изображали людей, плывущих на лодках по горному озеру. Когда дед Стас впервые услышал от нас такое описание, он долго смеялся.

— Никакое это не озеро! — сказал тогда он. — Это море, которое когда-то было здесь. Наша деревня — дно того моря.

Тут уже настала пора смеяться нам: море — и в сибирской тайге! У нас и рек больших нет, одни болота.

— Много вы понимаете, — буркнул дед Стас. — Что вы вообще знаете о месте, где живёте?

Не знали мы в то время практически ничего: нам, по большому счёту, и события прошлого лета казались бесконечно далёкими — что говорить о временах, которые и вообразить сложно.

Тогда дед Стас начал рассказывать об этих временах. И о таких далёких, когда людей ещё не было, а динозавры, по его словам, были мелкими. И о тех, когда динозавры закончились, а Земля вообще не была похожа на то, что мы видели на потёртом школьном глобусе, ведь бóльшая её часть была под водой…

Под водой, так под водой — мы не спорили, тем более что рассказывал дед Стас здорово, намного интереснее географички. Это уже потом я узнал, что он практически всю жизнь проработал геологом. Оттого и семьи у него не было, и отношение к вещам было проще, чем у остальных деревенских.

Из рассказов деда Стаса мы узнали, что древнее море отступало очень долго и оставило после себя следы, по которым его изучают учёные: отметки в слоях земли, отпечатки растений и животных.

— А куда делось море? — спросил в один из вечеров Витя, мой младший брат.

Дед Стас ответил что-то об особых горных породах и подземных водоёмах. Не знаю, понял ли что-то из этого Витя, а сам я не особо слушал: меня больше заботило, как жили рыбы, у которых оставалось всё меньше и меньше места. Замечали ли они это, проснувшись? Наверняка. В моём воображении одна душераздирающая сцена сменялась другой.

А вот следующую из бесед о древнем море я запомнил хорошо. Тогда дед Стас рассказал, что, когда от бескрайних вод не осталось и следа, на эту — то есть на нашу — землю пришли люди. Сначала они кочевали, а потом устали и начали строить жилища.

— Одно из племён основало не просто поселение — целый город. Большой, укреплённый, богатый. Соседи на него не нападали, потому что он находился в хорошо защищённом месте. Но однажды город ушёл под землю.

— Из-за землетрясения? Как Китеж-град? Это было быстро? — заголосили мы.

— Тихо вы, не перебивайте! — топнул ногой дед Стас. — Что с ним стряслось, никто не знает, потому что город этот не нашли.

— А как тогда о нём узнали? — спросил Стёпа, старший в нашей компании.

— Память о нём сохранили другие племена, жившие неподалёку. До нас же дошли только легенды, в которых богатство и могущество города, конечно, приукрашены.

— Так что, никаких несметных сокровищ там нет? — расстроился Витя.

— Вряд ли. Если там что-то и есть, то это не те сокровища, о которых пишут в романах…

В тот вечер мы долго спорили о загадочном городе. Ванька говорил, что не мог город, рухнув под землю, остаться целым. Стёпа возражал, что он мог сползать постепенно, приведя в пример висящий на обрыве сарай Кузьмича, смытый этой весной и унесённый течением. А я просто думал о том, каково это — найти целый город, в котором уже тысячи лет никто не живёт. Почему-то я был уверен, что он, как и пустые дома в нашей деревне, хранит множество древних вещей и следов своих жильцов. Пока мы шли домой, Витя разглагольствовал о том, что раз в этом городе нет сокровищ, то и делать там нечего, а значит, нужно искать сокровища другом месте. Я не спорил.

Так вышло, что больше к разговору о подземном городе мы не возвращались: у деда Стаса была в запасе такая куча историй, что повторяться ему не приходилось. Его рассказы будоражили нас, давали поводы для игр и дальнейших расспросов, длящихся порой по несколько дней. Дед Стас с удовольствием говорил, мы с удовольствием слушали, а наши родители всегда знали, где нас искать.

***

Через несколько лет дед Стас неожиданно стал для меня Анастасом Фёдоровичем. Мы, старшие пацаны, перестали забегать к нему в любое удобное для нас время, как к себе домой. Нет, мы по-прежнему часто навещали его, но уже не только для того, чтобы укрыться от родителей и вдоволь подурачиться. Мы приходили помочь старику: кололи дрова, носили воду или продукты из магазина, копали огород и чистили хлев старенькой коровы.

Мы по-прежнему с большой охотой слушали его байки, хотя, конечно, уже не думали об играх в древних охотников или воинов. Порой я завидовал Вите, которого ещё не коснулись эти странные перемены и который ещё не осознал, как старость поменяла деда Стаса.

Анастас Фёдорович много рассказывал об экспедициях. О том, как месяцами жил в палатке, и о людях, с которыми работал. Много говорил об ошибках, которые допускали те из них, кто желал подчинить себе природу, и о том, как она наказывала их за гордыню. В память врезалась история о том, как однажды Анастас Фёдорович попал под завал из-за самонадеянности товарищей. Им чудом удалось спастись в какой-то крошечной пещере, где их всё время до прихода помощи атаковали летучие мыши, а помощь не спешила, зная, что группа ушла в долгую разведку.

При этом Анастас Фёдорович не поучал нас и не гундел, как наша бабка, из-за того, что мы проводим время не только за работой. Может, потому мы и слушали внимательно, что он говорил, и не обижались на замечания. По большому счёту, мне с Витей старик заменил и рано умершего деда, и уехавшего в неизвестном направлении отца.

После девятого я перебрался в Томск. И учиться, и — чего греха таить — подальше от бабки. Меня с Витей к тому времени она воспринимала исключительно как рабочую силу, а тихую, бесхарактерную дочь, нашу мать, превратила в девчонку на побегушках.

Первым студенческим летом я заезжал домой всего на две недели: мне предложили работу на стройке, и отказываться было бы глупо. Короткие каникулы я провёл за ремонтом дома и, к неудовольствию бабки, рыбалкой. Зайти к Анастасу Фёдоровичу удалось всего пару раз. Из разговоров с братом я знал, что ребята по-прежнему приходят к нему поговорить, но чаще — помочь. Рассказывал истории он нынче редко, но всегда был готов выслушать и дать совет.

Анастас Фёдорович обрадовался мне, расспросил о жизни в городе, о планах на жизнь и одобрил моё желание посвятить лето работе. За день до отъезда мы проговорили с ним до позднего вечера. Старик рассказывал о том, какие места приметил для рыбалки, о том, что без коровы двор кажется пустым, а потом неожиданно добавил:

— А ещё, Мишка, у меня есть мечта. Когда мне всё тут осточертеет и я стану всем обузой, отправлюсь искать древний город.

Я замер, стараясь не выдать своей оторопи. У деда Стаса что, крыша поехала?!

— Так это же… легенда, вы сами говорили.

— Легенда легендой, но… Смотри.

Он отстегнул от ремня ножны. Кожа была истёртой и засаленной, но верно берегла лезвие того самого ножа.

— Человек, подаривший мне нож, сказал, что на нём изображена карта. Тот, кто найдёт эти горы, — он провёл пальцем по костяной лодке, плывущей, как я уже знал, по древнему морю, — и разгадает вторую часть изображения, тот найдёт путь к ушедшему под землю городу.

Я не знал, что ему ответить. Его слова звучали так дико и так страшно, что я растерялся.  Я понимал, что Анастас Фёдорович доверил мне свою мечту, но мечта эта звучала как бред сумасшедшего. Какие горы в Васюганье?!

— Надеюсь, мы ещё нескоро вам наскучим, — вытряхнув слова из пересохшего горла, я закашлялся.

Старик рассмеялся. Я спешно попрощался и утром уехал в город.

Следующим летом побывать дома мне не удалось: после зимней сессии я начал встречаться с девушкой со смежной специальности, и кроме как о ней, больше ни о чём не думал. Мне казалось, вся предыдущая жизнь осталась где-то далеко-далеко в прошлом… Примерно там, где и древнее море.

Однако уже к следующему Новому году мы разошлись, и я вспомнил, как жил раньше. Мне отчаянно захотелось домой, но раньше лета выбраться всё равно бы не удалось: в весеннюю распутицу наша деревня была отрезана от мира.

Когда же наконец наступило лето, я собрал вещи и занял место в душном пазике. За два года деревня сильно изменилась: сжалась, выцвела, притихла. Многие ребята из нашей компании тоже уехали. Витьке оставался ещё год школы.

Мы шли с ним по запылённой дороге, и я слушал последние новости, отмечая по обеим сторонам улицы покинутые дома. Вскоре мы добрались до поворота, с которого виднелся дом Анастаса Фёдоровича.

— Как поживает дед Стас? — спросил я, устав слушать о новых бабкиных причудах.

Витька, сбитый с мысли, замешкался и ответил не сразу.

— А ты знаешь, он пропал.

— Помер, что ли? — переспросил я, зная, что брат, первым нашедший умершего деда, всячески избегает разговоров о смерти.

— Нет. Исчез. Искали его, искали и не нашли… — протараторил он.

Понятно: обиделся, что я его перебил. Но и я не успокоился: не верилось, что я больше не увижу старика. Ну как это: Анастаса Фёдоровича — и нет?!

— Что за ерунда! — сказал я.

— Это по весне было, когда лёд вскрылся. Узнали благодаря Машке Силантьевой, дочке тёти Лены… — сообразив, что объяснять мне бесполезно, Витька махнул рукой. — Девка, что молоко ему носила. Она пришла как-то к нему утром — печка топится, завтрак на столе, самого Анастаса Фёдоровича нет. Нет и нет, мало ли! Машка оставила бидон на столе и ушла. Вечером вернулась — а бидон стоит, где оставила, да и вообще всё как было утром, так и осталось. Стали искать, конечно. Сначала по деревне, потом, как увидели, что его моторки нет, — в озере, тут и милиция подключилась. Не нашли ни лодки, ни тела. Как корова языком слизала.

— Может, уплыл куда-то и там остался? Весной-то протока позволяет.

— А чего тогда так внезапно? Без вещей, без всего. Встал и ушёл.

— Значит, всё-таки, утонул, — вздохнул я, вспомнив о коварных водоворотах, сопровождающих каждое половодье. — Жалко деда. Я бы с удовольствием с ним ещё поговорил…

— Жалко, — согласился Витька.

Наше прощание в конце каникул было тяжёлым. Витьке явно было грустно со мной расставаться: друзей в деревне у него почти не осталось, а теперь и сбегать от бабки было не к кому.

— Потерпи годик, — сказал я, — и поступай в город.

— Она мне за этот год всю кровь выпьет, — вздохнул он, — да и как мать с ней оставить? Я так не могу.

Я прекрасно понимал его тревогу: бабка превратилась в настоящего тирана и изводила теперь не только семью, но и соседей, подозревая их то в порче урожая, то в его воровстве. Куда делась строгая, но добрая женщина, балующая нас пирогами в далёком-далёком детстве? А ведь она моложе Анастаса Фёдоровича. Почему старение у всех так по-разному происходит?..

— Держитесь. К октябрю денег пришлю.

Перед тем, как зайти в раскалённый автобус, я покрепче обнял Витьку: всего за несколько недель прощание перестало быть для меня бездумным ритуалом.

2.

«Чёртова тайга! Мы точно сбились с пути! Зачем вообще я его послушал?! Повёлся, как мальчишка», — гонял про себя нарезку из мыслей черноволосый мужчина лет тридцати пяти. Спутникам он представился Кутхом, и ни у кого не возникло желания вызнавать настоящее имя этого вспыльчивого, покрытого шрамами типа с некогда орлиным, а ныне перебитым носом.

Несмотря на то что Кутх был хорошо экипирован и перенюхал за жизнь разного пороха, к нему всё ближе подступала паника. Он не боялся диких животных и голода, он даже не боялся заблудиться в лесу — но только в понятном, без подвохов, лесу. В таком, где нет болот. Здесь же каждый шаг мог закончиться погружением в глинистую грязь или ледяную — это в июле-то! — болотную жижу. Палка не помогала, движение след в след тоже: вода будто перемещалась под ногами, играя с людьми. Эта непредсказуемость невероятно выматывала и злила Кутха.

В первую ночь Кутх еле уснул: ему всё время казалось, что палатка погружается в воду. Утром, пробудившись от тяжёлого и короткого сна, он убедился, что провёл ночь на совершенно сухом — до трещин — клочке земли.

Экспедиция уже неделю двигалась через девственный лес. Ничто не сообщало о том, что когда-то здесь проходили люди. А они проходили: по уверениям начальника экспедиции, они даже построили избушку, к которой отряд и направлялся.

Им не везло с самого начала: часть оборудования — в основном, оптика, — потерялась во время перелёта. Два участника экспедиции свалились с температурой перед самым выходом, а сам начальник повредил ногу, застряв в коряге, выросшей будто из-под земли.

«Развесил уши, жадный дурак! — корил себя Кутх. — Да я сдохну здесь — и ни за какие деньги меня отсюда не вытащат! И хорошо, если сдохну не в болоте: будет тупо после всего сгинуть в вонючей жиже! Зачем я поверил этому сумасшедшему?» Последний вопрос был риторическим: Кутх признавал, что «этот сумасшедший» был очень убедительным.

На встрече Михаил показал ему карты, сослался на реально существующие — Кутх перепроверил — исследования, и, в конце концов, пообещал неплохой заработок. Всем ли он говорил одно и то же, Кутх не знал, но видел, что Михаилу верили. Так набралась команда, отправившаяся на поиски подземного города, в котором тысячи лет назад жил древний народ с безразличным для Кутха названием.

И только когда экспедиция забрела в край прокля́тых болот, на поверхность всплыла правда. Такая же неприглядная, как мутная застоявшаяся вода, сжимающая людей плотным кольцом. В отряде был врач — и именно он выведал у начальника экспедиции, ради чего они попёрлись в такую непролазную глушь. Убедившись, что Михаил уснул, врач присел к костру.

— Есть две новости, и обе плохие. У шефа, похоже, бред. Он что-то говорит о ждущем нас в том городе исполнении желаний. Вторая новость: где точно искать этот город, он и сам не знает. Говорит, избушка должна нам помочь.

— Точно бредит, — слева от Кутха витиевато выругались. — Город-то вообще существует?

— Теоретически, такое возможно, — ответил врач. — Только это, конечно, не город в нашем представлении. Исследования подтверждают, что когда-то давно здесь произошло сверхмощное землетрясение. Возможно, достаточное для того, чтобы дома ушли под землю. Туда, куда ещё раньше ушло море.

— Так он под водой, что ли?! Про ласты шеф ничего не говорил, — справа послышался нервный смех.

— Там что-то типа огромной карстовой пещеры, которую до землетрясения, вероятно, заполняла вода. Куда она потом ушла — не спрашивайте, я сам не понял, — скрестил перед собой руки врач.

— Ну и встряли мы, — сказал Кутх, с облегчением отметивший, что рассказанное врачом совпало с тем, что Михаил рассказывал ему. — Надо как-то выбираться.

— Чтобы выбраться, — возразил врач, — надо хотя бы знать, откуда мы пришли. Ты найдёшь дорогу назад?

Кутх покачал головой:

— Вряд ли. Максимум до той поляны, где шеф встретился с корягой.

Над лагерем повисло молчание. Треск костра, дребезжание листьев на ветру и зловещая перекличка ночных птиц напоминали отряду, что им здесь никто не рад.

— Значит, остаётся только идти вперёд, — Кутх хлопнул себя по коленям и встал. — Что за избушка-то? Нам не Баба-яга ли помогать будет?

Никто не засмеялся: в этом краю дремучих лесов и движущихся болот взрослые мужчины каждый день ставили под сомнение всё, чему научились за жизнь. А заодно — и представления о том, что может быть реальным.

— Охотничья избушка, в которой должны быть карты. Она, говорит шеф, находится между двумя ручьями.

— Вот это ориентир! — слева донёсся невесёлый смех и новый поток ругани.

— Здесь — и охотники? — удивился Кутх. — Тут же ни одной тропы! Ладно, мы хоть знаем, где ближайший ручей: мы от него и не отходим. Будем надеяться, что эта избушка действительно существует, — вполголоса добавил он и пошёл в палатку.

На следующее утро отряд снялся с места — и вот уже третий день шёл наугад, повинуясь капризным изгибам ручья.

Устав от бубнёжа Михаила и наигранной весёлости врача, пытающегося приободрить остальных, Кутх ушёл вперёд. Ему самому окончательно упасть духом не давали подготовка и опыт выживания в куда более враждебной среде. Прокля́тое болото наконец-то отстало от экспедиции, под ногами снова была твёрдая и сухая земля — и это оказалось чертовски приятной и обнадёживающей переменой.

— Как сделать человеку хорошо?.. — пробормотал Кутх через пару часов пути.

Впереди замаячила прогалина. «Очень кстати! — обрадовался Кутх. — Тошнит уже от этого рассеянного света. Будто всё время смотрю в прицел». Отогнав воспоминания, он ускорил шаг.

Вместе с ним заспешил и ручей. Добравшись до того, что показалось Кутху прогалиной — а оказалось краем леса, — он зазвучал особенно громко и радостно поскакал по камням. Кутх проследил за ним взглядом и присвистнул: не между камнями зажурчала вода — между настоящими плитами. Правда, они были выворочены из земли, частично разбиты и свалены друг на друга. «Неужели они остались от того города?» — подумал Кутх, пытаясь понять, рукотворны ли плиты.

Не спеша выходить из-под защиты деревьев, Кутх осмотрелся. Следов присутствия человека на опушке не было видно, но это не значило, что можно расслабляться. Наметив траекторию, Кутх перебежками добрался до груды плит, дающих густую тень. Из укрытия местность была видна полностью: и лес, и ручей, делящий переходящую в каменистый берег поляну пополам, и ещё несколько каменных нагромождений, которые огибал ручей.

Внимание Кутха привлёк камень на ближайшем из них. Он не был похож на осколок плиты и в целом выделялся формой. Присмотревшись, Кутх понял, что это не камень, а лодка.

Мгновенно сгруппировавшись, Кутх потянулся к кобуре, но тут же отдёрнул руку: со второго взгляда стало понятно, что лодкой давно никто не пользовался. Однако подходить к ней Кутху всё равно не хотелось, и он вытащил бинокль.

Металлическая обшивка лодки сильно проржавела, оставив на сером корпусе разводы. Ржавчину-то Кутх поначалу и принял за лишайник, выросший на камнях. «Хорошая маскировка», — подумал он.

Осмотрев опушку и подступающие к её противоположной стороне деревья, Кутх, несмотря на сильную рябь в глазах, убедился, что кроме их отряда в лесу никого нет, и направился к лодке.

Уже на полпути к плитам Кутх понял, что с лодкой не так: она не лежала вверх дном, как обычно лежат лодки, вытащенные владельцами, и не была завалена набок. Лодка была прижата к плите на уровне глаз Кутха, и он не видел, что находится внутри. Или кто?

Чем ближе Кутх подходил, тем сильнее колотилось сердце. «Надо было сверху осмотреть», — запоздало подумал он и разозлился на себя: как можно было так облажаться?! Но разворачиваться не стал и полез на плиты. Вытащив пистолет, Кутх приблизился к лодке. Она почти до бортов оказалась заполнена водой. Кутх выдохнул, снял палец с предохранителя, но убирать оружие не стал.

— Эй, что там? — услышал он окрик врача со стороны опушки.

— Лодка! — крикнул он, не оборачиваясь.

— Лодка?

Не желая драть зазря горло, Кутх махнул рукой и сел на плиту, не спуская глаз с леса. «Видать, когда-то ручей был повнушительнее, оттого лодка и встала так ровно», — подумал он.

Когда Михаил, поддерживаемый врачом, приблизился, Кутх заметил, как он оживился. Не подавая виду, Кутх отошёл в сторону, заняв удобное для наблюдения место.

Михаил не без труда взобрался на плиты и уставился на лодку, будто пытаясь найти её название. «Если сейчас он скажет, что лодка ему знакома…»

— А давайте вычерпаем воду! — не дал додумать Кутху Михаил. — Целая лодка может нам пригодиться, — поспешно добавил он, словно боясь, что, если предложение не будет достаточно рациональным, его не примут.

Но возражать никто и не думал: предложение начальника — это всегда чуть больше, чем предложение. Первой мыслью было вычерпать воду котелком, и кто-то уже дёрнулся в сторону скинутых на опушке рюкзаков, когда Кутх сказал:

— Давайте просто наклоним её! Отойдите туда, — он указал Михаилу на место, где прежде сидел сам. — Так, давайте по трое. Взялись! Раз-два!

Немного раскачав лодку, мужчины завалили её на бок. Поток мутной застоявшейся воды с листьями, перьями и трупиками жуков хлынул на камни. Следом за ним из лодки вывалилась какая-то почти полностью сгнившая масса. Кто-то с той стороны лодки дёрнулся от неожиданности, и она едва не упала.

Кутх видал месиво и похуже. Повинуясь интуиции, которую с некоторых пор запретил себе игнорировать, он отошёл в сторону и снова начал наблюдать за вернувшимся к лодке начальником.

Михаил, вытащив из куртки перчатки, не без брезгливости присел к гнилью и начал в нём копаться. Не разглядывая, он откинул в сторону какие-то камешки — Кутх запоздало опознал в них пуговицы — и вновь погрузил руки в склизкую массу. Михаил явно знал что искать. Кутх напрягся, когда увидел, как он что-то ухватил.

Не без усилий Михаил поднялся и повернулся к отряду. На дрожащих, вытянутых ладонях лежал нож с костяной рукоятью.

Кутх отметил, что найденный нож начальнику знаком. «Что за чёрт?! Шеф его и искал? Вон как оживился! Нож, конечно, дерьмо, но побольше той зубочистки, что я видел у него», — мысли сменяли одна другую, и ни одна Кутху не нравилась.

— Могу посмотреть? — спросил Кутх, кивая на нож.

Не сразу, но Михаил кивнул.

Рассматривая узор, Кутх походя проверил лезвие. «Ржавое, конечно, но при желании ещё можно заточить. На пару ударов хватит», — отметил он.

На истёртой рукояти ножа были вырезаны горы, между которыми на лодке плыли люди. Присмотревшись, Кутх понял, что линия гор тянется на обратную сторону рукояти. Там они практически сразу обрывались, а резчик вывел новую линию. Что означала она, Кутх не разобрал.

— Куда дальше? Где избушка? — спросил он, возвращая нож.

Михаил его не слышал. Он вращал нож, поглаживая рукоять. Его обычно румяное лицо побледнело, под глазами обозначились резкие тени. Наблюдения Кутха были прерваны криком:

— А вот то не избушка? Кутх, орёл наш, глянь!

Проследив биноклем за рукой врача, за ручьём на дальнем краю поляны — как раз там, где деревья ещё недавно вызывали перед глазами рябь, — Кутх действительно увидел сруб.

— Давайте перенесём туда лодку? — тихо и неуверенно сказал Михаил.

Отряд без труда перебрался через ручей по плитам. На них же и оставили лодку.

***

Избушка оказалась расположена на возвышенности. Казавшийся поначалу ровным, берег потихоньку привёл отряд к горке, которая в свою очередь оказалась подножием холма. Кутх уже смирился с тем, что своим глазам здесь верить нельзя. Потому, увидев появившиеся на горизонте горы, не удивился: болот на карте тоже не было.

Дверь в избушку усохла и никак не хотела поддаваться. Кое-как соорудив рычаг, мужчины справились с перекосившимся деревом. Едва образовалась небольшая щель, Михаил сказал:

— Я зайду первым.

Он включил фонарь и шагнул за порог. Кутх шёл третьим, поэтому, когда опередивший его врач воскликнул «Твою мать!», схватился за пистолет. Едва глаза привыкли к резким теням, отбрасываемым мечущимся фонарём, Кутх понял, что потрясло врача.

В избушке лежал скелет. Бóльшая часть костей осталась на лавке и в ветоши под ней, а вот череп укатился далеко, оказавшись прямо под ногами вошедших.

— Давненько лежит, — сказал врач, присев рядом. — Не год и не два.

Михаил молчал. В полутьме его грузная фигура стала похожа на набитый абы как мешок, и эта перемена, случившаяся с крепким человеком, не осталась незамеченной для Кутха.

Пока члены экспедиции осматривали избушку, Михаил смотрел на череп, практически не двигаясь. Кутх с врачом переглянулись, и тот уже открыл было рот, когда Михаил сказал:

— Дайте мне тканевый мешок, я всё соберу. А вы займитесь остальным.

Врач мгновенно покинул избушку, а Кутх задержался в дверях:

— А где копать?

— Завтра посмотрим.

Ближе к вечеру, когда солнце обозначило свои намерения отдохнуть, Кутх решил обойти холм и размяться. Почти сразу же он наткнулся на Михаила. Тот, сидя лицом к горам, медленно поворачивался из стороны в сторону. Кутх не сразу увидел, что начальник сравнивает линию гор с рисунком на рукояти ножа, а когда понял это, тихо вернулся к лагерю.

— Что с ним? — Кутх кивнул в сторону Михаила.

— Кто бы знал, — ответил врач, глядя, как пламя костра лижет котелок. — Может, пытается отвлечься. Не каждый день всё-таки обычный человек встречается со смертью, ещё и в таких условиях.

Дождавшись, когда начальник скроется в избушке, Кутх повернулся к врачу:

— Не нравится мне это. Ни его состояние, ни этот нож. Нам, конечно, он им ничего не сделает, но…

— Мне тоже! — перебил врач. — И скелет не нравится! И та дыра, где мы оказались, — прошипел он. Запас его жизнелюбия, похоже, был исчерпан.

— Я бы начал с разоружения шефа. У тебя есть снотворное?

— Обижаешь! Как бы я тут иначе спал, в таком-то шуме!

Не успел Кутх спросить, что за шум тот имеет в виду, как Михаил вышел из избушки и бодро захромал к костру.

— Мужики, не знаю, хорошая ли это новость для вас, но завтра мы сворачиваем экспедицию. Я нашёл карту местности — в трёх днях отсюда геостанция, через неё и выберемся. На вашу зарплату это никак не влияет.

Отряд молчал. Каждый понимал, что это только присказка. Было видно, как Михаил подбирает слова, и как сложно они ему даются. Кутх поймал себя на мысли, что, возможно, ошибся, оценивая возраст начальника. Сейчас он казался ему довольно молодым мужчиной, который только разменял пятый десяток. От прежней сонливости, неповоротливости и, как порой казалось Кутху, лёгкого равнодушия к происходящему не осталось и следа. «Что же это за скелет такой!» — с досадой подумал Кутх.

Михаил, однако, так и не набрался решимости. Он махнул рукой, сел к костру и, приняв тарелку, сказал:

— Не могу найти слова. Пока что.

Врач, взявший к тому времени себя в руки, сумел завести нейтральный разговор и вовлечь в беседу всех, включая Кутха. В отряде даже разгорелся небольшой спор о способах копчения рыбы, когда начался дождь.

Спор продолжили было в избушке, но почти сразу же верх одержала усталость. Кутх даже не успел додумать мысль о снотворном, как уснул.

К утру дождь не закончился. Из избушки открывался вид на непроглядную серую пелену, окутавшую мир. Что из этого дождь, а что туман, было не разобрать — а идти проверять дураков не было.

— Хорошо, что вчера всё занесли и дров накололи, — порадовался дежурный.

К обеду дождь не закончился. Кутх всматривался в густую завесь и злился оттого, что ничего не было видно. В памяти начали всплывать неприятные образы. К вечеру отряд услышал какой-то новый звук неподалёку. Громкий, объёмный, наступающий будто со всех сторон.

— Это ручей, — сообразил кто-то. — Он, видать, начинается в горах, а горные речушки во время ливней быстро разбухают.

— Но мы же шли по течению, — возразил врач.

— Похоже, тот самый второй ручей, о котором я говорил, — сказал Михаил.

Кутха окатило ледяной волной тревоги. Он не успел — и хуже того, даже не подумал! — найти этот ручей, не обследовал его — и теперь не знал, представляет ли тот угрозу. Когда он успел настолько потерять форму? Нулевая видимость, сбивающий с толку звук, близость врага — даст ли жизнь второй шанс, если он снова всё проморгал? В реальность его вернул голос Михаила. Кутх вытер выступивший пот, глубоко вдохнул и прислушался.

— Вчера я сказал, что наша экспедиция завершена. Думаю, вас эта новость обрадовала, потому что вы наверняка считаете меня сумасшедшим, который тащится через глухую тайгу сам не зная куда. Отчасти, это так: у меня не было понимания, где искать подземный город. Но я нашёл кое-что важнее.

Михаил встал из-за стола и заходил по комнате.

— Я родился и рос в деревне на юге Томской области, без отца. Главным моим воспитателем стал дед Стас — одинокий старик, относившийся ко всем деревенским пацанам как к родным внукам. И так вышло, что я не успел с ним попрощаться. Он внезапно исчез и… — Михаил посмотрел в угол, где лежал мешок с костями, — и вот сейчас нашёлся. Я узнал его по ножу. Во время нашей последней встречи — а мне тогда было семнадцать — он сказал, что у него есть мечта: увидеть подземный город, ушедший вслед за древним морем. Он много нам о нём рассказывал, а мы не верили. Но я часто вспоминал об этом и в какой-то момент, уже взрослым, пообещал себе, что выполню его мечту. Глупо, самонадеянно — но эта мечта как минимум позволила мне заработать на экспедицию. Но вчера, когда я понял, что дед Стас каким-то чудом оказался здесь… Я понял, что наконец-то могу с ним попрощаться — и это важнее поисков города.

Он остановился и развёл руками.

— Я плохой рассказчик. Это, пожалуй, единственное, чему меня не научил дед Стас.

В избушке было тихо. Никто не знал, как реагировать на услышанное, но тут поднялся Кутх.

— Так может, ты поместишь его останки в лодку, а ручей унесёт её к горам?

Михаил с удивлением посмотрел на Кутха: после внезапного признания он сам казался себе сумасшедшим и стыдился этого. Последнее, чего он ждал теперь от отряда, которому сам же не дал дойти до цели, — участия.

— А лодку не унесло?

— Не должно.

Отряд оживился. Несмотря на непогоду, каждому захотелось поучаствовать в важном и необычном событии. Одним похороны в лодке напомнили древние мифы, другим — истории о покорителях морей, а третьих не меньше всяких выдумок воодушевляла возможность побыстрее избавиться от неприятного соседства.

Когда всё было готово, отряд прошёл к ручью. Михаил погрузил в лодку мешок и, немного подумав, вложил в него нож. Лодку столкнули в ставший полноводной рекой ручей и проводили взглядами те мгновения, пока её не скрыла стена дождя.

К утру дождь не закончился. Только после обеда за окном начало понемногу светлеть, и Кутх вышел на крыльцо. Солнце отчаянно пыталось пробиться через пелену хмари, понимая, как по нему истосковались на земле.

К вечеру дождь закончился, и утро следующего дня наконец-то встретилось с ярким солнцем. Отряд начал спешно собирать вещи.

Напоследок Кутх поднялся на вершину холма и осмотрелся. Никаких гор на горизонте не было. Он ухмыльнулся и пошёл вслед за остальными.

Тем же утром течение привело старую облезлую лодку к небольшой скале. Подскочив на пороге, лодка соскользнула вниз — и поплыла к расщелине, образующей водопад. Потоки воды стекали вниз, чтобы глубоко под землёй заструиться по стенам, построенным тысячелетия назад.

***
Я просыпаюсь сидящим в кровати. Опять этот сон! В последние три года он приходит всё чаще и чаще. Понять бы почему: прошло столько лет…
Тянусь за телефоном. На экране загораются цифры: ноль, четверка и ещё два ноля. Вдох. Выдох. Вдо-о-ох. Вы-ы-ыдох. И ещё раз.
Уснуть не получается, и я иду в зал. Там на пыльном комоде столпились все наши фото. Включаю свет.
С большой цветной фотографий на меня со спокойной улыбкой смотрит Марта. Синий гидрокостюм делает её похожей на русалку, а заплетённые в тугие косички кудри напоминают об её умении сосредотачиваться на деталях. Но мне достаточно одного взгляда на глаза Марты, чтобы обманчивый образ русалки-аккуратистки разрушился. В их бирюзовом омуте пляшут чёртики — точно так же, как и в детстве.
Эта фотография — наш с Мартой секрет.
Для всего мира она учёный-океанолог, сияющая звезда науки, уже доказавшая несколько смелых гипотез. Дерзкая, как волна.
Для коллег она образец трудолюбия и оптимизма. Человек, на которого можно положиться. Спокойная, как морские глубины.
Для меня же она — девочка, пообещавшая рано или поздно разгадать все тайны моря. Настойчивая, как сама вода.
И только я знаю, что за всем этим стоит. Я помню, как в первый рабочий день Марта поклялась себе, что узнает, кто же двадцать лет назад утянул её под воду на вечерней прогулке.

Хотелось бы, чтобы у тела, как у какого-нибудь робота, были индикаторы состояния — одно из многих мечтаний об идеальном и предсказуемом теле. Такого никогда ни у кого не будет, а я не могу узнать, когда и как умру, и не могу контролировать своё тело. Я не могу отложить или ускорить конец без боли, я почти ничем не владею, и это ужасно.

Это книга о борьбе — но уже не с телом, а с анорексией, её последствиями и тем, что породило болезнь. Неудобная, отчаянная, шокирующая — и вызывающая огромное уважение. В этой рецензии очень много цитат, но всё равно часть тех, что меня зацепили, не влезла.

За свои 33 года я прочитала очень мало автобиографий и сходу могу вспомнить только «Как писать книги» Кинга. Интересно, что у «Призрачной» есть параллели с мэтром: Женя также рассказывает больше о своей жизни, чем о творческом методе, о том, какую роль в ней играет писательство, — и так же, как и Кинг, разгребает всё то дерьмо, что на неё обрушилось из-за нездорового образа жизни.

Многие, начиная показывать своё творчество широкому кругу, боятся хейта, не подозревая, что придётся переплыть огромное море молчания.

Оказалось, чтобы стать действительно заметной, нужно сначала привыкнуть к тому, чтобы быть невидимой, одной из сотен писателей с такими же блогами, предлагающих прочитать их тексты, и сделать что-то новое. Высказать то, что действительно думаешь, и не бояться задеть кого-то или, наоборот, оттолкнуть. Сжиматься от желания исчезнуть вместе с этим чёртовым блогом, открывать оповещения, читать комментарии и отвечать тем, кто меня видит и слышит.

Довольно непривычна мысль о том, что автобиографию может написать человек младше тебя, но забегая вперёд, скажу, что больше и некому: в отличии от старшего поколения, молодёжь способна открыто говорить о психических проблемах и своём их преодолении, чтобы их опыт — не совершенный и отточенный, а жизненный и свежий — пригодился здесь и сейчас.

Теперь, полжизни спустя, хочется попросить прощения за свой взгляд у той незнакомки. А ещё узнать: может ли она тоже вернуться в Сукко? Не обязательно приехать. Смогла ли она, да и мы все, вернуться в состояние «до», вернуть телу жизнь, чтобы делать обычное, человеческое — греться на солнце и купаться в море или в реке? Мне сейчас не понадобилась бы чужая рука, чтобы зайти в воду — всё уже не так плохо. Я рада сама протянуть кому-нибудь руку и протягиваю её сейчас.

Дочь маминой подруги — это я. Внешний круг общения считает меня успешным человеком, умницей-отличницей, и всегда считал. А я боюсь, что дымка рассеется, они узнают, как я на самом деле живу, и отвернутся. Скажут: «Слабая ты, и мы всегда об этом знали. Тьфу». Так что поворачиваюсь и рассказываю обо всём первой. Пока только потому, что другого выхода не вижу. Скрываться — значит стыдиться, стыдиться — значит скрываться ещё усерднее. Изолироваться, всё глубже и глубже прячась от остального мира, лишая себя шансов на лучший исход.

Да-да, психических. Важно отметить, что анорексия — это не столько экстремально низкий вес, не только дистрофия тканей и органов, сколько жёсткая система представлений о питании и собственном теле. И это как раз тот случай, когда сознание ой как определяет бытие. Осмелюсь предположить, что и другие РПП начинаются не в тарелке, а в голове.

Бабушке было плохо так же, как отцу. Только не от алкоголя, а от еды. <…> Я дала себе слово, что никогда не стану такой, и очень скоро начала такой становиться. Растущее тело, где оставалось всё меньше моих чувств, всё больше и больше требовало еды.

Анорексия — это почти не больно. Это никак. Это спасение от боли, но и от жизни тоже.

Женя с дотошностью сапёра пласт за пластом вскрывает своё прошлое, ища корни болезни. И то, где они находятся, дали мне повод про себя называть «Призрачную» «Безграничной». Я не смогу вам пересказать, как Женя объясняет причины своей анорексии, потому что не могу это в полной мере осознать.
Скажу так: читая, я в очередной раз поблагодарила судьбу за то, что избежала синдрома отличницы. Спасибо маме и папе, что мне не надо было доказывать им, что я лучшая, потому что я и была для них лучшей. Это, конечно, дало свои побочки, но за них я точно плачу меньше, чем те, кому всю жизнь надо подтверждать своё право на любовь.

Каждый раз, начиная новый период, я удаляла всё, что успевала удалить из прошлого, а теперь жалею. Жизнь до двадцати двух лет, а кое-где и позже, как узкая тропинка, которая то выходит на солнце, то затянута туманами. Было ли это всё вообще — или это тоже, как и я сама, призрачное?

То, с какой прямотой Женя описывает поведение родителей и их реакции на свои болезни и желание лечиться, шокирует.
И потому, что я понимаю: диалоги не приукрашены (а художественных элементов в повести хватает, это всё-таки не публицистика), и потому, что я бы не набралась смелости писать такое о людях, с которыми поддерживаю отношения.

Вот бы сына, наследника — задолго до этого шутили в семье, и отец добавлял, что ради такого он бросит пить и курить. Я и здесь оказалась недостаточной.

Чтобы контролировать качество работы, мама завела специальную тетрадку по домоводству и выставляла в неё оценки: за уборку, за глажку, за приготовленный суп.

Мама же стала другой, и это не про еду, не про вес и не про тело. Она развелась с отцом, красит волосы в разные цвета и путешествует в отпуске. От стресса, как и я, прячется в работу и худеет. Жаль, что я всё ещё не знаю, какое у неё любимое блюдо.

Да и в целом не могу не отметить Женину смелость. Прямо писать о насилии, о всех физиологических побочках одной и другой болезни, о своих ритуалах, которые раньше и проговорить другому было стыдно… Это непросто и страшно, но, уверена, оно того стоило.

Физиологии в книге много — и это правильно, иллюзий об изнанке «худобы» быть не должно. Анорексия — это не тонкие пальцы и выступающие ключицы, но ещё и опущение органов, нарушение их функциональности, исчезновение либидо, постоянные слабость и головокружения.
К слову, пока я читала о том, как Женя теряет волосы и зубы, у меня откололась древняя пломба. Не думала, что я настолько эмпатична!

Но если серьёзно, читать это «стекло», зная наперёд, что Женя вышла в ремиссию и изгнала из головы многих тараканов, не так тяжело.

При этом меня не удивляет, что на протяжении всей повести Женя регулярно занимается самобичеванием из-за своей мнимой слабости. Сильному человеку даже отступание на шаг назад может казаться чем-то недопустимым, а если помножить это на синдром отличницы…

Быть лучшей тогда казалось единственным вариантом. Для этого нужно было стать сильной и раз за разом преодолевать себя в любой момент своей жизни. Если у тебя что-то не получается — иди и сделай это. Если у тебя есть склонности, следовать им — слишком простой путь; лучше шлифовать до идеала то, что тебе не дано. Если ты к чему-то привязался — отдай это другому. Если ты не чувствуешь боли и надрыва прямо сейчас — значит, ты живёшь слишком легко. Живя так, ты становишься слабым, а быть слабым — стыдно.

В четвёртом классе я решилась на психологический трюк и приучила себя к пессимизму. Готовься к худшему — и если оно случится, ты воспримешь это как норму. Если всё же выйдет лучше, ты порадуешься. На деле же я перестала радоваться вовсе. Хорошее было больше не сюрпризом, даже не нормой — оно стало недостаточным. Призрачная планка быстро убегала вверх, едва я к ней приближалась. То, что ещё вчера казалось вершиной, завтра превращалось в небольшую ступеньку, а послезавтра рассыпалось под ногами пылью, когда появлялась новая вершина, которая тоже скоро рассыплется.

Даже если и так, пусть невыносимо, преодолевай — это полезно. Слабой быть стыдно, а жить в комфорте слишком легко. Так у тебя всё равно никогда не будет, так не живёт никто. Слыша это, я старалась быть сильной. Но любое проявление стойкости, направленное не на учёбу, родные встречали с неудовольствием, добавляя: «Кто ж тебя замуж такую возьмёт?».

Что же помогло Жене выбраться со дна очередной депрессии и снова начать есть?
Творчество и поддержка. Точнее, поддержка и творчество: первого без второго как будто каждый раз было недостаточно.
Творчество же и помогло выбраться из очередных нездоровых отношений, когда Жене чуть ли не в лоб задали вопрос в духе «Ну я же лучше собаки?».

Творческая близость похлеще, чем романтика и даже секс.

Вообще, не знаю, насколько этично оценивать героев автобиографического произведения, тем более ныне живущих (наверное, ни насколько), но история Ярослава меня поразила.
Точнее, его семья. После истории с погромом в квартире я была уверена, что приехавшая мама госпитализирует сына, но она, похоже, лишь посочувствовала Жене, какой непростой мужчина ей достался. Откупы от сына вместо настоящей помощи шокировали меня не меньше.
Ярослав, конечно, ни разу не ангел, но это его, а не родителей перекрывает до невменяемости и провалов в памяти. Они ещё и умудряются делать вид, что не так уж всё и плохо! А когда Женя пишет о его младшей сестре, в подростковом возрасте без причин сидящей на жёсткой диете… Жутко, жутко!

Сначала это был ровный тихий огонёк свечи, но свеча упала, и разгорелся пожар. Теперь я пепел. Есть ли смысл искать понимание у огня?

Ярослав присылает пост про куклу с большой грудью, попавшийся ему в рекомендациях соцсети. Раньше он читал, что большая грудь якобы привлекает недокормленных в младенчестве. Похоже, я всё это время детское питание для взрослого мужчины.

Теперь понимаю всё это, но боюсь злиться. Пока рано злиться на человека, ради которого столько старалась, что частично с ним срослась. Это слишком страшно. Терпимее побыть виноватой за то, что всё же оторвалась, оставила пост, недоспасла.

А что до капельки злости, так это моё сокровище на сегодня. Если мне нехорошо, значит, я есть и чувствую. Все сигналы на своих местах. Солнце светит, горячее жжётся, а к некоторым людям приближаться не стоит.

Всегда думала, что каждый человек — отдельная вселенная, и жизни не хватит, чтобы его изучить. Теперь понимаю: это справедливо, если он сам чем-нибудь себя наполняет.

…большую часть времени я лежала в своей комнате. По будням скрываться туда заставляла работа — Ярослав не понимал, почему для человека, уткнувшего нос в текст, так важна концентрация внимания, и то и дело норовил показать мне что-нибудь или потискать. Боясь показаться холодной, и вызвать взрыв, я терпела, мысленно говоря: «Ну это же любимый человек». Себя любила, видимо, не настолько сильно.

Страшно и то, что всё это Женя терпела, как должное. Потому что там, где не выстроены границы, уважению к себе взяться неоткуда. И хорошо, что в какой-то момент Женя осознаёт это и начинает меняться.

Пусть это только период влюблённости, но он уже другой — и заставляет задуматься о том, что вина никогда не была на мне. На мне была лишь ответственность за выбор партнёра.

Ох уж эти упущенные возможности. Хотя если умереть, возможностей не будет вообще.

Я написала немало впечатлений, вызванных переживанием непростого и болезненного пути Жени, привела множество цитат, но книга, вообще-то, бодра и довольно, как бы парадоксально это ни звучало, оптимистична. Женя не ноет, не жалуется, а констатирует факты, своё отношение к ним (или удивляется его отсутствию) — и ищет способы решения проблем. Будучи человеком, который сдаётся при первой же трудности, я восхищена.

…между сохранностью отношений и самой собой я выбрала себя. Всё могло идти совершенно по другой дороге, и на том пути, куда вышла я, в жизни есть воздух для грусти.

…вспоминаю давно прочитанную статью о расстройствах пищевого поведения, где было написано: выздороветь нельзя, можно только выйти в ремиссию. Вот и я учусь держать анорексию на цепи, не боясь того, что она лает. Она будет дёргать цепь всякий раз, когда я сильно устану или расстроюсь. Когда я кому-нибудь не понравлюсь. Когда слишком запущу воображаемую грязь на кухне. Когда переем. Когда начну сомневаться в своём будущем. Когда настанет авральный период на работе или я попросту заболею… Всегда, когда я буду жить как самый настоящий человек и реагировать соответственно. То есть прямо здесь и сейчас.

Кому я могу порекомендовать «Призрачную»?

— Тем, кто хочет узнать историю невыдуманнной сильной женщины и вдохновиться её характером.
— Тем, кто страдает из-за слабости своих границ: посмотрите, чем это может кончиться.
— Тем, кто не принимает своё тело. Однажды оно это услышит — и даст нихеровую сдачу.
— Тем, кто так или иначе концентрируется на еде: калориях, их сжигании, полезности или вредности пищи без видимых на то причин…

В последних трёх пунктах я перечислила те моменты, с которыми у меня у самой проблемы.
И если говорить «Нет» я худо-бедно научилась, а чужое мнение редко меня беспокоит, то с двумя остальными пунктами…
Кто лично и долго со мной общается, не раз слышал от меня и о «Надо меньше жрать сладкого», и сокрушения о том, что я мало двигаюсь. Да что там лично — не я ли года два назад грустила, что 10 лет влезала в одни и те же джинсы, а теперь перестала? В конце-концов разве не я хочу снова весить 45 кг (потому что люблю одежду-футляры, а она не любит растягиваться). Так что есть о чём подумать, есть.

Кому «Призрачная» может не подойти?

— Тем, кто считает, что выносить сор из избы нельзя, а говорить о непонимании родителями — кощунство.
— Тем, кто любит обвинять жертву в том, что она стала жертвой.
— Тем, кто какает радугой и от слова «менструация» падает в обморок.
— И пожалуй, ещё и тем, кто считает, что все психологи и психиатры — шарлатаны, депрессий не существует, а РПП можно преодолеть силой воли.

А может, наоборот, именно им в первую очередь надо прочитать Женину историю?

Софья Александровна вздохнула. Правы те мамы, которые говорят, что детские увлечения надо просто пережить, не думая, что они отразятся на будущем.
Нет, положа руку на сердце, Софья Александровна не сказала бы, что увлечение сына ей не нравится: и безопасное, и полезное, и по финансам посильное.

Но Павлик болел Египтом уже года два — и ничем другим не интересовался вообще. К своим девяти годам он знал имена всех богов, их священных животных, внешний вид и сложную сеть родства и взаимодействия. Стоит ли говорить, что Павлик был главным защитником кошек во дворе? Наверное, если бы представился случай, Павлик с закрытыми глазами смог пройти через пирамиду, потому что знал её устройство от и до. Он даже начал учить иероглифы и умел составлять простые предложения! Правда, переписываться самому с собой ему быстро надоело, и он пытался переводить реальные надписи.

Софья Александровна знала наизусть все фильмы о Египте и мумиях, высадила дома папирус и разрешила сыну разрисовать часть своей стены в египетском стиле — но к навозному жуку дома она готова не была.

— Давай отпустим скарабея обратно? — предложила она. — Я думаю, ему не стоит жить у нас.
— Почему?
— Наверняка где-то здесь его ждёт семья. Нехорошо будет их разлучать.

Павлик призадумался. Мама умела надавить на больное — на его сентиментальность.
— И вообще, разве твоя комната похожа на храм для скарабея?
Это был удар под дых.
У Павлика в комнате был вечный бардак, и мама уже перестала ругать его за это, однако периодически Павлик лишался какой-нибудь вкусности или чего-то ещё, если не убирал вещи к обещанному сроку.

Вздохнув, Павлик опустил жука в траву.
— Интересно, у нас в доме когда-нибудь будет мумия?
Софья Александровна побледнела.
— Что?!
— Как ты думаешь, в наших музеях есть мумии?
Софья Александровна вытерла лоб.
— Давай дома посмотрим? Да и солнце уже сильно печёт…
«Я с этим Египтом совсем перегрелась», — подумала она. Сердце всё ещё стучало в ушах.
— Да это разве солнце! Вот в Египте…
Павлик, размахивая руками, начал рассказывать о том, как древние египтяне спасались от жары, как изнывали от зноя, как страдали, если Нил не разливался как следует…

А Софья Александровна вопреки своим зарокам думала о том, во что же может вылиться это увлечение. «Пора, наверное, свозить его в Египет — пусть убедится, что ничегошеньки интересного там нет», — подумала она и тут же устыдилась своих мыслей. Её знакомые мамы и мечтать о таком ребёнке не могли: то и дело Софья Александровна слышала жалобы на то, что Вовка подрался, Стаса не оттащить от телефона, а Сашка, паршивец, курил за гаражами…
— Мам!
— Что, Павлик?
— Я говорил, что увидел в магазине интересную книжку про Египет, — Павлик надул щёки, пытаясь казаться серьёзным, — я хотел попросить купить её в счёт карманных за июль.

Софья Александровна улыбнулась: весь в отца! Кир становился мастером по перекройке семейного бюджета, едва на скидочном горизонте возникала какая-нибудь из его многочисленных хотелок.
— У тебя же уже столько книжек про Египет!.. — поддразнила она Павлика. Ей очень нравились эти минуты, когда в сыне проступали черты взрослого, хоть она и понимала, что уже вот-вот будет скучать по Павлику-ребёнку. — Мы даже отдельный шкаф купили.
— Но такой-то нет! А в ней столько важного и нового! Я хочу знать о Древнем Египте всё!
— Помню, ты так же говорил про динозавров, — улыбнулась Софья Александровна, вспомнив ещё один шкаф: в нём от пола до потолка стояли всевозможные трицератопсы и стегозавры.

Павлик не только знал название каждого и чем тот питался — он мог назвать, где жил тот или иной динозавр, когда вымер и как его изучали палеонтологи. У Павлика были мягкие игрушки в виде динозавров, с которыми он не желал расставаться даже ночью. Спал, конечно, в пижаме с динозаврами. А как по всему городу Софья Александровна выискивала подходящие носки!..

Динозавры Павлика переживали множество приключений: спасались от астероида, строили города, воевали друг с другом или объединялись, чтобы победить машины… Но в итоге всё равно были вытеснены с исторической арены.

— А что динозавры! — махнул рукой Павлик. — Это же для первоклашек! А у меня — настоящее взрослое увлечение. Чего смеёшься?!
— Отличное увлечение! А где книжку-то смотреть?
Павлик просиял.
— Я сохранил ссылку тебе на рабочий стол.

Книга — большая, тяжёлая и интерактивная — была посвящена науке Древнего Египта. В крошечных конвертиках были ингредиенты для косметики, в шкатулке из плотного картона — бисер для плетения украшения. Раздел про медицину Павлик пролистнул: истории про трепанации были ему неприятны. «Когда-нибудь потом…» — пообещал он себе.

А какими были страницы про космос! Украшенные фосфоресцирующими звёздочками, они рассказывали о том, как древние египтяне составили календарь, следили за Сириусом и даже наблюдали затмения!
— Мам, мам! А ты знала, что пирамиды ориентированы по звёздам?
— Мам, а ты знала, что в Египте были свои знаки Зодиака?
— Мам, а ты знала, что египтяне…

С тяжёлых и плотных страниц Павлик получал откровение за откровением. Ему казалось невероятными то, что египтяне практически без инструментов изучали космос — и довольно точно! Думая об этом, Павлик испытывал невероятный восторг. Он был готов говорить об исследованиях египтянами космоса часами с любым, кто был готов слушать!..

А через пару недель Павлик принёс из библиотеки стопку книг о космосе. Софья Александровна, улыбнувшись, стала искать в продаже проектор с созвездиями.

Несмотря на то, что она никуда не ходила, вокруг постоянно что-то происходило. К ней прилетали птицы — то без умолку трещащие дрозды, то шумные вороны, но чаще — суетливые воробьи. А однажды прилетели ласточки! Свили гнездо, вывели птенчиков. Наблюдая за юркими птицами, росчерками пересекающими небо, она завидовала их бесконечной свободе. Но не сильно: понимала, что кто-то должен быть здесь, на земле, и встречать всех, кто возвращается из странствий.

Кроме пташек, приходила к ней и другая живность. Жучки переливчатые, как камни драгоценные, собаки бездомные да коты. Коты были гостями незаметными: тихо приходили, спали и тихо же уходили. Собаки — те шебутнее: пока всё не обнюхают, не успокоятся. Жуки же просто щекотали её или, сердито жужжа, улетали.

Но главной радостью были иные гости. К ней приходили пожилые люди, чтобы передохнуть по пути домой, и мамы, чтобы покормить младенцев в укромном уголке. Приходили влюблённые пары и, бывало, потом расходились порознь. Приходили те, кому нужна была тишина, и те, кому нужно было поделиться секретом. Но чаще всего приходили компании детей или подростков — здесь, вдали от родительских глаз они чувствовали себя свободнее.

Даже на местного пьяницу, который приходил к ней каждый раз, когда жена выгоняла его из дома после загула, она не сердилась. Он вёл себя смирно, а когда за ним приходила выгнавшая его жена, покорно плёлся домой.

Она любила людей, с удовольствием слушала их и разглядывала. Все такие разные, пусть кто-то даже и грубый или злой: к ней все относились одинаково.
Единственное, что сильно её огорчало — это зима. Ослепительная белизна с брызгами рябины никак не оправдывала холода, ледяного ветра и одиночества. Иногда прилетали воробьи и синицы, но они быстро понимали, что греться нужно где-то ещё. Серое небо, приблизившиеся к земле так, что давило на дома и деревья, пугало её.

Но за зимой всегда приходила весна с её шлейфами цветочных ароматов, птичьими трелями и нежно-зелёной травой. Солнце, прорвавшее серую пелену, грело грустивший без него мир, рассылало по домам солнечных зайцев и дарило букеты закатов. Гости снова появлялись на пороге со своими эмоциями и мыслями, коты пели любовные песни, а ветер доносил музыку с далёкого причала.

Однако этой весной что-то пошло не так. А может, ещё зимой?.. Она не поняла, в какой момент ей стало хуже: то ли после резкого мороза, то ли из-за внезапных и затяжных апрельских ливней. Но и с приходом тепла ощущение промозглости и холода не прошло. Хотелось согреться, сжаться. Летом, казалось, она выздоровела, согревшись, но внутри поселилась тоска, заунывно дёргающая одну и ту же струну.

Видимо, почувствовав это, к ней перестали приходить мамы с детьми. А осенью начали обходить стороной пожилые люди — даже те, кто шёл, опираясь на трость. Ей было очень обидно: за что её отвергают? Разве она не та же, какой была? Вот птицы и звери относятся к ней так же, как раньше.

Следующая зима была ещё хуже. Тяжёлое снежное одеяло, накинутое на мир, что-то в ней сломало. Весной запах её любимых цветов перебил запах гнили. Теперь её сторонились все, кроме совсем уж беспризорных подростков. Те приносили с собой бутылки и сигареты — и тут же кидали себе под ноги. Гора мусора росла с каждым днём, а она ничего не могла с ней поделать. Всё, что она могла, — наблюдать за птицами и небом.

Лето выдалось на редкость дождливым — на её памяти такого ещё не было. Всюду, насколько хватало её взгляда, в зеркалах луж отражались тучи. Рядом с ней поселились лягушки, которые в громкости могли посоперничать с воронами.

Пронзительные ветра осени гоняли по кругу одну и ту же её мысль: «Скорее бы всё закончилось!»

Закончилось всё весной. Свинцовое небо упало на неё, раздавив. Напоследок она почувствовала сильный жар и увидела перед собой цветные пятна — а потом погрузилась во тьму.

***
— Гриша, видал? Остались от нашей беседки рожки да ножки.
Мужчина и женщина стояли возле костровища, вокруг которого был раскидан мусор.
— Бомжи, что ли, спалили? Вот сволочи!
— Так она сама рухнула. Хоть напоследок бомжей погрела — а если бы обвалилась на ребёнка? Но грустно, да. Помнишь, как мы тут целовались? — женщина прижала к плечу мужчины.
— Ха! Я помню, как прогуливал тут геометрию за несколько лет до встречи с тобой. Классная была беседка: высокие стенки, а сами скамейки — низко. И с улицы нас не было видно! А ещё там всё время ползали жуки — такие, с бензиновыми спинками, здоровые.
— Жаль, что никому она не была нужна и за ней не ухаживали. Построили — и забыли. Отремонтировали бы вовремя — и ещё бы простояла…
— Чего это «не нужна»? Мне была нужна, нам с тобой — даже жукам теми, поди, нужна была! Но насчёт ремонта согласен…

Пнув уголёк, мужчина направился к выходу из парка. Дойдя до ворот, он обернулся: без беседки поляна казалась неестественно пустой. Скоро земля вберёт в себя костровище — и птицы не вспомнят, как когда-то вили здесь гнёзда.