В мае 1929 года Илья Григорьевич Эренбург достиг середины своей жизни — и перевалил за нее. Он об этом, конечно, не знал; человек, к счастью, избавлен от таких подробностей своей судьбы. Но мы сегодня это знаем и можем смотреть на его жизнь с иной оптикой. В начале года ему исполнилось 38 лет — впереди еще было столько же. Но с каждым днем количество прожитых дней становилось больше, чем оставшихся до конца жизни.

Этот май Эренбург проводит в работе — дописывает свою новую книгу «10 л.с.» (то есть лошадиных сил). Жанр ее определить весьма непросто — это что-то вроде беллетризованного документального романа; обстоятельства и факты взяты из газет, но сопоставлены и сложены в форму художественного высказывания. В центре внимания Эренбурга — легковой автомобиль, а точнее столкновение идеи прогресса и капиталистической эксплуатации. Автомобиль, который несется вперед, оказывается опасным изобретением, ниточки от которого тянутся к несчастным кули, подрезающим каучуковые деревья на плантациях, к рабочим, которые работают на конвейерной ленте, тупея от монотонности труда, к богачам и биржевым магнатам, к крови и нефти… Книга заканчивается изысканным и лаконичным (и оттого страшным) описанием автокатастрофы — хоть сейчас в кино:

«Поют коноплянки и сладко благоухает лаванда. Автомобиль номер 18-А-74 — обломки железа, стеклянная дребедень, ком тепловатого мяса — лежит неподвижно под торжественным солнцем полдня».

В такой же ком из мяса и железа скоро превратится и все мировое устройство. 1929 год — он переломный не только для Эренбурга, но и для человечества. Конечно, в ряду других роковых годов он даже немного теряется: задумайтесь каким грозным кажется 1917, каким металлически-блестящим видится 1937, как пахнет машинным маслом и копотью 1941, как от колебаний 1989-го открываются окна и ставни. Как, в конце концов, до сих пор отдается нам 1914 год. На этом фоне 1929 год кажется занудой, скучным — но это обманчивое впечатление. На самом деле тогда были заложены основы для множества событий глобальной значимости на ближайшие полтора десятилетия.

По телу капитализма свой удар наносит Великая Депрессия. Война объявлена без предупреждения. Первыми атаку пытаются сдержать банкиры с Уолл-Стрит, но их окоп перепахивает артиллерия биржевого кризиса. Общество массового потребления 1920-х годов, воздвигнутое послевоенными стратегами, мечется на своем предсмертном одре. Умирать оно будет долго - и в ходе этой агонии к жизни будут вызваны страшные демоны. Они разрушат жизни миллионов людей; вчерашние представители среднего класса обнаружат себя нищими и раздавленными, а волны будут расходиться все дальше, захлестывая английских шахтеров и шведских банкиров, румынских нефтепромышленников и индийских крестьян, немецких обывателей и китайских торговцев.

Через океан от цитадели богачей - в мировой столице коммунизма - тоже объявляют войну. Если там, в царстве капитала, наступает время Великой Депрессии, то в Москве объявляют о необходимости Великого Перелома. Это значит - сплошная коллективизация. Это значит - массовая индустриализация. Это значит - лес рубят, щепки летят. Переломает жизни миллионов - страна на несколько лет окажется в состоянии близком к необъявленной гражданской войне. Она идет на разных уровнях: где-то штурмуют природу и воздвигают на Урале Магнитогорск, где-то голодают и едут в ссылку в Казахстан.

Словом, 1929 год - это время, когда мир приходит в движение. Правила, нормы, кредитные линии, налоговые послабления, банковские вклады, демилитаризованные зоны, политические альянсы - все это скоро разметает ветер. На опустошенных депрессией полях обильно начнут давать всходы семена расизма, популизма, ненависти. На то, чтобы выкосить их, потребуется много сил и крови.

Проводит этот год в движении и Эренбург. Он много путешествует, то оказываясь за Полярным кругом и любуясь северным сиянием, то с берегов Бретани наблюдает как ловят рыбу местные рыбаки. Эренбург движется, почти несется, постоянно работает и следит за тем, как расходятся трещины по миру, в котором он привык жить.

Эренбург мчится по Европе, мир несется к новому грандиозному кризису, а за этим путешествием следят миллионы глаз. Мир осмысляют, пытаясь поймать его за хвост. Попробуем и мы посмотреть на этот год, запрыгнув в автомобиль. Мы будем ехать и следить за всем сразу: за Эренбургом, перевалившим за половину жизни, за мыслителями и интеллектуалами, которые пытаются понять что-то важное про мир вокруг - и за самим миром, который всегда неумолимо движется от процветания к кризису - и наоборот.

I

Новый год Эренбург с женой встречает в Берлине — здесь они провожают 1928 год в компании с филологом Романом Якобсоном, писателем Юрием Тыняновым и семьей Савичей (Овадий Савич — близкий друг Эренбурга, корреспондент «Комсомольской правды» в Париже, а позже будет в Испании во время войны). Вскоре после Нового года вся компания поедет вместе в Прагу.

В Берлин Эренбург вернется в этом году еще не раз; это одно из тех мест, где он постоянно оказывается в 1920-е годы; он здесь прожил несколько лет, здесь у него друзья, издательские дела, недруги, неслучившиеся надежды и просчитанные успехи. Это, конечно, не такая его вечная любовь как Париж; о Берлине он, как и многие русские эмигранты той волны пишет со смесью отторжения и непонимания. Сравнивает его с огромным вокзалом, где все бесконечно куда-то бегут, пересаживаясь с одного поезда на другой; разноголосица языков, грязь, шум, триумф технологий. Ланговский «Метрополис», который вознесся над Пруссией — шумит, гудит, подавляет.

В «Визе времени» Эренбург начинает с такого описания германской столицы:

«Сколько раз в былые времена, проезжая Берлин, торопились мы скорей перебраться с одного вокзала на другой, подняв воротник пальто, не глядя на прямые, скучные улицы. Берлин тогда казался нам не городом, а узловой станцией. Что же, мы не были столь далеки от правды. Конечно, многое изменилось в Европе. Говорят, что и Берлин сильно изменился. Но сильнее всего изменились мы сами. Если я живу в Берлине, то отнюдь не оттого, что в нем появились мимозы или кианти. Нет, просто я полюбил за годы революции грязные узловые станции с мечущимися беженцами и недействующими расписаниями».

Берлин — город стремительных скоростей, прогресса, техники. Здесь люди живут быстро. Поезда проносятся над улицами. По Курфюрстендамм идет писатель Йозеф Рот; он жмется к зданиям, втягивает шею, слыша грохот проносящихся трамваев. Здесь постоянный ремонт: улицу подновляют, достраивают; перманентное движение и непостоянность. Ничего не замирает. Ничего не стоит. Вперед, вперед, вперед!

Этот же образ запечатлевает Вальтер Руттман в своем фильме «Берлин — симфония большого города». Перенимая подход Вертова, он разворачивает перед нами документальную панораму одного дня жизни Берлина, города, зачарованного движением: реклама, предлагающая новый суп быстрого приготовления, проносится за окном городской электрички; несутся автомобили; спешат по улице рабочие.

В этом городе полно всех. Правых и левых, националистов и интернационалистов, бедных и нищих, инвалидов и счастливых молодоженов. Здесь есть и бунтари, восстающие против всеобщего увлечения скоростями. Один из них — Франц Хессель; в 1929 году он выпустит книгу «Берлинские прогулки» — своего рода манифест анти-скорости. Он будто чувствует, куда так стремительно несется Берлин и Германия 1920-х годов — и хочет это движение затормозить хоть ненадолго. Он видит людей, увлеченно обставляющих свои квартиры новой мебелью, проводящие себе телефоны и радио, а то и электрические пылесосы. И обращается к ним — отвлекитесь от потребления и технологий, посмотрите на мир, в котором мы живем. Он и сам хочет обрести новый взгляд на город, в котором живет.

Хессель — страшный франкофил; вместе со своим другом Вальтером Беньямином он переводил на немецкий язык Пруста. Он сам долгое время жил в Париже до Первой мировой войны. Легко представить, что он был знаком с Эренбургом в те годы — в конце концов, они вращались в одних кругах. Хессель увлекся тогда женой французского писателя и арт-дилера Анри Пьер-Роше — и, в конце концов, увел ее у француза. Роше потом напишет об этом любовном треугольнике книгу, которую, спустя годы, откопает на книжном развале молодой критик Cahiers du Cinema Франсуа Трюффо — он подружится с Роше и поставит по мотивам его романа фильм «Жюль и Джим».

«Берлинские прогулки» — манифест медленного фланирования и пристального взгляда по сторонам. Кажется, ничто не ускользает от его внимания. Он заходит во дворы и смотрит на то, как пожилые женщины выбрасывают мусор; как поет в клетке канарейка, словно пытаясь попасть в такт мелодии шарманщика, зашедшего сюда в надежде получить монету-другую. Иногда он гуляет с терьером подруги — и от этого как будто замедляется еще сильнее, так как оба погружаются в свои мысли и наблюдения.

«Медленно идти по оживлённым улицам — особое удовольствие. Тебя словно захлёстывает спешка других; это купание в прибое».

На медленно идущего человека берлинцы смотрят с подозрением: он им кажется карманником. Хессель обходит весь город и учится его понимать; ничто не ускользает от его пристального взгляда. Вместе с приятелем-архитектором он идет изучать планы будущего Берлина, рассматривает огромные проекты новой застройки, которая должна вывести людей из нищеты доходных домов. Любуется тем как торговец наглаживает ткани и меха, расхваливая одежду потенциальному покупателю; к ткани прикасается и покупатель — и в этом прикосновении рождается интимность моды и торговли. Он приезжает в Берлинский дворец спорта и следит за велогонкой — она длится шесть дней; внизу, ближе к треку, стоит берлинское высшее общество — меха, знаменитости, дорогие украшения. Но настоящие знатоки стоят наверху, на галерее, они одеты в свитера и ветровки.

Хессель пристально следит за ночной жизнью Берлина — она, как и в наши дни, бурлит. Его поражают и восхищают молодые берлинцы:

«Удивительно, как они справляются с берлинским карнавалом. Он, как известно, не кончается Масленицей и Пепельной средой, а продолжается ещё неделями без перерыва. Бывают ночи с тремя и более важными балами: один — в залах „Зоо“, один — у Кролля, один — в Академии в Шарлоттенбурге, один — в Филармонии, и вдобавок ещё в той или иной мастерской — что-то более интимное и особенно привлекательное. Они умеют выбирать, знают, где играет лучшая бэнд, придумывают умную последовательность, чтобы успеть сразу несколько дел. Прежде всего им важно хорошо танцевать. Правильный партнёр для танца — очень важная персона и не имеет ничего общего с тем, кого ты любишь».

Берлинские ночи пахнут сексом и алкоголем; здесь каждый хочет урвать кусочек веселья — и насладиться им до конца, выпить его без остатка.

Хессель заканчивает свое снообразное путешествие по Берлину напутствием берлинцам. Призывает «обживать» город, дарить ему свою любовь. Насладиться столицей, разместившейся в бранденбургской равнине, научиться любить красоту «некрасивого» Берлина.

«В ещё многих частях Берлина чувствуешь: на них недостаточно смотрели, чтобы они стали по-настоящему видимыми. Мы, берлинцы, должны гораздо больше — жить в нашем городе. И совсем нелегко совместить и „смотрение“, и „проживание“ в городе, который всё время в пути, всё время в процессе стать другим, и никогда не отдыхает в своём вчера».

Впрочем, голос Хесселя тонет в шуме времени. Его мечта о том, чтобы остановиться посреди все возрастающих скоростей и посмотреть на жизнь спокойно и медленно, окажется его персональной фантазией. Мир, воспетый им в эссе, сначала уничтожит нацистская диктатура, а затем Вторая мировая. В Берлинском дворце спорта будут выступать нацистские бонзы; здесь Геббельс будет орать о начале «тотальной войны». Ванзее в массовой памяти на годы станет ассоциироваться только с Холокостом — а не с курортом под Берлином. Бурная ночная жизнь сначала несколько утратит свой колер, а затем и вовсе окажется зажатой между нацистской моралью и союзническим бомбардировками.

Хессель уедет в Париж в 1939 году. Когда Франция падет, он, вместе с сыном будет интернирован французскими властями в лагерь Ле-Миль — вместе со многими другими беглецами из Германии (там же провел некоторое время, например, Фейхтвангер). Хессель перенесет там инсульт и умрет вскоре после выхода из лагеря.

Имя его на долгие годы будет забыто на родине — и лишь спустя десятилетия после смерти, в ФРГ начнут вспоминать, что был такой мечтатель, желавший остановить время.

Представить же Эренбурга, который медленно идет по берлинским штрассе и аллее - сложно. Он стремителен, быстр, порывист. Год для него начинает и заканчивается в Берлине; в столицу Германии заезжает 4 раза - и всегда в круговороте дел. Когда уж там слушать мелодию шарманщика!

II

Эренбург оказался на краю земли — в очередной раз прибыл в Финистер. Это Бретань, так нежно им любимая и воспетая много раз. Садится в кафе и пишет письмо писателю Владимиру Лидину:

«Приехал на один день показать режиссеру, который ставит фильму по моему сценарию с сардинками. Все девушки здесь помнят тебя. A hotel — на слом. Вот так проходит жизнь. Пью кальвадос. Денег мне из России не шлют, и я не знаю, что мне делать. Для славы я стар. Для мудрости молод. Пью Ваше здоровье».

Что за сардинки? И что за фильма?

Обо всем по порядку.

Рассказ о сардинках — это написанная Эренбургом путевая заметка о повседневной жизни рыбаков Пенмарка в Бретани; она войдет потом в состав сборника травелогов «Виза времени». Произведение действительно впечатляющее и врезающееся в память. Здесь люди живут морем, пахнут морем, думают о море. Их кормит сардинка — продав на завод свой улов, можно заработать немного, но достаточно, чтобы прожить еще. Рыбаки выходят в море, как только «пойдет» сардинка — начинается суета, ловля. На берегу все тоже кипят — на заводах по производству консерв работают в основном жены моряков, которые знают про сардинку все: как ее почистить, подготовить, подвялить, пожарить в прованском масле. Все пахнет сардиной: руки, волосы, губы; даже дети, припадая к материнской груди всасывают молоко, пропахшее рыбой.

К берегу пристает очередной рыбацкий корабль, но завод отказывается брать сардинку — сегодня сделано достаточно, больше рыбы не нужно. Но для рыбаков это значит потерю денег — не хватит хлеба детям, не будет еще нескольких дней, оплаченных сардинкой. Значит надо плыть в соседний город.

«На набережной стояли женщины, и они видели, как волна опрокинула лодку. Тогда стихия природы перешла в человеческую стихию. Зловеще заметались высокие митры. Красные блузы проступали в темноте как кровь. Волны людей бились в ворота фабрик с криком:

— Смерть!..

Им отвечал ветер. Им отвечал океан. Люди молчали. Владельцы фабрик были далеко. Может быть в Париже, в Нанте, или на одном из пляжей, где море чисто и от сардинок, и от тонущих шхун. А приказчики, забившись в темные углы, испуганно слушали, как людской рев сливался с ревом моря в одном жестоком и древнем ритме.

Рыбаки уцелели, — их вытащили из воды. Уцелели и фабрики. Мятеж сразу затих, как затихает внезапно ветер… На утро снова женщины чинили сети, и припадали вплотную к волнам смиренные паруса».

Написана Эренбургом вся эта история действительно очень кинематографично — и несчастные рыбаки, задавленные морем и деньгами, кажутся живыми и близкими людьми, с которыми так и хочется поговорить. Выкурить вместе по трубке и выпить по рюмке кальвадоса. Вздыхать и потирать руки, зябнущие на ветру.

Кому-то нужно было попробовать запечатлеть их образ.

В марте 1929 года Эренбург едет сюда с Ласло Мохой-Надем, великим знатоком современности. Тот как раз увлекся кинематографом и хочет снять свой фильм; вроде даже нашел в Берлине какого-то мецената левых взглядов, который готов дать на картину денег. Но надо посмотреть на Бретань, вглядеться в лица моряков, оценить фактуру.

О, он вообще придирчив к материалу. Ласло Мохой-Надь, один из лидеров Баухауса (который он покинул в 1928 году) не просто художник, он философ, теоретик новой жизни и нового искусства. Жизнь в ХХ веке ему видится огромной мастерской, где всё время стучат молотки, искрят провода и пахнет нагретым металлом и машинным маслом. И человек по Ласло Мохой-Надю должен научиться ориентироваться в мире, залитом этим полыхающим светом.

Ласло к этому времени сам прочувствовал, как ход истории может ломать биографии: провинциальное детство, изучение юриспруденции в университет, война, контузия, осколок навсегда засевший в руке — а потом внезапная ясность: не будет никакой тихой юридической карьеры, будет жизнь в переломанном мире, в треснувшей реальности, в авангарде. Человек этого времени вынужден собирать себя заново — и он начинает новую жизнь.

В Баухаус Мохой-Надь врывается как новый весенний ветер. До него там ещё держится тёплая, почти религиозная интонация ранних лет: искусство как поиск внутреннего откровения, мастерская как маленький монастырь. И вот приходит Мохой — в рабочей одежде, с холодноватой ясностью инженера и азартом газетчика-утописта — и начинает говорить о том, что новая эпоха требует грамотности. Что художник больше не может быть кабинетным алхимиком: он должен знать материал, производство, свет, типографику, фотографию, ритм города.

Во многом его усилиями Баухаус становится школой настройки человека. Мохой учит видеть. Он говорит о фотографии, о свете, как материале. При нём типографика и макет превращаются из декоративного ремесла в нерв современной коммуникации; плакат, страница, подпись, шрифт — это способ мыслить в индустриальном обществе, где все становится быстрее и стремительнее. Он постоянно вытаскивает студентов из закутка «художественности» в поле реальных задач: предмет должен работать, конструкция должна быть практичной, форма объекта должна быть функционально оправданной.

Мохой видит художника не «гением» или «парией», но человеком, который отвечает за то, как устроены вещи вокруг человека. Он заставляет студентов понимать, что дизайн и искусство — это не отдельная область культуры, а способ коллективной самозащиты от хаоса современной жизни. Он стремится сделать Баухаус фабрикой нового взгляда на жизнь.

В 1929 году он уже вне Баухауса, зато много работает с театром — как художник-постановщик. А также готовит к выходу книгу «Новое видение» — в которое сводит воедино свои представления о том, как должно глядеть на реальность. Он уверен, что современность сломала старые формы жизни, а система образования и производства делает ситуацию даже хуже — узкой специализацией профессионалов, дрессурой их под требования рынка, и все более отчуждённым трудом. Но проблема по Мохой-Надю не в самом прогрессе, не в машинах и не в конвейерах — они лишь этап в развитии человечества, необходимый и даже полезный. Нужно лишь научиться его использовать так, чтобы он освобождал человека. А для этого нужна новая педагогика и новая культура формы: учиться планировать жизнь, перестраивать быт, питание, жильё, культуру движения, учиться целостности. В идеале нужно в каждом человеке выращивать «интегратора», человека леонардовского типа, который сможет связывать искусство, науку и технику.

Таково «новое видение» Ласло Мохой-Надя.

В Бретань, впрочем, его привело не оно, а интерес к кинематографии. Эренбург к этому времени уже сделал главное: он не просто описал рыбаков Пенмарка — он встроил их в ту гигантскую машину современности, где океан и законы рынка работают в жесткой связке. Мохой хотел проверить фактуру, а Эренбург уже описал устройство мира. И если Мохой подходит к пространству с линейкой инженера, то Эренбург измеряет его степенью человеческих страданий.

Эренбург и Мохой-Надь встречаются на краю земли, где особенно ясно видно, что прогресс — это цепочка взаимосвязанных действий. Она начинается где-то далеко, в конторах и на биржах, проходит через банки и заводы, а заканчивается здесь — на мокрых камнях набережной, где сидят просоленные моряки, у грудного молока, пропахшего рыбой.

«Я снова поехал в Пенмарк с Моголи Надем, который мечтал сделать фильм о сардинах и о людях, бездушных дельцах; он говорил, что у него на примете левый меценат. Рыбаки рассказывали нам о фабрикантах, о штормах. Океан неиствовал. Рыбачки, укачивая детей, пели печальные песни.

Мецената Моголи Надь не нашел и фильма не сделал.

А я, вернувшись из Пенмарка, писал: Ужасен мир, где Каин — и законодатель, и жандарм, и судья! В этом году исполнится десять лет со дня окончания мировой войны. Если ничего не изменится, через десять лет мы увидим новую войну, куда более ужасную“».

Вместо рыбаков Пенмарка Мохой-Надь в том году снимет фильм о жизни старого порта Марселя. Ничего особенно авангардного он, впрочем, не сделал — очень конвенциональный для того времени видовой фильм: по набережной ковыляет на костылях одноногий мужчина, на телеге везут циркового медведя, проститутки густо красят губы и следят за моряками.

Все-таки не все было подвластно и гению Мохой-Надя. Эренбург сделал фильм в прозе, Мохой снял кино, но фильм оказался не так тонок, как его теория. Мир в 1929 году движется быстрее, чем теоретические построения.

III

«Маяковский теперь пишет плохие стихи. Кажется, случайно он написал настоящую строфу и, разумеется, ее не напечатал. Вот она: «Я хочу быть понят родной страной, а не буду понят, что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь». Ну вот, на «что ж» не всегда хватает человеческой силы».

Это Эренбург пишет поэту Тихонову свои мысли на тему художественного развития Маяковского и приходит к неутешительным выводам по поводу Владимира Владимировича. К этим строчкам он будет потом возвращаться вновь и вновь — будто весь опыт сосуществования Маяковского с советским государством для него свелся к этому стиху и к тому, что сам поэт их зачеркнул.

Сегодня
хожу по твоей земле, Германия,
и моя любовь к тебе
расцветает все романнее и романнее.

А это Маяковский о Германии в 1922–1923 годах — во время своих первых визитов в Берлин.

Мохой-Надь в 1924 году сделал фотографию Маяковского. При всей фотогеничности последнего, снимок венгерского авангардиста не назовешь удачным — на нем Маяковский мрачен, тяжеловесен, суров. Он весь тут как будто состоит из челюсти, носа и щеки, будто вытесанной из гранита. Не человек — скала.

Казалось бы, где Мохой-Надь, создающий синтетическую теорию дизайна и отправляющийся в Бретань в поисках истории о сардинках — и где Маяковский: трибун, поэт, громогласный спорщик? Но они давно знакомы, приятельствуют — в каком-то смысле люди одного круга. Выезжая за границу Маяковский видится с очень разными людьми, проносится по городам и весям стремительным смерчем — прочитать стихи, подписать контракт, найти «автомобильчик» для Лилички, купить особые лампочки для другого московского знакомого, повидаться с друзьями и недругами. Бегом, бегом, бегом.

Эренбург, кстати, когда-то был в категории друзей и союзников, но потом пути двух «попутчиков» разошлись.

Но кому я, к черту, попутчик!
Ни души не шагает. рядом

Последний раз Эренбург и Маяковский встретились весной 1929 года в Париже.

Для Маяковского этот год тоже был переломным, но в другом ключе, нежели чем у Эренбурга. Прямо перед его отъездом в Европу проходит премьера новой пьесы Маяковского «Клоп». В театре Мейерхольда аншлаг — и постановка проходит с успехом, хотя у критиков, конечно, есть вопросы. И тут же в поезд вскакивает Маяковский и уносится — в Прагу, Берлин, Париж, Ниццу.

В последние годы жизни Маяковский вообще ездит очень много — и по России, и по миру. Он буквально не засиживается в Москве, заезжая туда как на побывку — и отправляется в дорогу: то в Тверь, то в Харьков, то в Нахичевань. Выступает за деньги и бесплатно, знакомится с людьми, ухлестывает за девушками. Видит Советский Союз во всем его многообразии и едет — будто стремится куда-то убежать.

А убегать-то некуда. Еще в 1927 году вышла критическая работа Шенгели «Маяковский во весь рост». Критическая в том специфическом понимании литературной критики, которое выкристаллизовалось в СССР в 1920–1930-е годы: строго говоря, речь идет о попытке уничтожить, а не поспорить. Обвинительный тон задается первой же фразой: «Я думаю, что действительно настала пора повнимательнее рассмотреть, что представляет собою Маяковский как поэт». И дальше, конечно же, начинает последовательно расписывать, что Маяковский поэтом уже не является, его литературная работа окончена, а сам он пуст, безыдеен, туп, скучен, серен — и напрасно делает вид, что поет революцию и в своем нарциссизме осмеливается считать себя великим.

На этот выпад, конечно, Маяковский ответил — еще было можно; но вообще его позиция в последние годы все нестабильнее. Критика Шенгелии, — который, конечно, как и любой официальный советский критик выражал не столько свою позицию, сколько мнение определенных властных кругов, — относится уже не к творчеству Маяковского, а к самой его фигуре, типажу. По Шенгелии Маяковский «классово» не свой, он не просто попутчик, а практически враг. Он сам это понимает — и, может быть, поэтому так много и ездит? Маяковский еще с начала 1920-х ставил себя вне больших структур, занимался этакой партизанщиной со своей группой левых товарищей, нападал на толстые журналы, на крупные фигуры — и как-то надеялся пропетлять.

Но жизнь пошла не «по-маяковски»: толстые журналы набрали вес, литературные чиновники забрались на такую высоту, с которой их никакой Маяковский не собьет, а «Левого марша» оттуда не услышишь. И Маяковский оказывается голый: у него мало покровителей (самый главный — Луначарский — осенью уходит в отставку, на посту наркома просвещения его сменяет Бубнов), недостаточно веса, он сам многих раздражает своим все еще привилегированным статусом (бывает так, что он сочетается с начавшейся критикой), разгульной жизнью, романами, деньгами. Злобу вызывают и его премьеры, и с некоторым перебором подготовленная персональная выставка про 20-летие творческой работы поэта (она открывается в конце 1929 года).

Эренбург в 1920-е годы смог не только придумать, но и реализовать для себя уникальную модель работы: быть советским писателем, печататься в России и переводиться в Европе (и жить на деньги и от российских изданий, и от европейских переводов), соблюдать некоторый политес — и быть относительно своим в бурном море советской литературы 1920-х. В 1929 году эта схема начинает рушиться — по ней ударяют с двух сторон: в мире начинает Великая Депрессия и с деньгами и издательствами все становится труднее и беднее, а в Советском Союзе берется решительный курс на коренную перестройку общества — и литературы тоже. Эренбургу предстоит сделать выбор: стать «настоящим» советским писателем или превратиться в эмигранта-отщепенца, которому не к кому будет пристать. Он свой выбор сделает — и напишет соцреалистический роман «День второй» — о строительстве Кузнецкстроя.

Ситуация Маяковского была гораздо более отчаянной — ему некуда было двигаться. Он не уехал бы за границу, а отказаться от самого себя внутри Советской России ему было бы невозможно — никто и никогда в это не поверил бы. У него не было нормальной семьи: и Лиля Брик никогда бы не отказалась от своего положения и комфорта ради того, чтобы полностью отдаться опальному поэту. Он рассорился со многими друзьями, а многие — вроде Пастернака — от него и сами отвернулись: надоел, утомил. Идти ему некуда.

В 1928 году драматург Николай Эрдман пишет свою знаменитую пьесу-фарс «Самоубийца». Главный герой ее Семен Семенович Подсекальников — человек комически-трагический; про него расходится по Москве слух, что он хочет покончить с собой. В результате его коммунальная квартира начинает принимать одну за другой делегацию — самые разные недовольные жизнью люди (от рабочих до «бывших») приходят и просят, чтобы расставаясь с жизнью, он сделал это от их имени, озвучил их чаяния и горести:

«В настоящее время, гражданин Подсекальников, то, что может подумать живой, может высказать только мёртвый. Я пришёл к вам, как к мёртвому, гражданин Подсекальников».

Впрочем, Подсекальников с собой не кончает, а в финале пьесы вообще начинает говорить словами, будто бы пародирующими по строению стихи Маяковского:

«Все строительство наше, все достижения, мировые пожары, завоевания — все оставьте себе. Мне же дайте, товарищи, только тихую жизнь и приличное жалованье».

Самоубийство — это и тема «Клопа», одна из наиболее очевидных — помимо борьбы с мещанством и сатиры над ситуацией конца 1920-х годов. Очевидно, что об этом выходе Маяковский размышлял давно. Делегации, конечно, к Маяковскому с просьбой о том, чтобы он совершил его от их имени не ходят. Но как ни крути, выстрел, который прогремит в апреле 1930 года, услышат все. На похороны придут десятки тысяч человек, который будут понимать, что прощаются не только с поэтом (которого тут же принялись канонизировать посмертно), но и с эпохой.

А пока. Пока что небольшой зал в Париже, Маяковский читает свои стихи рабочим. Пару дней назад он читал «Левый марш» берлинским рабочим — и они повторяли за ним слова, ничего не понимая по-русски. Здесь в Париже Маяковский читает и «Клопа», и стихи, и потрясает рукой, и кричит. В какой-то момент обращается к сидящей здесь же Марине Цветаевой:

«Слушайте, Цветаева, — тут — сплошь французы. Переводить будете? А то не поймут ни черта!»

И она переводит.

И он читает.

И жизнь пока что идет.

IV

«Масса — это те, кто плывет по течению и лишён ориентиров. Поэтому массовый человек не созидает, даже если возможности и силы его огромны».

Ортега-и-Гассет и Эренбург — люди, которые дышат одним воздухом. У них были шансы встретиться лично, но, кажется, что такой встречи не было. Не свел Господь.

Оба они смотрят на одну и ту же Европу конца 1920-х, но видят в ней разных чудовищ. Ортега входит в переполненный зал и слегка морщится: ему мешают острые локти, громкие голоса, чужие привычки — и вообще сам факт, что стало слишком много людей. И они галдят. Испанский философ слышит шум толпы и его бесит, что в мире массы вдруг начали спорить с теми, кто раньше были сильными мира сего.

В 1929 году Ортега-и-Гассет начинает писать серию статей, которые позже соберутся в одну из его самых известных книг — «Восстание масс». Испанский эссеист пишет о «массовом человеке» так, будто описывает неприятного соседа по купе: самодовольный, громкий, уверенный, что ему всё положено, и что любые правила — это заговор против его естественного права жить как хочется. По мнению Ортеги-и-Гассета главная проблема эпохи — то, что люди перестали признавать авторитеты и перестали стыдиться собственной посредственности.

«Разумеется, очевидно, что именно в „высших“ классах — пока и постольку, поскольку они действительно остаются таковыми, — больше шансов встретить людей, избирающих „высокий путь“, тогда как „низшие“ классы обычно состоят из людей менее высокого качества. Но, строго говоря, и внутри тех и других социальных слоёв можно обнаружить как массу, так и подлинное меньшинство. Как мы увидим, одна из характерных черт нашего времени — преобладание массы и пошлости даже в тех группах, которые традиционно считались избранными».

Это брюзжание привилегированного испанца, выросшего в богемной и интеллектуальной среде, привыкшего ориентироваться на образцы «высокого» искусства, к богатству, к комфорту. Это взгляд человека, приехавшего на дорогой курорт и со скепсисом оглядывающего толпы туристов: «Мдаааа».

И хотя в его наблюдении о рождении массы много точного, сама интонация скептического испанца очень раздражает.

Эренбург же как будто и сидит в одном купе с раздражающими Ортегу-и-Гассета массами — в третьем классе, где пахнет рыбой, потом, мокрой одеждой и дешёвым табаком. Он не спорит о вкусе. Он понимает: цивилизация, которой так гордится Европа, держится на жесткой эксплуатации. Там, где Ортега видит «массу», Эренбург видит людей, у которых просто нет выбора. Сегодня завод не принял сардинку — значит, завтра ребёнку нечего есть. Сегодня рабочий не вышел на конвейер — его тут же заменят другим.

И когда эти люди бьются о ворота фабрики, когда они размахивают красными флагами — это тот момент, когда тело наконец обретает свободу. Эренбург не боится толпы как хозяина — он страшится толпы как материала, из которого завтра слепят что угодно: войну, мобилизацию, диктатуру, истерику, новую великую идею.

Ортега презирает массу, потому что она, по его мнению, не заслужила цивилизацию — как будто цивилизация была премией за хорошее поведение. Эренбург презирает цивилизацию, потому что она слишком легко превращает людей в расходные материалы — и остается с чистыми руками. Ортега ненавидит государство-машину, потому что оно пожирает индивидов; Эренбург уже видит, что общество пожирают другие машины — биржа, завод, капитализм, война, — и государство в таком мире может выглядеть либо спасителем, либо палачом, иногда одновременно. Ортега ненавидит посредственность; Эренбурга презирает систему, которая производит посредственность.

Они похожи только в одном: оба чувствуют, что правила промежуточного периода трещат по швам. Но Ортега хочет вернуть правила как плётку для толпы, чтобы она знала своё место и не мешала руководить тем, кто начитан, привилегирован и образован. Эренбург хочет понять, что будет, когда плётку возьмёт в руки кто-то другой.

Пройдет семь лет. Июль 1936-го. В Мадриде — первые дни гражданской войны. Ортега болен (лежит в Резиденции студентов), и к нему приходят люди из антифашистской писательской организации — часть из них вооружена — с требованием подписать политический манифест. Он отказывается. И тогда переговоры берёт на себя его дочь — ей удается договориться о смягчении некоторых формулировок, под которыми Ортега в итоге подписывается. Массы пришли к нему — не на диспут, а с требованием.

Через десятилетие Ортега вернется во франкистскую Испанию. Для республиканцев в эмиграции этот приезд кажется поводом усомниться в его порядочности, для сторонников режима он остается бывшим врагом и человеком ненадежным. Он остается человеком непримкнувшим — и вместо этого создает в Мадриде частный Институт гуманитарных наук, как островок свободы, который почему-то не обязан подстраиваться под официальные лозунги.

Эренбург не был пассивным беглецом от испанской Гражданской, напротив - три года жизни потратил на поддержку республиканцев. Проиграл — но сражаясь. С ним метаморфоза произойдет к концу 1940-х даже более показательная — он, став в какой-то момент, внешним голосом политической системы, сохраняет в себе много мыслей, которыми до поры до времени не делится. Он всегда выбирал в кризисных ситуациях активное участие, но принесло ли ему это счастье?

Массы заполняют комнаты, институты, дома — и это оставляет человеку все меньше пространства для нюансов.

V

Это очень странный роман; сейчас так не пишут.

Роман ли это вообще? Эренбург пишет книгу стремительно — с февраля по июнь 1929 года, обложившись газетными вырезками и энциклопедическими статьями. Сам роман — это какой-то коллаж и монтаж из документальных фактов, эссеистики, размышлений, уводящих в сторону, вчерашних новостей, фантазий на тему реальности, этакой беллетризации актуальных событий. Не книга, а какой-то монтажный фильм по заветам Эсфири Шуб и Дзиги Вертова.

С ними обоими, кстати, в 1929 году жизнь сводит Илью Григорьевича, как раз в те дни, когда он в Берлине заканчивает свои «10 л.с.». Он отправляется в кинотеатр на Курфюрстендамм — смотреть новинку: «Человека с киноаппаратом» Дзиги Вертова:

«До начала просмотра выступал Д.Вертов. Он говорил на немецком языке. <…> После просмотра, на котором был И. Эренбург, он позвал Вертова и меня посидеть с ним в ресторане. В каком-то переполненном людьми зале, аляповато раззолоченном, с многочисленными зеркалами, все время танцевали фокстрот. Время от времени раздвигался потолок и открывал высокое звездное небо. Мы долго говорили о другом небе…»

Эренбург берет один из символов прогресса и стремительного развития человечества — автомобиль. И начинает его разбирать на составные элементы: но его волнует не то как устроена система зажигания, мотор или карданный вал, нет-нет. Эренбург видит расходящиеся от любого автомобиля в разные стороны цепи — если пойти по ним, то можно увидеть, как прогресс, автоматизация, моторизация человечества и другие вещи, которые привычно считаются позитивными, построены на страшных и кровавых процессах. На эксплуатации, желании урвать побольше (и обездолить кого-то), на войнах, на обмене часов человеческой жизни на копейки.

На афишах красуется надпись «Черная экспедиция» и изображены автомобили, которые едут по пустыне. Интересно! Покупаем билет, проходим в зал — и в полумраке кинотеатра мы час с лишним следим за путешествием. Автомобили Citroën идут через Африку так уверенно, как будто техника наконец то завоевала для человека право распоряжаться земным шаром. Зрителю продают красивую сказку о мужестве, скорости и покорении пространства. Но в действительности это одна из самых ловких рекламных операций межвоенной Европы.

Андре Ситроен, строивший свою автоимперию по американскому образцу — с «тейлористской» дисциплиной, культом масштабного конвейерного производства и почти истерической верой в рекламу, — превращает целый континент в декорацию для своего бренда. Африка здесь нужна сразу в нескольких качествах: как колониальный пейзаж, как зрелище и как доказательство того, что французская машина может дойти туда, куда раньше месяцами тащились караваны. Ожесточенная конкуренция Peugeot, Renault и Citroën приводит последние достижения техники из заводских цехов прямо в пустыню: теперь и песок, и саванна, и «экзотические племена» — все они работают на рекламу. Камера делает вид, что фиксирует путешествие, занимается этнографическим исследованием, но на самом деле занимается триумфальным продвижением марки. Это уже не просто фильм об экспедиции — это кино о том, как капитал превращает мир в маршрут, «туземца» в аттракцион, а автомобиль — в политическое заявление. Премьера фильма проходит в Париже в присутствии президента республики Поля Думера (через три года его застрелит русский эмигрант Горгулов) и другой уважаемой публики. Андре Ситроен доволен — ну как же, смог утереть нос конкурентам и доказать превосходство машин своего производства.

Андре Ситроен — один из главных героев книжки Эренбурга. Он выступает в роли этакого злодея-прогрессора, который переносит на французскую почву самые передовые американские практики, превращающие рабочих в тупые автоматы, бесконечно подкручивающие детали на конвейерной ленте. Взгляд Эренбурга, конечно, тенденциозен, он давит на все возможные слезовыжимательные кнопки: бедный рабочий, у которого дома умирает от пневмонии худенькая жена, чувствующий себя дерьмом образцово-показательный рабочий, которого заводские мастера используют для повышения норм всем остальным, жадные до прибылей агенты по продаже автомобилей. Все это задает ключевую проблему о которой Эренбург размышляет в 1929 году — как автоматизация и прогресс лишает человечество души, делают политические системы более жестокими и беспощадными к индивиду, эффективными эксплуататорами, учитывающими каждую мелочь.

Для самого Эренбурга этот роман — часть большого цикла произведений об устройстве современного ему капитализма. Он писал о шведском предпринимателе Иваре Крейгере (тот пытался подчинить себе весь мировой рынок спичек, но надорвался и рухнул под весом собственных финансовых махинаций), о Генри Детердинге, подчинявшем себе рынок нефти и активно точившем зубы на нефть бакинскую, о трестах, которые стремятся подчинить себе весь мир и превращающие политиков в своих слуг. Он видит в автоматизации, в конвейере, в эффективном коммерческом тресте — самую большую угрозу. Капитализм по Эренбургу превращает мир в царство фашизма.

«Влияние Америки обычно приписывают ее экономической мощи: богатый и энергичный дядюшка наставляет непутевых, обнищавших племянников. А тот американизм, который я отмечал повсюду, был связан не только с экономикой. После первой мировой войны изменилась психика людей. Их увлекали дешевые аттракционы с Бродвея, самые глупые из американских кинокартин, детективные романы. Усложнение техники шло в ногу с упрощением внутреннего мира человека. Все последующие события были подготовлены: мало-помалу исчезало сопротивление. Приближались темные годы, когда в разных странах попиралось человеческое достоинство, когда культ силы стал естественным, надвигалась эпоха национализма и расизма, пыток и диковинных процессов, упрошенных лозунгов и усовершенствованных концлагерей, портретов диктаторов и эпидемии доносов, роста первоклассного вооружения и накопления первобытной дикости. Послевоенные годы как-то незаметно обернулись в предвоенные».

Эренбург расходится все больше и больше. И вот уже перед нами мелькают на страницах плантаторы, высаживающие каучуковые деревья; капиталисты и правительства, сражающиеся за так нужную для автомобилей резину; политические лоббисты, которые принимают законы в пользу картелей; нищие туземцы, работающие фактически за еду; восстающие коммунисты; жестокие полицейские. Автомобилю нужна резина для колес — и вот цепочка уводит в эксплуатацию колоний. Автомобилю нужен бензин — добро пожаловать в мир нефтяных войн. Автомобилю нужны рабочие. Автомобилю нужен металл. Ему нужна эффективность, точность, скорость.

Автомобиль пожирает мир — по сути говорит Эренбург. Автор боится автомобиля, а еще больше опасается людей, которые сами живут и ведут себя так, как будто сошли с конвейера.

В финале книги он сначала показывает московского ответственного работника, живущего «по-американски»: всегда спешит, всегда следит за временем, диктует указания и меморандумы в фонограф и даже на секс выделяет только определенное количество времени. Ничто не пробивает его брони — даже самоубийство любовницы. Его духовный брат — француз, приобретший новенький автомобиль и отправившийся на нем к родным; он пробует ехать быстрее и так увлекается скоростью, что перестает следить за дорогой, не справляется с управлением и разбивается.

Таким Эренбург видит мир в 1929 году — устремившимся к гибели.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

В этом городе теперь жизнь совсем не та, что раньше. Даже воздух изменился — стал более спертым, спрессованным что ли. Город в блокаде и голоде. Хлеб — ежедневная валюта, на которую можно выменять еще немного времени жизни; мясо — недоступная роскошь. Люди умирают от голода и тифа, от дизентерии и испанского гриппа. Нет дома, где нет больных и голодных. Смерть стучится в ворота к каждому — к рабочим и политикам, бывшим сахарозаводчикам и к вчерашним крестьянам, приехавшим в бывшую столицу. По улицам везут возы гробов — так хоронят счастливчиков, у кого после смерти остались деньги и родные, чтобы похорониться. Трупный запах веет над городом, но неравномерно: говорят, что где-то его и вовсе нет.

Петербург в 1919 году — это страшный, вымирающий город. Но само воспоминание об этом страшном и голодном периоде сейчас почти стерто. Хотя голод 1919 года оставил о себе много воспоминаний — в бывшей имперской столице продолжали жить люди, которые по роду занятий были литераторами, поэтами, журналистами. Кто-то из них прибился к Горькому, которому удалось организовать в голодающем городе странную культурную институцию — Дом искусств. Здесь Белый и Гумилев, Чуковский и Шкловский, Эйхенбаум и Анненков — и многие другие — ведут какие-то курсы, сплетничают, получают свой паек — хлебом, картошкой, иногда селедкой. Выживают как могут: ненавидят и самого Горького, большевиков, войну, советскую власть — и пытаются верить в то, что за поворотом ждет какое-то большое избавление.

Именно в 1919 году в Петрограде происходит действие двух повестей, наделавших в свое время шуму в 1920-е годы, но не ставших частью большого литературного канона. Причины для этого были разные, но, в общем, до того как их переиздали на рубеже 1980–1990-х, знали о них очень немногие.

А сейчас, когда читаешь их друг за другом, тебя вдруг переполняет ощущение, что перед тобой встает в полный рост живая и страшная история родного города, которая таилась в граните и мраморе, пряталась за обоями в коммунальных квартирах, распылена была в воздухе старых петербургских парадных. Теперь собралась в нечто целое и различимое — и ты будто можешь пройти улицами давно не существующего города.

«Голод» Сергея Семенова — очень прямолинейное произведение. Написанное в форме дневника, написанного от первого лица, оно будит в памяти воспоминание о других дневниках — блокадных. Те же места, тот же воздух, да ситуация другая — и враг у ворот иной. Главная героиня «Голода» приезжает в Петроград, где живет ее отец и другие родные, чтобы устроиться на службу и помогать семье прокормиться.

Ее социальный статус не до конца понятен: отец — рабочий, но она вспоминает как училась в гимназии. При этом в деревне еще остается мать, которая с дочерью посылает в Петроград немного гостинцев — хлеб, соленые рыжики, пироги, картошка. Приехав в город она оказывается в мрачном и тягучем болоте голода.

Голод — это злые глаза отца, внимательно следящие за тем, кто сколько ест из положенной небольшой хлебной нормы. Голод — это обмороки на рабочем месте. Голод — это тайком от отца продавать вещи из дома, чтобы получить чуть больше мерзлой картошки. Голод — это постоянные попытки изобразить, что все нормально, когда ты разговариваешь с другими, такими же голодными людьми. Голод — это неприятная хлебная тюря, это постные лепешки, сделанные из остатков муки, это зависть к тому, что кто-то имеет на полфунта больше хлеба, чем ты. Голод — это люди с опухшими лицами, бредущие по Невскому проспекту и смотрящие на хлебные очереди.

В небольшом произведении Семенов показывает упадок одной семьи, которую уничтожает голод. Сюжет сворачивает в разные закоулки, дает лживую надежду, которая через несколько минут сменяется на тотальное отчаяние. Тихие слезы высыхают на щеках, потому что отцу вдруг выдали на заводе хлебную норму за несколько дней. А потом злоба, злоба, злоба — на отца, на жизнь, на весь белый свет.

Когда к городу подходят войска Юденича, по Петрограду начинают ползти слухи. Вот сейчас Петроград возьмут — и жизнь будет старая, хлеба всем хватит, а об овощах говорить не приходится. Главная героиня, у которой два брата мобилизованы в Красную армию, из духа противоречия спорит с коллегами на Почтамте и доказывает им, что Юденич город не возьмет. Те за спиной у нее шипят: «большевичка, большевичка».

Но Юденич и правда город не берет. Что не спасает семью героини от катастрофы и трагедии. От торжества голода.

«Голод и кипяток утром. Ссора за обедом в семье из-за пищи. Голод ночью. Мы голодали покорно. Голодные говорили с голодными о голод. Трудно смотреть, как ест кто-нибудь». Это не Семенов, а Шкловский. «Какие-то сны… О большевиках… Что их свалили… Кто? Новые, странные люди. Когда? Сорок седьмого февраля… Приготовление к могиле: глубина холода; глубина тьмы; глубина тишины». Это не Семенов, а Гиппиус.

За пределами квартирок и комнат, в которых живут раздавленные голодом люди, бурлит политическая жизнь. У нее есть несколько центров. Например, Смольный, где сидит правитель Петрограда и всего севера России, подконтрольного большевикам, Григорий Зиновьев. Его толстое белое тело находится в страшном диссонансе с голодающим городом, недруги постоянно обращают на это внимание. Он садится в автомобиль с двумя латышами-красноармейцами и несется по своим «советским» делам — мимо квартир, где люди заваривают морковный чай и лежат на кровати, надеясь, что завтра смогут получить хлеба.

Другой центр политической и общественной жизни — Гороховая, 2. Здесь — штаб-квартира Петроградской ЧК. Здесь допрашивают, расстреливают; отсюда исходят указы о новых обысках — например, вещевых. Или о новых расстрелах представителей буржуазии — в ответ на какие-нибудь военные успехи белых или акты террора против большевистских руководителей. Чекой после убийства Урицкого сначала руководит коммунист и эзотерик Глеб Бокий, затем латыш Петерс. В 1919 году положение большевиков еще страшно неустойчиво — и это особенно остро ощущается в Петрограде. Дело не только в том, что в городе не много «бывших», шпионов, недовольных рабочих, да и просто измученных голодных людей, готовых пойти за кем угодно, кто пообещает их досыта накормить. Но и сам ведь город Петра построен, в общем-то, на границе — и ему угрожают боевые действия со стороны двух соседних, только что образовавшихся государств — Эстонии и Финляндии.

В этом здании на Гороховой оказывается и героиня повести Тарасова-Родионова «Шоколад» — бывшая балерина Вальц. Ее прихватили на квартире вместе с какими-то другими подозреваемыми, она мучается в камере — ожидает расстрела, пыток, издевательств. Оказавшись перед лицом большого чекистского начальника Алексея Зудина, она исповедуется ему во всем — в торговле телом, в странных знакомствах, в очерствении души из-за голода и страха. И признается в одном желании — честно работать и зарабатывать свой кусочек самой. Зудин — старый большевик, опытный коммунист, но его сердце растоплено этой исповедью и он не только дарует Вальц жизнь, но и назначает ее одним из своих секретарей.

Повесть Тарасова-Родионова — удивительное и странное произведение, написанное как будто немного «под Белого». Фраза плывет и иногда превращается едва ли не в стихи, в какой-то зыбкий сон, что снится в Петербурге под утро. А потом резко прерывается далекими отзвуками выстрелов — к городу рвутся враги. Артиллерийские выстрелы доносятся откуда-то со стороны Кронштадта.

Тарасов-Родионов — старый большевик, который, очевидно, сильно приукрасил свою дореволюционную биографию, зато начал стремительно хвататься за все возможности, как только над Россией прогремели грозовые раскаты 1917 года. Он везде — опять же по его словам — и комендант Московского района столицы, и стреляет из броневика «Олег» по хулиганам, самолично захватывает Петропавловскую крепость… До 1921 года он постоянно занимает различные ответственные должности, по уровню вполне «генеральские» (в армии Тарасов-Родионов был подпоручиком, но стихия революции, как известно, не разбирает).

Впрочем, Бог с ним, с Тарасовым-Родионовым и его государственной карьерой. В 1921 году его вычищают из партии, потом снова возвращают (помогает заступничество Сталина — то есть Тарасов-Родионов уже тогда ему близкий человек), через несколько лет вычищают снова, но до конца влияния он не теряет. Повесть «Шоколад» будут переиздавать вплоть до 1930 года — и спорить о ней.

А о чем, собственно, спор? Дело в том, что после того как чекист Зудин спасает балерину Вальц, история только начинается. Вальц дарит жене пару шелковых чулок, детям по плитке шоколада, — и мы, как читатели, знаем, что шоколад в голодном городе она получила от своего любовника — английского шпиона. Вальц становится близка Зудину, она ему даже нравится — но жене он не изменяет. Вальц для него — какое-то милое существо, захотевшее встать на путь исправления, красивая побрякушка из прошлого. Изящная. Но побрякушка.

Сама Вальц оказывается, впрочем ушлой особой, не изжившей в себе буржуазных пережитков: узнав, что в ЧК уже четыре месяца сидит ее знакомый, сын бывшего золотопромышленника — и даже дело его давно уже прекращено, но не выпущен он сугубо из-за бардака, она решает, что это ее шанс. Она вымогает деньги у его родных, требуя за сутки предоставить ей 20 фунтов золота. Проходит какое-то время — и Зудина арестовывают; сперва он думает, что дело в происках врагов, но ему обрисовывают ситуацию — со взятками Вальц, с другими махинациями ему подчиненных чекистов. По городу ползут слухи о том, как в ЧК жрут шоколад сидя на мешках с золотом и рабочие готовы отвернуться от большевиков. А к городу подходит все тот же Юденич (по имени, впрочем, в повести неназываемой).

Рассудив в своем кругу (в него входит Дзержинский и товарищ Шустрый — пародия на Троцкого), большевики приходят к выводу, что хоть Зудин и не брал взяток, но честь партии запятнал. А все — из-за его ошибки, польстился на метафорический «шоколад» — былую роскошь в лице Вальц. И хотя все понимаю, что преступление вроде бы не самое тяжелое, все — включая главного героя — приходят к выводу, что правильно было бы Зудина расстрелять, чтобы поднять реноме партии вновь на высоту. Зудину приходит конец. Питерские рабочие поют «Интернационал».

И ты, как читатель, оказываешься в положении зрителя фильма «Догвилль», где коварный датский режиссер ведет тебя к морально неоднозначному финалу, с которым ты вынужден согласиться — когда весь Догвилль жестоко убивают, ты ликуешь. Ведь эти люди были такими злыми, жалкими, опасными — и получают по заслугам. Так и в конце «Шоколада» — ты отчетливо понимаешь, что если смотреть изнутри коммунистической логики, то расстрел Зудина — единственно правильное решение. Оно удовлетворяет всем — и, более того, является даже морально правильным. Как и до этого проведенные самим Зудиным массовые расстрелы «буржуазии» в ответ на белый террор — в этом его никто не обвиняет, кроме неприятного товарища Шустрого, который все печется о какой-то законности.

Один из снов, который снится Зудину под арестом — метафорическое описание Первой мировой, как войны между рабочими по указке своих хозяев. Русский же рабочий Зудин хозяина убивает, станок ломает — и зовет всех остальных рабочих последовать его примеру. Те же пугаются и решают пасть в ноги своим хозяевам, лишь бы русским путем не идти. Зудин в ужасе думает, что же делать ему там, в цеху, где мертвый хозяин и не работающий станок. Ответа он не находит; лишь одна мысль бьется в голове — виноват шоколад, виноват шоколад, виноват шоколад. Зудин просыпается — и идет навстречу своей участи.

Литературоведы Фельдман и Щербина приводят довольно убедительные аргументы в пользу того, что и первоначальная публикация «Шоколада», и последующие переиздания в СССР вплоть до 1930-х годов, были инструментом «сталинцев» в борьбе с Троцким и его сторонниками. Можно и в такое поверить, почему нет, в конце концов литература в те годы и была одной из форм и площадок политической борьбы. Но если бы «Шоколад» был интересен только как политический инструмент, то о нем не стоило бы говорить.

В этой же сравнительно небольшой повести мы на секунду можем заглянуть в воспаленное сознание человека 1919 года, который живет в голодающем городе, но живет заботами какими-то совершенно иными, нежели помирающие от истощения рабочие на Васильевском острове. Здесь бьется мысль о какой-то большой идее, льется кровь, происходит насилие, но выковывается новая государственно-революционная логика, которая мало заботится о частностях. Она оперирует большими цифрами, массами, толстыми статистическими справочниками. И она побеждает. Жестоко, но неумолимо.

Семенов будет потом полярником-челюскинцем, повоюет в Зимнюю войну и погибнет на Великой Отечественной. Тарасова-Родионова арестуют и расстреляют в 1938 году. Их произведения будут забыты — и только с годами страшные образы 1919 года найдут свой путь на поверхность.

Но они уже как музейные экспонаты — пугают из-за стекла.


Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

I

«Berlin, dein Tänzer ist der Tod» («Берлин, твой танцор — смерть»)

Ах, если бы только Берлин.

Сидя в своем бельгийском убежище Эренбург приводит в мир Учителя — Хулио Хуренито. Он — и в жизни, и в романе — пытается найти почву под ногами. И не находит. Учитель, вызванный им к жизни — циник, скептик, обманщик, шарлатан, настоящий трикстер. Хуренито одинаково спокоен в любых ситуациях, куда его заносит жизнь — ему ничего не стоит оказаться коммерсантом или комиссаром, военнопленным или военнообязанным. Он с одинаковой легкостью входит в Кремль и в кабак, едет в Африку или в Кременчуг. Нет ничего, что его сдерживало бы.

Потому что он живет во времена, когда все правила и сдержки разметало войной. Мнимая галантность войн, европейский концерт держав, правила дипломатического этикета — все это потонуло в болотах окопов, сгорело под Верденом и развеяно ветром, поднявшимся после крушения четырех европейских империй.

В облаке пыли, на обломках старого мира хочется найти опору. Необходим авторитетный взрослый, который мог бы посмотреть на все происходящее, окинуть строгим взглядом и сказать - что надо делать.

А найти его очень сложно. Опыт, который пришлось пережить поколению, которое позже окрестили “потерянным” был настолько непохож ни на что из того, что довелось в своей жизни увидеть родителям и старшим, что не появлялось предмета для обсуждения. Герой прибывает домой, в свою старую комнату, где читал Надсона или Жюля Верна, Чернышевского или Карла Мая - и не узнает ни ее, ни себя. Родители, постаревшие за годы войны, неловко пытаются похвалить геройство сына, прошедшего войну, но все это звучит фальшиво. Диалог с родителями невозможен, он сломан; отравлен тыловой и революционной пропагандой, предрассудками.

Страхом.

— Да, а вот недавно тут был Генрих Бредемайер, так он рассказывал такие ужасы про фронт, про все эти газы и прочее.

Это говорит моя мать. Она говорит: «все эти газы и прочее». Она не знает, о чем говорит, ей просто страшно за меня. Уж не рассказать ли ей, как мы однажды наткнулись на три вражеских окопа, где все солдаты застыли в своих позах, словно громом пораженные? На брустверах, в убежищах, везде, где их застала смерть, стояли и лежали люди с синими лицами, мертвецы.

— Ах, мама, мало ли что люди говорят, — отвечаю я, — Бредемайер сам не знает, что плетет. Ты же видишь, я цел и даже поправился.

Нет взрослых и знающих: их слова превратились в пепел. Нет больше старых правил и иерархий. Национальные правительства ощетинились визами и прочими бумажками, которые затрудняют перемещение между соседними странами. Жизнь, еще недавно преподносившаяся как величайшая ценность, ничего не стоит — особенно в глазах у тех, кто на фронте каждый день встречался со смертью.

Я был рожден, когда упрямым рогом
Вражда вспорола тело мирных лет,
Когда убийства бешеный стилет
Змеею проблистал по всем дорогам.

Это написал Елпидифор Титов, будущий советский археолог, проведший Гражданскую войну в окрестностях Байкала. Но под словами подписались бы многие из тех, кому довелось пережить страшное время, начавшееся в 1914 году.

Это люди, у которых перед глазами постоянно появлялись мертвые товарищи — они с осуждением смотрели на них, перебирая, в позеленевших от гниения руках, четки. Отравленные газами — и вместе с ядом впитавшие презрение к любым словам, которые произносятся с высоких трибун. Похоронившие своих товарищей в разрыхленной артиллерийскими снарядами земле. Инвалиды, потерявшие руки и ноги, зрение и слух, но научившиеся и слышать, и видеть острее многих. Кокаинисты. Морфинисты. Алкоголики. Завсегдатаи танц-холлов. Циники.  Романтики с разбитым сердцем. Туберкулезники, выхаркивающие свои легкие.

Эренбург принадлежит к этому поколению. Сам он не воевал в Первую мировую, но важно ли это? Она разбила привычный ему мир на осколки, рассыпала их по всему миру так, что не соберешь. Люди, которые пережили такое, часто мечтали о том, чтобы доломать и все остальное, что осталось — все эти отблески «старой Европы», с буржуазией и «их Величествами». И, как мы знаем, многие из них в этом преуспели. Но не дошли до конца.

Рефлексируя об этой катастрофе, он переносит на бумагу своего самого яркого персонажа — Хулио Хуренито.

И одним из первых вызывает к жизни новый типаж героя.

II

В «Людях, годах, жизни» Эренбург, вспоминая о написании Хуренито — и о том фуроре, который произвела книга сперва в России, а потом и в Европе, немного рисуется:

«Я знал, что „Хулио Хуренито“ должен вызвать гнев блюстителей порядка: „Какой консул положит теперь на мой паспорт визу? Какая мать семейства пустит меня на порог своего дома, где живут честные юноши и чистые девушки?“ Меня не удивило, что белые эмигранты встретили мой роман с возмущением. Но огонь был перекрестным:„напостовцы“ называли „Хуренито“ не иначе как „клеветой на революцию“. Почти в каждом номере их журнала к моему имени добавлялось „клеветник“».

Здесь он, конечно, преувеличивает. Закончив писать свой роман и отправив его в печать, Эренбург отправляется в Берлин — в тот момент эпицентр европейской, а может и мировой рефлексии об авантюризме.

О, эта столица, навеки запечатленная в «Симфонии большого города». Суетливая, — через все тексты Эренбурга о Берлине проходит его сравнение с огромным вокзалом, где никто не знает, когда отправляется их поезд. Иллюзорная — «На фасадах домов по-прежнему каменели большегрудые валькирии. Лифты работали; но в квартирах было холодно и голодно». Город, который двигался куда-то к счастью, но по пути сбился с пути и упал в кювет; таких в Европе тогда было несколько — Вена, Будапешт, Петроград. Столицы проигравших и растворившихся в прошлом империй, сами стали похожи на города-призраки.

Но Берлин был из них самым живым — может быть потому что в него, в отличие от других мест, хлынула новая кровь и новые люди. Здесь одно из тех мест, где можно замерить пульс у эпохи.

Берлинцы, — новые и старые, — ходили в кино, растворяясь в темноте кинозала. И смотрели очень реальные сны.

На экране появляется сосредоточенное мужское лицо, выбирающее новый образ, в котором надо предстать перед публикой. Это доктор Мабузе, герой романа Норберта Жака, перенесенный на экран Фрицем Лангом в 1922 году. Мабузе — опасный авантюрист, гипнотизер, обманщик и игрок. Ему плевать на человеческие жизни, он наживает деньги то обрушивая биржу, то гипнотизируя богачей и раздевая их догола в игре за карточным столом. Он плетет интриги как паук паутину, сам же он при этом так и остается загадкой. Дух времени, который к следующей картине Ланга о нем и вовсе приобретает отчетливые черты политического авантюриста, самозванца и мошенника.

«Когда в Берлине разразилась революция „спартаковцев“, я как раз ставил свой первый фильм. Я возвращался со студии в первый день съемок, и мой автомобиль то и дело останавливали вооруженные революционеры, но никакая революция не смогла бы помешать мне поставить мой первый фильм».

Это Ланг вспоминает берлинскую атмосферу в годы, когда начиналась его кинокарьера. Но мог быть и Эренбург, едущий в редакцию с новым рассказом.

На киноэкранах раздувался новый герой — близкий родственник Хулио Хуренито. В 1920 году в кинотеатры вырвался доктор Калигари, подчинивший своей воле человека, превратив его в сомнамбулу и заставляющий пробуждаться лишь по приказу (прозрачный намек на германскую политическую систему и Первую мировую).

Но не только два этих мошенника, хохштаплера, гипнотизера символизируют время. Их была уйма. Они были постоянной темой, к которой авторы и публика возвращались вновь и вновь.

В «Шпионах» все того же Ланга респектабельный банкир оказывается организатором террористической сети — он раздает приказы на убийства, крадет секретные документы и обманывает тех, кто ему верит. В «Ящике Пандоры» у Пабста сексуальная женщина становится катализатором катастроф — сталкивая мужчин вокруг себя, манипулируя ими — и страдая от них же. В «Багдадском воре» герой-трикстер приобретает романтические черты — он не злодей, а добрый парень, выкручивающийся в сложных обстоятельствах. В романе Артура Бернеда «Бельфегор» в Лувр ночью вламывается некий фантом, призрак — и стремится разрушить статую бога Бельфегора. В «Маге» Рекса Ингрэма злой волшебник пытается заполучить девичью кровь — она ему нужна, чтобы оживить прекрасную статую.

Об отношениях Эренбурга и кинематографа мы порассуждаем в другой главе; пока только отметим, что сам он все фильмы того сорта, что я перечисляю абзацем выше, не любил. Загипнотизировать Эренбурга доктору Калигари не удалось; он остался поклонником режиссеров-гуманистов, режиссеров-эстетов — вроде Чаплина или Рене Клера с Гриффитом. А Пикассо всегда был ближе и понятнее, чем Отто Дикс — и вовсе не потому что с Пикассо они вместе пили кальвадос в Париже еще в 1913 году. Экспрессионисты были для него, вероятно, слишком физиологическими, нутряными и кровавыми. От их фильмов пахло кровью, еще не остывшей в полях Вердена — неуверенность и страх объединяла зрителей, кинематографистов и экранных героев.

Впрочем, какая разница, что Эренбургу не нравилось в экспрессионизме? И он, и многие авторы сразу же увидели — ну или почувствовали кожей, — куда дует ветер.

Мир рухнувших правил требовал нового героя — и им оказался обманщик, профессиональный плут и нигилист, отрицающий любые социальные конвенции. Он должен поплевывать на приличия. Уметь видеть дальше — и понимать на какие подлости еще способно человечество. Он, как гаммельнский крысолов, должен суметь увлечь за собой человечество, внушить ему ложную надежду. У него за душой нет ни гроша — как у Остапа Бендера. Он сам, кажется, Сатана — как Воланд. Он провокатор — как Хуренито.

Мистик. Профессиональный надуватель щек. Самозванец. Злой дух. Зародыш диктатора.

Еще немного – и он научится управлять не кабаком и биржей, а толпой.

Скоро его рука нависнет над картой Европы.

III

В 1918 году дадаист Вальтер Зернер опубликовал свой манифест «Последнее раскрепощение. Пособие для самозванцев и тех, кто желает ими стать». В этом тексте, построенном как набор афоризмов разной степени абсурдности, дано четкое описание грядущей эпохи. Каждый абзац кажется пощечиной — если не общественному вкусу, то умиротворенному человеку, ищущему покоя и возвращения к нормальности.

Земля — не храм, а шар грязи, на котором торгуют шёлковыми чулками и высоко ценят Гогена, сообщает Зернер. И нечего возбуждаться от революции и от того, что она якобы несет свободу — «каждая революция была тоскующей вспышкой бунта по более любимому кулаку». Были только бунтовщики.

Впрочем, весь этот провокационный разгон нужен Зернеру для того, чтобы сообщить свою главную мысль. Он говорит, что главный герой наступающего века — манипулятор. В истерическом обществе всем хочется, чтобы кто-то объяснил как жить — но ни церкви, ни властям верить невозможно. Появляется желание обратиться к психологам, к графологам, к прочим исследователям, которые обещают прочитать человека как книгу. Всем им Зернер отказывает в этой способности понять человека до конца — ему кажется, что они лишь торгуют фальсификатом, подобием знания. Знаки, которые можно прочитать, слишком расплывчаты и многозначны, чтобы подвергнуться однозначной интерпретации.

Но если знаки ненадёжны, а люди всё равно хотят в них верить — то мир становится идеальным полем для манипулятора. Ему нужно быть убедительным. Достаточно знать, какие фразы и жесты выглядят убедительно, и как подать их так, чтобы их приняли за истину. В таком мире выигрывает не тот, кто понимает человека, а тот, кто умеет заставить другого поверить, что он понят.

И это, пожалуй, главное зернеровское «раскрепощение»: освобождение от доверия — к словам, к знакам, к любым расшифровкам.

Разоблачив мир как мистификацию, Зернер делает следующий шаг — предлагает правила существования в такой реальности; буквально дает комичные советы тем, кто хочет преуспеть в новом мире.

Держи лицо, выгляди внушительно, знай цену унижению и умей унижаться по мере надобности. Бери деньги за всё, что можешь монетизировать; пиши только открытки — коротко, не оставляя следов; блистай свежим бельём — как будто тебе всегда есть куда спешить и к кому вернуться. Профессиональный манипулятор должен вызывать доверие и выглядеть человеком, который всегда знает, что ждет впереди.

И Зернер дает свой главный совет плуту и самозванцу: не задавай ни одного вопроса и не давай ни одного ответа.

Вопрос — это слабость, потому что он выдаёт зависимость: ты будто нуждаешься в чужой информации, в чужом подтверждении. Ответ — тоже слабость, потому что он фиксирует тебя: ты становишься заложником сказанного, подписываешься под смыслом, даёшь себя ухватить. Манипулятор живёт иначе: он входит в разговор намереваясь перехватить инициативу.

Здесь манифест окончательно перестаёт быть шуткой. Потому что он описывает новую норму эпохи: когда доверие разрушено, диалог превращается в постоянную пропаганду внушение. Человек, который не задаёт вопросов и не даёт ответов, становится непроницаемым для критики. Его невозможно припереть фактами, потому что он никогда не дает врагам фактов. Зато он умело создает впечатление. Он не доказывает, он демонстрирует уверенность. Он не раскрывается, он заставляет тебя раскрыться. И чем сильнее ты объясняешься — тем быстрее проигрываешь.

Пока Зернер кривляется, он, сам того не желая, рассказывает чистую правду: жизнь не выносит пустоты. Разрушив старые правила, она немедленно начинает искать новые. Людям хочется, чтобы их снова «прочитали», «объяснили», «успокоили».

И вот здесь на сцену выходит Хуренито.

Хуренито — это оживший зернеровский кодекс плута. Манипулятор, который притворяется циником — но на деле заменяет отсутствующего взрослого. Он не предлагает утешения, он жаждет разрушения. И именно поэтому он так опасен: у него нет идеологии, нет «больших слов», нет клятв — а значит, его невозможно разоблачить как лжеца. Он всегда скажет: я ничего не обещал. Он просто показал, как устроен мир.

Так начинается новое время: время, в котором самый убедительный человек — не тот, кто прав, а тот, кто всегда выглядит так, будто прав. Шарлатан в 1920-е годы выходит на большую аудиторию.

И скоро он научится гипнотизировать не одного изломанного интеллигента, а весь мир.

Вихрь, бей по Лире,
Лира, волком вой,
Хаос все шире, шире...
Господи! Упокой.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Курс неизвестен

Даже капитан корабля не знает, куда лежит его путь.

Под рождество 1919 года судно покинуло порт Нью-Йорка и вышло в Атлантику. Но куда? Об этом узнают только через сутки, когда вскроют специальный конверт и прочитают: немецкий порт Киль. Там старое судно подлатают, а, кроме того, на борт взойдет немецкий лоцман, который поможет дойти до финальной точки путешествия, проложив курс через заминированные воды Северного и Балтийского морей.

Корабль полон русских и евреев. Или тех, кого можно заподозрить в принадлежности к двум этим нациям. Кого-то схватили в Нью-Йорке в начале ноября в годовщину октябрьской революции; к кому-то пришли адресно — как к анархистам Эмме Гольдман и Александру Беркману. Американское государство, на фоне первой «красной тревоги» решило впервые прибегнуть к механизму массовой высылки из страны неугодных и «подозрительных лиц». Этот первый опыт тогда продлится недолго, но американское государство потом еще не раз повторит его.

Дышащее на ладан судно «Бьюфорд» (названное в честь героя Геттисбергского сражения), превращено в плавучую тюрьму: у сырых кают стоят часовые, выпуская на час женщин на палубу подышать; мужчинам не положено и этого.

Вдруг судно пустеет. Кажется кто-то грубо перемотал пленку вперед. И теперь по нему носятся два человека: молодой человек с красивым, несколько лошадиным лицом, и девушка в белом платье. Они переходят с палубы на палубу, слышат друг друга, но никак не могут найти. Он — наверху, она внизу. А теперь наоборот. И вновь. Нет часовых, нет капитана, нет команды. Только эти двое молодых людей.

Какой-то морок.

Вот же часовые и капитан. Вот судно, которое уносит вдаль 249 изгоняемых из американского умышленного парадиза человек навстречу адскому пламени Советской России. Впрочем, это как посмотреть: среди высылаемых немало тех, кто верят, что это судьба им подарила им счастливый билет из американского инферно в советское рабоче-крестьянское Эльдорадо.

И снова пленка перескакивает и мы видим как на вновь опустевшем судне идет бой. По якорной цепи на корабль залезают карикатурно выглядящие туземцы, вооруженные копьями и палками, а молодой человек и девушка (они все-таки нашли друг друга) дают им бой.

Нет, тут точно что-то перепуталось. Вот же, смотрите: судно с политическими изгнанниками пристало в итоге к финляндскому берегу и ссыльные сходят на сушу. Их сажают в автомобили и отправляют к советско-финской границе. На берегу скованной льдами реки Сестры проходят небольшие переговоры между финнами и русскими. Исход — положительный. Изгнанников встречает в Белоострове советская делегация с бывшим русским американцем Сергеем Зориным (Александром Гомбаргом); теперь он секретарь Петроградского горкома большевиков.

По темному, холодному Петрограду едут машины в Таврический дворец. Снова делегация, встреча, красные флаги — и речи. А затем снова в автомобиль — наиболее ценных и важных ссыльных везут в гостиницу «Астория». То есть, простите, опять перепуталось все — в Первый дом Петроградского совета. Там, помимо тепла и света, их ждет встреча с еще одним бывшим российским эмигрантом в Америке, а ныне большевиком — Биллом Шатовым (или Владимиром Клигерманом); уже скоро он унесется в Сибирь руководить водным транспортом.

Нет, в этом мире решительно все перепуталось. Из окна бывшей «Астории» смотрит на Исаакиевский собор анархистка Эмма Гольдман, высланная на «Бьюфорде» в Советскую Россию. Она грезит скорой встречей с «русским рабочим — современным Самсоном, который взмахом своей могущественной руки обрушил опоры распадающегося общества». Американский корабль «Бьюфорд» движется обратно в Нью-Йорк; через четыре года, когда судно придет в окончательную негодность и будет списано, его купит кинопродюсер Джозеф Шенк (он же — Иосиф Шенкер родом из Рыбинска) для нового фильма Бастера Китона. Закипит работа: по палубам «Бьюфорда» будет носиться сам Бастер и актриса Кэтрин Макгуайр. Снимается фильм «Навигатор» — он станет первым большим успехом Китона; сам он будет считать его своей лучшей картиной. По тем палубам, где дежурили американские часовые, беззаботно бежит навстречу кинокамере Китон — и мы смеемся. Так и было задумано.

Смех, как и пролетарская утопия, оказывается частью одного и того же сломанного мира.

Странное время, година перепутанных вывесок, имен и стран. Из-под серпа и молота выглядывает двуглавый орел. Прошлое взорвано Первой мировой, изуродовано газовыми атаками и массовыми артиллерийским обстрелами. Под слезливый мотив романса «Стаканчики граненые» пьют водку в Берлине, Белграде и Париже. Вчерашний американский нищий командует строительством коммунизма на границе Сибири и Туркестана. Польская армия входит в Киев. «Жуют траву стада камней», хохочут «демоны зла» и налившаяся кровью Луна светит этому странному миру. Сегодня корабль стал плавучей тюрьмой, завтра будет площадкой для съемок слэпстик комедий, а послезавтра - утонет.

Никто не знает, где завтра пристанет этот корабль.

Многим хочется оплакивать старый мир, который был еще совсем недавно — и вот уже кажется лишь далеким воспоминанием, смутным и едва уловимым.

Разлука, ты разлука, чужая да сторона,
С тех пор, когда граненые упали да со стола.
Мне на полу стаканчиков разбитых да не собрать
И некому тоски своей и горя рассказать.

Где вы теперь?

Один из тех, кто долго плакал по ушедшему миру — Илья Эренбург. Четыре года его носило всеми ветрами по России, куда он вернулся после десяти лет эмиграции. Как перекати-поле — или как вечный жид — он нигде не находит покоя. Сперва постепенно движется на юг (Петроград-Москва-Киев-Тбилиси), затем обратно — с Кавказа перебирается в Москву, ненадолго оказывается в камере ЧК, откуда его вытаскивает старый товарищ юности Бухарин.

Все это время внутри Эренбурга зреет роман о том мире, что родился после 1914 года. Ему кажется, что сейчас российский период для него окончен — и надо уехать писать в Париж свою книгу о войне и революции. С выездом из России ему помогает все тот же Бухарин — и в марте 1921 года Эренбург уже в Риге, сидит и ждет визы. Консул кисло смотрит на советский паспорт.

Боролись с ветром, ослабли,
Пали, над нами поет непогода.
Ныне выходит наш страшный корабль
В незнакомые черные воды.

Сама история создания романа «Удивительные приключения Хулио Хуренито» отдает какой-то литературной выдумкой. Посудите сами: поэт, в юности примыкавший к большевикам, но с ними разошедшийся, не принимает Октябрьской революции, едко посмеивается над Лениным в своем фельетоне, пишет «Молитву о России», да и вообще так ярко не соглашается с воцарением в России большевизма, что в вышедшей в эмиграции повести Моиза Эйзлера с патетическим названием «Распятая Россия» (какая пошлость) строками Эренбурга начинается повествование о судьбах страны:

Детям скажете: «Мы жили до и после,
Ее на месте лобном
Еще живой мы видали».
Скажете: «Осенью
Тысяча девятьсот семнадцатого года
Мы ее распяли».

И вот этот поэт, поболтавшись в Киеве, поголодав в Крыму и сделавший ноги в Тифлис, вдруг пристает к большевистскому берегу обратно — едет в Москву, и начинает жить при военном коммунизме. Работает у клоуна Владимира Дурова — и помогает обучать зайцев играть роли в патриотической постановке, где главные роли играли животные. Дуров присылал за Эренбургом повозку, запряженную верблюдом — и по заснеженной Москве поэт медленно плывет на встречу дрессированным зайцам. Они лихо стреляют из пушки, а потом едят морковку, которую им подносят худые дети, пришедшие посмотреть на номер «Зайцы всех стран соединяйтесь», придуманный Дуровым вместе с Эренбургом.

И тут резкий разворот — Эренбург решает писать роман. Делать это нужно непременно в Париже, где можно зайти в кафе, крикнуть официанту «Кофе, перо и бумагу», сладко затянуться сигаретой или папиросой — и начать творить. Ну что же, очень хорошо; но как такой план реализовать, сидя в Москве в начале 1921 года? Кому-то другому, может быть, это и не удалось, но для Эренбурга оказалось легко — и вот, получив поддержку все того же Бухарина, он получает советский паспорт и разрешение на выезд; в марте 1921 года он пересекает российскую границу вместе с женой.

Чудо? В некотором роде. Нельзя сказать, что совсем уникальное; в том же году, чуть после Эренбурга, из России уезжают поэт Ходасевич с Ниной Берберовой. У них тоже советские паспорта — под номерами 16 и 17; Берберова задумчиво пишет в мемуарах: интересно, кто получил паспорт номер 1 — не Эренбург ли? Доходы тоже преимущественно российские — от изданий, переводов, прочей литературной работы… Все это закончится — и довольно быстро, — но пока что НЭП давал людям странные возможности.

Такое случалось. Но не так часто, чтобы не обратить внимания на удивительные обстоятельства создания странного романа о путешествии Хулио Хуренито.

Эренбурга несло дальше — визовые вопросы разрешились, поэт оказался в любимом Париже. Вот и перо, и кофе, и бумага. Но у Господа другие планы — по доносу русских эмигрантов Эренбурга задерживает французская полиция и высылает из страны. Причем сам сюжет депортации тут же превращается в какую-то комедию Бастера Китона: его отправляют в Бельгию, визы которой у Эренбурга нет, а французскую визу ему аннулируют. Полицейские смеются — бельгийцы вышлют Эренбурга без визы обратно во Франции, оттуда его опять перекинут, — как мешок картошки или как футбольный мяч — через бельгийскую границу. Выкрутился Эренбург изобретательно:

Поезд уходил поздно вечером. На вокзале один из шпиков сказал, что купит для нас билеты:«Конечно, в третьем классе?.." Мы приехали в третьем классе, но тон шпика меня рассердил, и я ответил: «Конечно, в первом…» Пожалуй, это нас и выручило.

В купе были трое: Люба, я и шпик, который вышел на французской границе. Я посоветовал Любе лечь и прикинуться спящей. Вошел бельгийский жандарм; я ему жестом показал на Любу- не нужно ее будить. Бельгиец добродушно кивнул головой: к пассажирам первого класса полицейские относятся с уважением. Я показал полуистлевший лист — паспорт 1917 года. Тщетно жандарм искал бельгийскую визу. Сложив осторожно лист, он шепнул: «У вас чересчур старый паспорт, нужно его обменять». Я тоже шепотом ответил: «Вы правы, я собираюсь это сделать в Брюсселе…»

Футбольный матч не состоялся — мы спокойно поехали дальше.

Нашлись связи и в Бельгии — жена старого знакомого вышла замуж за бельгийского поэта Элленса. Страна — маленькая, поэт — известный. Удалось получить нужные документы — и вот летом 1921 года судьба, Бог и удача привели Эренбурга в небольшой бельгийский городок Ла Панн.

На берегу Северного моря, на пляже во Фландрии, свои первые шаги в мир сделал великий мексиканский Учитель, Провокатор, Наставник.

Имя ему — Хулио Хуренито.

Дневник писателя о конце света

Ла Панн — место спокойствия и спасения. На его песчаном берегу началось правление первого бельгийского короля: переплыв Кале, здесь высадился Леопольд, герцог Саксен-Кобургский, русский генерал и дядя королевы Виктории. Сюда же, во время Первой мировой, перебрался бельгийский король Альберт со своей супругой Елизаветой Баварской. Пал Брюссель, но не пал Ла Панн.

Хорошее место для того, чтобы перевести дух и начать что-то новое.

Эренбург расскажет, что написал «Хуренито» очень быстро, едва ли не за месяц — как будто рукой его кто-то водил; Провидение, Господь, судьба. Это правда, но не вся, конечно — за каждой страницей, за каждой мыслью виден переплавленный опыт мрачных лет. Здесь вновь появляются образы, поразившие Эренбурга во время войны. О некоторых из них я уже писал в других частях нашего рассказа — грузовики, которые тянулись под Аррасом увозя раненых с фронта и тут же подвозя новых солдат; задумчивые сенегальцы, скучающие по родине и недоумевающие о целях своего пребывания на этой войне; раздутые от собственной важности международные ревнители мира, занимающиеся контрабандой сыра в Германию и следящие за тем, чтобы солдаты убивали друг друга по правилам, обозначенным в Женевской конвенции. Словом, видно, что книга эта создавалась в голове Эренбурга на протяжении многих лет; живое воображение поэта впитало в себя и шок военных лет, и революционный адреналин, и ужасы гражданской войны, голода и смертей.

Но «Хуренито» — это не дневник смутного времени; или, по крайней мере, не только он. Иначе о нем не стоило бы и говорить. Эта странная книга (как сам, несколько неуверенно сперва описывал ее Эренбург — «нечто вроде романа») — результат глубокой рефлексии того перелома, который ее автор пережил вместе с десятками миллионов людей в начале XX века.

Как пророк Даниил, сумевший истолковать значение слов «мене, мене, текел, упарсин» на валтасаровом пиру, Эренбург попробовал расшифровать письмена и символы новой эпохи — и дать читателю ключ к пониманию времени.

Это роман с очень барочным, вычурным названием — ну кто еще готов на обложке книги начертать «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников: мосье Дэле, Карла Шмидта, мистера Куля, Алексея Тишина, Эрколе Бамбучи, Ильи Эренбурга и негра Айши, в дни Мира, войны и революции, в Париже, в Мексике, в Риме, в Сенегале, в Кинешме, в Москве и в других местах, а также различные суждения учителя о трубках, о смерти, о любви, о свободе, об игре в шахматы, о еврейском племени, о конструкции и о многом ином»? Только люди XVIII века, ценившие такие излишества. Неизбежно наводит на мысли то ли о «Кандиде» Вольтера (с которым книга сходна и строение сюжета; сам Эренбург признавался, что прочитал книгу Вольтера только после написания «Хуренито»), то ли о «Симплициссимусе» Гриммельсгаузена, то ли о романах Теккерея — словом, здесь явно чувствуется аромат давно ушедшего времени, о котором мы только читали в книгах.

Но с первых же страниц Эренбург бросает читателя в современность. Главный герой книги — Илья Эренбург, открыто названный по имени и наделенный автором многими своими личными воспоминаниями, желаниями и чувствами. 26 марта 1913 года он изнывает от тоски в парижской «Ротонде», где сидит, склонившись над рюмкой и мечтает о чем-то неизъяснимом. В этот момент в богемное кафе входит господин в котелке и сером пальто. Эренбург сразу решает, что этот незнакомец — черт; тот просит пива — и оно моментально появляется на его столе. Эренбург тут же ему предлагает свою душу, но черт флегматично отвечает, что он не Сатана и не ангел, что их и вовсе нет — и ничего нет. Эренбург становится учеником этого человека — мексиканца Хулио Хуренито, — и следует за ним по всему миру.

Хуренито подбирает себе разных учеников: то сходясь, то расходясь, все эти люди открывают для себя новый мир, рождающийся в огне Первой мировой, оказываются то в Сенегале, то в немецком плену, то в революционном Петрограде. Эренбург становится этаким евангелистом при Хуренито, пытаясь понять, что же скрывается за его странными суждениями и взглядом на мир — и продолжает это делать и после его смерти; тот гибнет в возрасте 33 лет, заранее зная, как и где ему суждено умереть.

Роман о Хуренито нужен Эренбургу не для того, чтобы рассказать историю странного мексиканца и его учеников. Это форма, оболочка, почти маска. На самом деле он пишет книгу о власти, насилии и ответственности в мире, где больше не работают прежние объяснения. Хуренито — не философ и не пророк в привычном смысле. Он — диагност. Человек, который смотрит на эпоху без утешительных очков и потому видит не идеи, а механизмы. Не лозунги, а то, что стоит за ними. Не цели, а инструменты.

Хуренито исходит из простой мысли: мир не держится ни на Боге, ни на морали, ни на истине, ни даже на человеке как высшей ценности. Он держится на устройстве власти. На палке. И эта палка остаётся палкой в любых руках — монархических, демократических, революционных. Меняются слова, меняются флаги, меняются оправдания, но сама логика принуждения остаётся неизменной. Поэтому для Хуренито не так важно, кто сегодня управляет и во имя чего; важно, что любая власть рано или поздно построит тюрьмы, лагеря, займется насилием и будеть пить человеческую кровушку — и украшать это насилие словами о свободе, культуре, народе, будущем.

В общем Хуренито говорит не о современности, а о той, что только начинается. О двадцатом веке как веке организованного, рационального, лишённого экстаза насилия. Насилия без ненависти и без пафоса, насилия «по необходимости», «ради пользы», «во имя тысяч». Он первым проговаривает то, что позже станет нормой: что можно убивать миллионами не из жестокости, а из сугубо рационального расчёта (он описывает как скоро в Европе начнется организованный геноцид «еврейского племени» — и, конечно, после геноцидов Первой мировой такое предсказание не казалось чем-то невозможным); не из злобы, а из заботы о будущем; не нарушая логики, а следуя ей. И потому его скепсис — не поза и не цинизм, а попытка лишить власть последнего утешения: красивых слов.

Хуренито не предлагает выхода и не обещает спасения. Он говорит, что человечество идёт не в рай, а в чёрное чистилище, где палка впервые станет видна всем без фиалок, без икон, без искусства и без романтических иллюзий. И только тогда, когда все оправдания и люди настрадаются от палки, появится шанс понять, что проблема не в том, кто держит власть, а в самой форме власти. Но до этого понимания придется пройти долгий и страшный путь.

Эренбург выводит последние слова в своем романе. И дает нам немного послушать звуков из того мира, к которому скоро приплывет безумный корабль человечества:

Гип-гип ура! вив! живио! гох! эввива! банзай!

Трах-тарарах!

Не целуй ручку злодею

«Хуренито» возникает не среди взрывов и митингов, а на спокойном бельгийском берегу. Словно попал сюда по ошибке, контрабандой. И сразу становится для Эренбурга не просто литературным дебютом, а пропуском в вечность.

И не потому, что это безупречно сделанная книга. Напротив: стиль у неё неровный, аллюзии иногда слишком прямолинейно, персонажи не столько живые люди, сколько вырезанные из картона фигуры. Но всё это неважно. Главное — здесь происходит редкое: эпоха оказывается названа. Странный, опасный зверь пойман за загривок, развернут мордой к свету и наречен. После этого сделать вид, что его нет, уже невозможно.

У Эренбурга был талант именно такого типа: давать имена эпохам. «Хуренито» и есть его попытка поставить штамп на только что открытом ящике века. Ирония там хлещет во все стороны, выполняя функцию кислоты: она снимает позолоту, разъедает сомнительные оправдания, растворяет красивые фразы, пока не останется один голый механизм. Хуренито плюется желчью во всех, потому что у него одна простая задача: показать, что разницы между вывесками меньше, чем кажется тем, кто привык их читать. Социалисты и монархисты, фашисты и коммунисты, богатые и бедные, русские и иностранцы, жертвы и палачи, те, кто молится на «русскую идею», и те, кто мечтает разобрать Россию по косточкам и раздать на сувениры всему миру, все они суть одно. И всем им в определенный момент предлагается произнести одно и то же слово, чтобы корабль шёл ровно, чтобы машина работала, чтобы не было лишних вопросов.

До Эренбурга многие пытались услышать, как меняется воздух. Поэты, как всегда, были первыми: они задыхались раньше других. Уже были механические люди Чапека, стеклянные миры Замятина, буффонада Маяковского, уже брёл по миру Швейк, этот великий партизан реальности, который выживает, притворяясь идиотом, Но «Хуренито» идёт дальше. Он не просто фиксирует симптомы, он описывает направление. Показывает не отдельные язвы, а вектор движения. И потому так неправы, кто называют эту книгу лишь изящным плутовским романом. И те, кто видят в Хуренито лишь предвозвестника Воланда (или Остапа Бендера) тоже упрощают реальность — понятно, что и Эренбург, и Булгаков, и Ильф с Петровым подхватывают мысль Достоевского, описанную им в кошмаре Ивана Карамазова.

Все это слишком удобно. Плутовство здесь — всего лишь средство передвижения. А груз романа куда тяжелее. Это знание о том, что наступает век особого рода: век аккуратного, расчётливого, рационального уничтожения, которое будет подаваться как необходимость и прогресс.

Отсюда и очереди за романом в Москве и Петрограде. Люди чувствовали, что здесь произнесено слово о новой эпохе. И слово это было не «свобода», не «народ», не «будущее», не «счастье», а совсем другое, упрямое, неблагодарное слово, которое плохо ложится на лозунги и портит любой плакат.

Слово это было «Нет».

В одном из ключевых эпизодов романа Хуренито задает своим ученикам такой вопрос — если бы можно было оставить только одно слово «да» или «нет», то какое бы вы оставили. И все, кроме Эренбурга говорят «да», а он говорит «Нет».

Сцена с выбором между «да» и «нет» выглядит почти анекдотом, салонной забавой, но в ней сосредоточена вся суть грядущего века. Все выбирают «да» — не потому, что они злы, а потому, что «да» удобно. Оно смягчает, обволакивает, позволяет остаться приличным человеком, встроенным, полезным. «Да» легко произносится вместо ответа, вместо мысли, вместо сомнения. Оно прекрасно сочетается с порядком, с благими намерениями, с красивыми словами.

«Нет» же произносит тот, кто уже понял, что эпоха будет требовать именно согласия — не эпизодического, а постоянного. Согласия как формы существования. Согласия как условия пребывания на борту корабля. Все режимы грядущего будут требовать этого «да» — и чем страшнее будут решения, тем убедительнее будут аргументы. «Нет» становится единственной формой внутренней моральной навигации.

«Нет» — это символ веры человека, который не может и не хочет растворяться в общем хоре. О том, кто слишком хорошо слышит лязгание металла в благих речах. Ему остаётся либо вырастить броню, либо научиться жить как партизан — быть готовым ко всему и всегда.

Судно, которое то становится тюрьмой, то декорацией для комедии, то случайной сценой мировой истории, оказывается идеальной моделью века. Можно поднять новые флаги, сменить капитанов, пассажиров перевести с палубы в трюм. Но от всех требуется лишь одно — не мешать ходу, вовремя кивать, вовремя говорить «да».

И «Хуренито» — это книга о том, как в таком плавании сохранить хотя бы достоинство — отказываясь произнести то самое слово, которое делает любое движение окончательным.

И направить свой корабль к другому берегу.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Идеальная в вашем представлении обстановка для чтения?

Веранда на даче ранней осенью, когда еще тепло, но уже не жарко, пахнет черемухой и утренним кофе. Делать решительно нечего, и можно забраться с ногами в кресло, схватить с полки книжку, которую ты даже не думал читать, и пропасть в ней.

Книга, о которой вы жалеете, что не вы её написали?

У меня давно зреет один сюжет. Вот, пожалуй, я сильно жалею, что так и не облекла его в слова. Прочие книги без сожаления оставлю их авторам.

Последнее чтение, которое привело вас в восторг?

Меня вообще несложно порадовать. Я слишком часто восторгаюсь, даже если особо нечем. Но недавно в мою жизнь пришла очень особенная книга — «Я исповедуюсь» Жауме Кабре. Про нее хочется выдать что-то дурацкое в духе вкладышей Love is: восторг – это когда форма рассказывает историю лучше её содержания. Для меня это идеальный роман о человеческой памяти во всех её проявлениях, где текст и стиль двигаются в такт с сюжетом, расширяя его.

Последнее чтение, которое заставило вас плакать?

Хотелось бы вспомнить какую-нибудь слезоточивую историю, но, увы, я в этом плане девочка-девочка и лью слёзы над каждой второй книгой. Полагаю, что последняя прочитанная книга и заставила меня всплакнуть. Это была «Незнакомка с Уайлдфелл-холла» Энн Бронте.

Ваши любимые литературные персонажи?

Вообще я люблю противоречивых персонажей, эдаких хамелеонов или тех, кто претендует на эту роль, по крайней мере для меня. Например, с детства обожаю Гекльберри Финна, хулиган в начале книги, он оборачивается искренним добрым и очень независимым человеком. Для меня он оплот надежности, хоть с виду и не скажешь. В эту же категорию я бы отправила Адама из «Благих знамений» — антихрист, который предотвращает конец света.

Еще я обожаю персонажей, которые «крадут шоу» — вроде Табаки из «Дома, в котором» или Смерти из серии книг про плоский мир Терри Пратчетта. И, наконец, мне всегда западают в душу герои, вроде Бекки Шарп, обаятельные мерзавцы, я как-то всегда них верю. Они почти не оправдывают моих ожиданий, но оставляют в сердце след.

Литературный персонаж, с которым вы себя наиболее идентифицируете на данном этапе жизни?

Не уверена насчёт идентификации, но я чувствую некоторое эмоциональную близость с Мейкпис из «Девочки с медвежьим сердцем». Это необычная история о ребёнке, который открывает в себе способность поселять в своем теле души умерших людей и животных. Она, по сути, заново знакомится с собой и с миром вокруг и учится сосуществовать с толпой самых странных персонаже. И несмотря на то, что мне не приходится бегать по всей Англии от своих сумасшедших родственничков, вот это ощущение, что и тебя, и мир пересобрали и перепридумали, мне очень откликается.

Вы покупали книгу из-за обложки?

Чтобы прямо из-за обложки не припомню, но любимые книги в шикарном оформлении я покупаю регулярно. Даже если у меня они уже есть. Недавно вот Гарри Поттера с иллюстрациями Minalima взяла.

Самая запомнившаяся книга из родительской библиотеки?

Даниил Хармс «Тигр на улице». Там были классные иллюстрации, много фотографий и смешные стихи. Хармс был мне почти членом семьи, а книга напоминала фотоальбом с подписями. Позже я узнала, что он не любил детей, и это разбило мне сердце.

Какую книгу вы взяли почитать и не вернули?

Как-то одноклассник дал мне почитать «Винни-Пуха». У меня вообще такое бывает: сначала я не успела книгу вовремя прочитать, а потом времени прошло так много, что отдавать было уже стыдно. С «Винни-Пухом» я до сих пор не продвинулась дальше 3 главы, а книга, наверно, так и валяется в шкафу моих родителей.

О приобретении какой книги вы мечтали, но так этого до сих пор не сделали?

Мне всегда хотелось иметь что-то раритетное: какое-нибудь первое издание с оригинальными иллюстрациями, чтобы с трепетом, чуть ли не перчатках перелистывать страницы. Думаю, первое издание «Алисы в стране чудес» неплохо бы подошло для этих целей.

Какую книгу вы порвали?

Наверно, я так делала, но совершенно не помню этого. Зато в некоторых книгах до сих пор остались мои художественные шедевры. Особенно досталось маминой монографии Борисова-Мусатова. Картины этого художника я старательно улучшала в ранние годы моей карьеры.

Самый перехваленный классик?

Сложный вопрос. Не хотела бы так их оценивать.

Самый недохваленный классик?

Мне кажется, Гоголь слишком хорош, и об этом недостаточно громко говорят. Он — моё большое открытие этого года: исключительно поэтичен в своих текстах, оригинален в образах и сюжетах. Если перестать бесконечно обсуждать тему маленького человека и прочие важные проблемы русской литературы, то окажется, что «Шинель» — смешная история про человека, который-таки всем всё доказал. Правда, ему для этого пришлось умереть. «Нос» — это вообще чистый Кафка. А «Вий» даже в школьные годы был пугающе прекрасен.

Книгу, которую вы хотите прочитать, но не читаете из-за автора?

Таких нет. В мире слишком мало хороших писателей, чтобы игнорировать их из-за скверного характера или суждений.

Самая нелюбимая книга у вашего любимого писателя?

Обожаю Уильяма Голдинга, но до сих пор не понимаю, зачем я прочитала его «Пирамиду».

Книга с самым идиотским названием?

«Путь художника» Джулии Кэмерон. Ну, слушайте, эта книга не так плоха, как ее заголовок. Не знаю, взялась бы я за нее без ну очень настойчивых рекомендаций примерно всех вокруг. Некоторые упражнения в ней правда полезные. Но заголовок на грани фиаско.

Книга с самым крутым названием?

По-моему, «Траектория краба» звучит круто. Абсолютно парадоксальное сочетание слов и потрясающее фонетическое звучание: словно треск и рычание объединили в очереди из этих т-р-т-р-б.

С каким автором и что вы бы употребили? (Можно назвать нескольких)

Я, определенно, выберу кого-то из английских классиков. А раз уж мужчины XIX века вряд ли воспримут меня всерьез, то я прогуляюсь по вересковой пустоши до домика сестер Бронте. Нам точно есть, о чем поговорить за чашечкой эрл грея. Хотела бы я знать, как это вообще возможно, толком не видя мир, столь глубоко понять человеческую душу.

Вся Россия в одной книге — какой?

Для меня это «Бесы» Достоевского. Федор Михайлович точно что-то знал.

Вы читали Гарри Поттера? Находите связи с реальностью?

Я миллениал, у меня не было шансов пропустить «Гарри Поттера». И чем старше я становлюсь, тем острее я чувствую, что примерно все в этой книге связано не с миром магии, а нашей грустной реальностью.

Когда вы были в библиотеке в последний раз?

Ой, вот буквально месяц назад я записалась в одну из библиотек. Правда, чтобы поиграть в настолки. А вообще я иногда бываю в читальном зале в Переделкино. Там можно уютно провести время, если приехать в будни.

Какой книгой (книгами) вы были увлечены, а теперь стыдитесь этого?

В юности я с ума сходила по «Алхимику» Коэльо. Недавно выяснилось, что признаваться в таких вещах в приличном обществе не принято. У меня даже развился комплекс из-за этого. Полагаю, что сама я никогда не узнаю, так ли плоха эта книга, так как перечитывать её я не планирую.

Пять книг, которые бы вы добавили в школьный курс литературы?

Хочется вместо 5 книжек добавить в школьную программу немного любви к этой самой литературе и показать детям, что читать — это весело. Думаю, при таких раскладах они найдут и те 5 книг, которые бы добавила я, и с большей вероятностью прочтут классику, которую в них запихивают.

Когда умерла художественная литература, литература художественного вымысла? И умерла ли?

Думаю, слухи о её смерти сильно преувеличены.

Хватаетесь ли вы за пистолет, когда слышите слово автофикшн?

В мире сторителлинга, неймингов и авторок автофикшн вполне органичен. 5 лет на филфаке сделали меня лояльной и к языковым приколам, и жанровым новинкам. А вообще я вот задумалась: а разве тот же «В поисках утраченного времени» — не автофикшн? А трилогия Толстого? Если подумать, вся литература так или иначе эксплуатирует авторский опыт, прорабатывая его. Так что нет, оставим воображаемый пистолет в воображаемом ящике воображаемого кабинета. А проблему названий за меня порешают русский язык и время.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Три года он не был в России.

Он уезжал из страны где еще царил военный коммунизм и был жив Александр Блок. А возвращался туда, где еще был жив Ленин, а главным внутренним врагом изображался нэпман.

В той Советской России, которую покинул Эренбург в марте 1921 года только что взбунтовались кронштадтские матросы — вскоре 8 тысяч выживших уйдет по льду Финского залива в Финляндию. В ней медленно таял снег — весна выдалась не очень теплой. На собравшемся в Москве съезде партии лидеры большевиков всеми силами демонстрировали, что вооруженное выступление «авангарда революции» — кронштадтских матросов — их ни капли не напугало. Но на послабления все равно пошли — впереди замаячил НЭП, продразверстку заменили продналогом, пообещали свободную торговлю (само слово это, впрочем, Ленину было, видимо, неприятно произносить и потому он назвал ее «оборотом»). В Москве разгорался огонь новой эпохи, с фронтов потянулись в Москву те, кто планировал делать государственную карьеру. Эренбург же как будто спрыгивал на ходу — в полную неизвестность.

Тогда, в вагоне поезда «Москва-Рига» Эренбург написал:

Нет, не задела оттепель
Твоей души, Москва!
Я не забуду очередь,
Старуший вскрик и бред
И на стене всклокоченный
Невысохший декрет.

Кремля в порфирном нищенстве
Оскал зубов и крест —
Подвижника и хищника
Неповторимый жест
Разлюбленный, затверженный,
И всё ж святой искус,
Оттепель, опять оттепель.

Не только неприятные воспоминания он увозит с собой из Москвы. Например, с ним еще томик Есенина «Исповедь хулигана», подписанный автором — они успели повидаться в один из последних дней перед отъездом. Вез книги Маяковского и Пастернака, советские литературные и художественные журналы. В общем, много печатных слов, спресованных в страницы и тома — как это все ему должно было помочь в новой жизни.

А что, собственно, была это за жизнь? Вообще-то Эренбург уезжал в эмиграцию — и в том, что делал он это с советским паспортом, не было ничего такого уж необычно. Граница тогда была еще проницаема, уезжал таким манером не он один — например, Берберова с Ходасевичем также перебрались с советскими паспортами, в Москве получались гонорары и переводились в Берлин. На это в основном и жили — а уж не на скудные гонорары эмигрантской прессы. Уезжали на время, а вышло, что на всю жизнь — и только долголетие позволило той же Берберовой в 1989 году посетить таки Ленинград спустя шесть десятилетий после отъезда.

«Уехал писать роман в Париж», — таково официальное описание мотивов этого отъезда. Но это формальность. Но был до этого и арест, и полунищенское существование в Москве, и множество сомнений, и заступничество Бухарина, друга детства, вознесшегося в эмпиреи большевистской системы. Да и в отъезде способствовал он же.

Сам план этого отъезда звучит лихорадочным бредом. Из этого же бреда родится первый роман Эренбурга «Хулио Хуренито» — но об этом не здесь. Надо получать визы, а с этим в Европе сложно, бюрократы тянут резины, да и советский паспорт вызывает много вопросов, а на самого Эренбурга во французской полиции и разведке лежит вот такенное досье еще со времен его первой, дореволюционной эмиграции. Словом, дальше начинаются типично эренбурговские мытарства, — и романтичные рассказы о том, как сложными путями он все равно добивается своего. Из Парижа его высылают (судя по всему — по доносу русских эмигрантов) в Бельгию, необходимых въездных документов для страны у него нет, но он обманывает таможенника и оказывается в Брюсселе без нужных документов; следом вспоминает, что русская знакомая вышла замуж за бельгийского поэта Франца Элленса, у которого были связи в политических элитах Бельгии. В общем, удалось зацепиться.

Но об этом в другой раз, а сейчас просто окинем взглядом его трехлетнюю жизнь вне России. Кто Эренбург в эти годы?

Летом 1921 года, за один месяц он пишет в Бельгии свое главное литературное произведение «Хулио Хуренито». В октябре, утрясает свои визовые вопросы и перебирается в Берлин.

Он берет на себя непростую и странную роль. Уехав из Москвы с ее непростым политическим климатом, где заморозки постоянно сменяются оттепелями, он становится, если угодно, проповедником. Не зря он с собой вывозил из России стихи: теперь он планирует их размножить и доказать, что Россия жива и что литература в ней идет вперед.

В Поволжье начинается голод. Цены растут, даже в Москве становится выжить нелегко. Москвич Окунев в своем дневнике жалуется на то, что даже бани, раньше бывшие бесплатными, теперь требуют входной платы. В газетах сплошные декреты, знаменующие наступление новой экономической политики — и обещающие все новые и новые налоги и сборы: на дрова и на банковские счета, на канализацию и на почтовые переводы. В Москве открываются новые рестораны; деньги на поход в них найдутся только разве что у «нэпмана» и у второго героя эпохи — «аппаратчика». Но подают водку, как «в старые времена» — в холодненьком запотевшем графине.

Эренбург же проводит время в своей атмосфере — прокуренных кафе и редакциях, на чтениях и в постоянных разъездах. Про Берлин он говорит откровенно:

«Если я живу в Берлине, то отнюдь не оттого, что в нем появились мимозы или кианти. Нет, просто я полюбил за годы революции грязные узловые станции с мечущимися беженцами и недействующими расписаниями».

Из Хильдесхайма пишет о царящем в Германии духе уродства. Рассказывает о Магдебурге, где власть над городом захватил художник-экспрессионист и раскрасил все в безумные цвета — от стен до трамваев, от урн до киосков газет. В Веймаре он посещает Баухаус и называет ее единственной живой художественной школой Германии.

Эти заметки потом станут частью сборника травелогов «Виза времени». А на страницах эмигрантских газет Эренбург ведет войну с эмигрантами, которым противна сама мысль о том, что жизнь в России не остановилась. Они ему про умирающих крестьян и разоренные города, а он про Пастернака и Маяковского, Есенина и Белого. Он упрекает эмигрантов в том, что свою ненависть к большевизму они переносят на всю Россию, на те ростки живого, что пробиваются сквозь снега и лед. Понимание он встречает не у русских, а у европейцев — немцев, французов, бельгийцев… Для русских, переменивших Москву и Петербург на Берлин и Париж, слова Эренбурга ничего не стоят.

В этой деятельности Эренбурга чувствуется не только романтическая страсть к революционному искусству или любовь к России, но и здравый расчет. Он реализует схему, которую в те годы пытались построить многие — оставаться просоветским автором, не уходить в эмигрантский отрыв и издаваться в России, но жить при этом в Европе. Схема, кажется, была выгодной в том числе и из-за курсов валют, бытового комфорта и относительного уровня свободы, сохранявшегося в переходной России 1920-х.

Деньги, к тому же, приносят переводы произведений Эренбурга на европейские языке (сам он в какой-то момент мрачно скажет, что «работает на переводы»). Дома же, в России, Эренбурга пресса, конечно, регулярно поругивает (он все-таки числится «литературным попутчиком»), но у него есть невероятная броня в виде положительной рецензии Ленина на роман «Хулио Хуренито». Случай почти что беспрецедентный, Ильич не очень жаловал художественную литературу, тем более современную, но про книгу Ильи Григорьевича он сказал Крупской: «Хорошо у него вышло». Хотя и Ленин был персонажем этой книги — под именем Великого Инквизитора. Может польстило.

Эренбург провернул удивительный трюк, сумев широко прославиться на родине, находясь, фактически, в эмиграции — и написав роман, чьи литературные достоинства не отрицали даже самые яростные недруги писателя. В начале 1922 года книга достигла России и произвела большой фурор: на экземпляры книги в библиотеках и магазинах записывались за несколько недель, а порой и месяцев.

И этот успех он развивал все последующие годы. На родине ломают копья — левые спорят с правыми, бывшие прячутся по щелям, нэпманы вступают в алхимический брак с чекистами и аппаратчиками, в Кремле идут битвы между разными кланами, пока Ленин лежит в Горках, разбитый болезнью. В прессе рекламные объявления о новых изданиях книг, стихов и сборников статей Эренбурга, чередуются с критическими атаками на писателя — называют «попутчиком», «сменовеховцем»; уличают в желании подладиться под советскую действительность, отойдя на два шага от белогвардейщины.

Сам Эренбург — активный участник издательской жизни русского Берлина той поры. Он выступает с лекциями, печатается — и в Германии, и в России, — выпускает новый роман «Трест Д. Е. История гибели Европы», в котором коварный миллиардер Енс Боот разрабатывает хитроумный план уничтожения Европы. И очень пристально следит за тем, что происходит в России: от его внимания не ускользает, например, пиратское издание «Треста» в Украине — и он ведет переписку по поводу того, как именно и в каком объеме ему должны компенсировать финансовые потери от этого акта воровства.

На фотографиях Эренбург предстает человеком задумчивым, но очень уверенным в себе. Трубка во рту, несколько надменный взгляд, но и нелепость, неуверенность в прочности своего положения. Как будто он и здесь, и там, в Берлине, и в Москве. Эмигрант, писатель, литературный деятель Роман Гуль пророчит ему мрачное будущее:

«Раньше уходивший в поэзию католических монастырей, в утонченную мистику национализма, молившийся о „Христовой стране“ России, Эренбург теперь иной (…) Весь Эренбург теперь с красной Россией сегодняшнего дня и ее неведомый путь — свят ему. Но в подлинном приятии революции поэтом — приятии до конца, есть трагедия „человека“ — предчувствие своего умирания, тоска предсмертная».

Это, конечно, проблемы взгляда Гуля и его опыта. Он всюду видит умирание, особенно там, где Эренбург видит жизнь. А главное свойство Эренбурга как автора должно по идее бесить как эмигрантов, скучающих по старой жизни, так и советских писателей — он пишет как холодный европеец (которого возбуждают только две стихии — искусство и революция). Его взгляд — как будто немного отстраненный, но всегда точный; словно французский или английский литератор смотрит на ход времени и движение масс. Он антрополог (а иногда даже и энтомолог), который может многое рассказать о рассматриваемом предмете, но он как раз избегает любой четкой национальной идентичности. О нем не скажешь однозначно: о, это русский писатель! Летом 1923 года он проводит некоторое время на архипелаге Гельголанд — и кажется, что есть что-то общее между Эренбургом и скалистым каменистым островом.

Холодно, очень холодно.

Остались — монументов медь,
Парадов замогильный топот.
Грозой обломанная ветвь,
Испепеленная Европа!
Поникла гроздь, и в соке — смерть.
Глухи теперь Шампани вина.
И Вены тлен, Берлина червь —
Изглоданная сердцевина

Он не с этими, и не с теми. Эренбург вещает на какой-то своей волне, не примыкая ни к кому. Дружит с Цветаевой и с Маяковским, с Пастернаком и Белым. Рассылает письма в Петроград и Париж. И это ясно видят многие — и из Москвы, и из Парижа. Он все время стремится остаться над схваткой: да, буду прославлять революционное русское искусство, но делать это буду из Берлина. Печататься в «Красной нови», но тратить гонорары в Копенгагене.

Он собирает в берлинском кафе Prager Diele литературные вечера — здесь, на углу Прагерплац и Траутенауштрассе бывают Толстой и Ходасевич, Шкловский и Мейерхольд, Цветаева и Маяковский. Эренбург постоянно стремится к сложности, к тому, чтобы за одним столиком в кафе собрались противоположности — как будто хочет хотя бы только и для себя склеить мир, пошедший трещинами. И при всем этом ему сопутствует невероятная удача: начиная с того, что в кармане у него лежит советский паспорт (а это дает в эмигрантской жизни большую определенность), а книги выходят большими тиражами на родине (хотя иногда их и запрещают — ну, а кого, спрашивается, не запрещают?).

Живя долго вне страны легко потерять с ней связь — и даже век ежедневных газет, телеграфа, кинематографа и радио не дает защиты от этой утраты. Дело не только в крови и почве (хотя и в них тоже), но и в утрате контекста, в выпадении из рутины. Потому что когда твоя жизнь проходит между Франкфуртом и Магдебургом, так легко позабыть, что где-то есть Большая Ордынка — и по ней можно гулять. Что на толкучке на Сухаревке продаются самовары, картошка, старая одежда и книги, растащенные из библиотек. Или что по Невскому проспекту можно идти, глазеть на людей, а в голове будут стучать строчки стихов. Все это кажется миражом, фантазией, сном о временах, которых никогда не было. И когда ты вновь с этим сталкиваешься, на тебя обрушивается буря чувств с которой сложно совладать.

Стали сны единой достоверностью.
Два и три — таких годов орда.

В конце 1923 года он подготавливает лекцию «Пьяный оператор» — в ней он живописует упадок Западной Европы. С этим материалом он выступает в Берлине, но готовилась она именно для турне по России. Колебания нужно отставить — пора ступить на родную землю, где Эренбург так долго не был.

«Увидев снова Москву, я изумился: ведь я уехал за границу в последние недели военного коммунизма. Все теперь выглядело иначе. Карточки исчезли, люди больше не прикреплялись. Штаты различных учреждений сильно сократились, и никто не составлял грандиозных проектов».

Да, все это правда. Как и то, что Эренбург пребывает фантастически вовремя — в конце января 1924 года в Горках умирает Ленин. В Москве съезд, в народе — траур, в стране — вновь переходное время. Но не пишет Эренбург о том, какие чувства его наполнили в момент возвращения. А ведь должно было быть что-то: как обухом должно было его ударить и от Невского, и от Кремля, и от Харькова; от родных запахов и старых знакомых. В таких поездках время несется стремительно, да все идет кувырком, не успеваешь перевести дыхания — только переговорил с одним, как надо нестись к другому, повторяя все то, что говорил вчера, позавчера… Да и что сказать?

Выживая в катастрофе, размышляя о родине и об этих встречах, ты рисуешь в голове самые фантастические образы. И никогда не угадываешь: в жизни все по-другому. Сложнее, многограннее, интереснее и загадочней. И вот вы курите вдвоем со старым другом, за окном Москва — и будто не было этих трех лет, а были от силы пара недель. Но и это обманчиво, ведь жизнь твоя сейчас на Прагерштрассе, а не в Толмачевском переулке. И вот вы в разговоре со старым товарищем будто ощупываете друг друга, проверяете: тот ли он? Такой же, какой был? Не переменился ли в чем? И убедившись, что связь есть, она жива, успокаиваетесь, выпиваете по рюмочке и обнявшись ведете разговор.

Этот момент первого возвращения — тонкий и сложный. Тебя может настичь отвращение к месту, которое ты оставил в прошлом. Или, что еще хуже, безразличие. Но Эренбург этого избежал. Россия, которую он встречает в январе 1924 года — и страшная, и прекрасная, и тревожная, и бравурная. И всем этим он заворожен: его отношения с родиной не окончены, вовсе нет.

Уезжая обратно в Берлин, он пишет подруге в Ленинград:

«Страшно жалко, что в Питере (да и повсюду в России) я был в отношении времени настолько стеснен и что не удалось даже как следует повидаться с Вами. Думаю, осенью непременно быть в Петербурге. От него и от России осталось столь доброе впечатление, что вряд ли долго засижусь теперь в моей Европе».

Осенью в Петербург он не приедет. Но с Россией его отношения переходят на новую стадию — и он сюда не раз еще вернется.

Будто и не было этих трех лет разлуки.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Идеальная в вашем представлении обстановка для чтения?

Словосочетание «идеальная обстановка» навевает мысли о юности, когда можно было просто жить: есть (обязательно лежа), идти со школы, коротать время в транспорте — и все с книжкой, как сегодня со смартфоном. Сейчас чаще всего это аудиокниги в одном ухе, не важно что я делаю — на велике, в дороге или готовлю — отвлекаюсь от музыки в голове. Да и жанр скатился до технической или образовательной литературы. Но осталась прежняя страсть — хорошие иллюстраторы — могу залипнуть в книжном надолго или неожиданно купить несколько красивых и чаще всего детских книг.

Последнее чтение, которое привело вас в восторг?

Я знатный скептик, но сейчас на ум приходит «Любимец» — одна из неизвестных мне ранее произведений Кира Булычева, найденный лет примерно пять назад — выдающаяся могла бы получиться экранизация, решись кто-нибудь это снять.

Последнее чтение, которое заставило вас плакать?

Давно не помню себя плачущей от книги, но вот в юности до слёз довёл рассказ того же Булычева «Позовите Нину». Перечитывала много количество раз, и так же представляла, какую короткометражку можно было бы снять на него. Сюжет прост — межвременной коннект, но то, как он неожиданно реален, и свеж, пробирает.

Ваши любимые литературные персонажи?

Куколки-помощницы из русских сказок.

Литературный персонаж, с которым вы себя наиболее идентифицируете на данном этапе жизни?

Гендальф Серый. Не спрашивайте.

Вы покупали книгу из-за обложки? Что это была за книга?

У меня множество книг купленных вообще из-за иллюстраций. Из последнего — «Приключения мышонка Десперо» — одного из любимых иллюстраторов, Игоря Олейникова. Сама книга, впрочем, разочаровала. «Ветер в ивах» — иллюстратор Мишель Плесси, и много японских и переведенных книжек. Несколько книг иллюстрированных Владиславом Ерко. У японцев, кстати, в иллюстрации можно отметить свою определенную стилистику.

Самая запомнившаяся книга из родительской библиотеки?

Одну книгу не помню, помню, как после того, как научилась читать, съела всего Чейза и Конан Дойля, и перешла на ЖЗЛ, а потом папе удалось оформить серию «Сказки народов мира» — толстые тома с бесконечным мировым эпосом — в эпоху отсутствия интернета это было сокровищем!

Какую книгу вы взяли почитать и не вернули?

Мою любимую книгу детства — сказки Вильгельма Гауфа. У подруги моей бабушки. Это было какое-то древнее издание с чудесным переводом и прекрасным языком. Я потом, к великому сожалению, так и не нашла автора перевода. Помню её до сих пор. Она потом почти развалилась, и мамина подруга вручную сшила её. Несмотря на внешнюю несерьезность сказок в целом, Гауф вшивает фантастику в повседневность, а параллельные миры соприкасает с реальным, и там, помимо сказочных сюжетов, много сложных судеб, поступков и последствий, и истории на самом деле глубокие, часто практически библейские и далеко не детские.

Какую книгу вы порвали?

Пока чуть не порвала Рика Рубина «Из ничего: искусство создавать искусство». Есть небольшая надежда, что произойдет чудо и дочитаю до «реабилитации». Но думаю, что все же порву…

Книгу, которую вы хотите прочитать, но не читаете из-за автора?

Многих японцев. В процессе жизни в Японии сложилось предубеждение. Конечно же, несправедливое. Надеюсь, когда-нибудь это поменяется.

С каким автором и что вы бы употребили?

С Куртом Воннегутом, конечно же! Старого крепкого шен-пуэра. Но вообще, употреблять с авторами — это хорошая мысль, подумаю её дальше.

Вся Россия в одной книге — какой?

Мне кажется, это могла бы быть поваренная книга путешествий по России.

Вы читали Гарри Поттера? Находите связи с реальностью?

Читала, нахожу если только в общем мироустройстве. И понятнее оно описано в «Фантастических тварях», но, конечно, не в самом справочнике — я имею в виду сценарий Роулинг. Иносказательно.

Когда вы были в библиотеке в последний раз и в связи с чем?

В районной японской библиотеке, для сына — в японских школах есть список литературы внеклассного чтения, который нужно освоить. Осваиваем. А в детстве обожала нашу городскую детскую… Там пахло так невероятно, что я не вылазила из читального зала, и даже пошла в кружок кукольного театра, который располагался в подвале — просто чтобы подольше там находиться.

Материл для издания «Кенотаф» подготовила Кристина Сарханянц.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

Одному ехать — и дорога долга.

Русская пословица.

Люди гибнут за сардинку.

Кто-то за металл, кто-то за славу, а вот в бретонской общине Пенмарк — за мелкую рыбёшку.

Мыс Пенмарк. Мужчины здесь выходят в море каждый день, надеясь, что в этот раз им повезет больше, чем в прошлый. Женщины, которые потом на сардинной фабрике готовят рыбу к консервации, одеты в бретонский костюм. Сложные чепцы, завораживавшие еще Гогена, Хуберта Воса и Анри Делавалле; черные платья и обязательные белые передники. Город пропах рыбой. Как только выгружается улов, женщины принимаются готовить сардину на фабриках — чистят, потрошат, варят в масле, переносят тяжелые корзины. В Пенмарке жизнь подчинена сардинке, рыба — это деньги, жизнь, будущее. И за возможность немного подзаработать, можно и рискнуть.

На берегу стоит лохматый мужчина лет сорока и смотрит, как вышедший в бушующее море рыболовецкий корабль, начинает терпеть крушение. Рыбаки пришли с уловом, но управляющие фабрикой не хотят его принимать — на сегодня хватит. Мужчины решают попытать удачи в соседнем рыбацком городке. Но корабль их переворачивает волна бушующего моря. Неужели погибнут? Город бурлит, шумит, словно сам ставший частью морского волнения. Но все спасены — и утром опять женщины чинят сети, а мужчины надеются на хороший улов. Илья Эренбург пишет о повседневном сражении с природой, но через эту рутину и стихию просвечивают его мысли о сражении человека с новой эпохой — промежуточной эрой послевоенной Европы.

Эренбург написал о Пенмарке в 1927 году; небольшое эссе о городе вошло в состав сборника «Виза времени». В ней под одной обложкой напечатаны эссе и заметки Эренбурга из самых разных точек Европы: от Батуми до Бретани, от востока Словакии до севера Швеции. Через вечные транзитные точки — Стамбул, Берлин, Париж, — движется Эренбург по послевоенной Европе, стремясь, как и всегда, ухватить дух времени. Кстати, а что это за время?

Во втором томе «Людей. Годов. Жизни» Эренбург пишет о мыслях, которые он прокручивал в голове в 1934 году:

«Мне было почти сорок три года; не так уж это молодо, но, видимо, еще зелено. Я верил в близкий крах фашизма, в торжество справедливости, в расцвет искусства. Минувшие годы казались мне чересчур длинными канунами, и книгу статей, написанных в 1932–1933 годах, я озаглавил „Затянувшаяся развязка“. Ничего в свое оправдание не скажу — я разделял иллюзии многих и уж никак не мог себе представить, что состарюсь, а развязки не увижу».

«Кануны» — это его постоянная эренбурговская присказка, универсальный ответ на любой вопрос. «Стихи о канунах» — называется его поэтический сборник, вышедший в 1916 году; но, справедливости ради, там больше о том, что уходит и что сгорает в дни Первой мировой, чем о том, что наступит дальше:

Уходили маленькие дети —
Ванечки и Петеньки,
Уходили на войну.
Ну! Ну!
Пейте! Бейте!
Бейтесь! Смейтесь!
На вокзальной скамейке!
Какой пухлый профиль,
И заботливо прицеплена фляжка.
Он сегодня утром еще пил кофе
С мамашей.
Пили и забыли.
Уходили.
Не глядели, не скорбели.
Пили, пели.

Эренбург — мастер крылатых выражений, которые поселились в русском языке уже на правах почти народных присказок. Дело не только в «Оттепели» — не самой впечатляющей книге, которая дала название целой эпохе. Но ведь он подарил нам и «Увидеть Париж — и умереть», и «Волкодав — прав, а людоед — нет», и «Убей немца», и даже мысль про «долгий девятнадцатый век», длившийся с 1789 по 1914 год — это тоже он, а уж потом Хобсбаум (причем Эренбург формулирует эту мысль мимоходом, в кавычках, как что-то очевидное для него и для читателя). Уже хотя бы поэтому кажется, что эпоху, которую он проживал, должен был чувствовать получше прочих. Его талант — прежде всего журналистско-публицистический, его романы чаще всего пишутся на злобу дня и сплетаются из того, что происходит сегодня, за окном у читателя и писателя.

Всегда хочется найти какое-то слово, которое вберет в себя максимум смыслов и перенесет нас в эпоху, в которой мы не жили. Иван Бунин в «Окаянных днях» предлагает в качестве такового слово «грузовик». «Сперва меньшевики, потом грузовики, потом большевики и броневики…», «смердящее животное, сперва переполненное истеричками, а затем перепуганными каторжанами». Пахнущее маслом и сталью, резиной и потом, существо, которое въезжает во двор, шумит своим мотором, то заглушая выстрелы, то увозя кого-то туда, откуда не вернуться. Спасительное и страшное существо, колея, колея, грязь на лобовом стекле, переваливается по ухабам, ползет с севера на юг, от смерти к спасению, от безопасности к гибели, разваливается, шумит, пыхтит, несет в своем чреве убийц. Бензин, винтовки, «весь мир насилья», грязь, кубизм, реализм, мотор заглох, «бежит солдат, бежит матрос. Трясется за рулем грузовика Хемингуэй, мчится закамуфлированный грузовик по парижским улицам, превратившийся в некое подобие полотна Пикассо. Студенты и красные флаги, солдаты и офицерские краги. «Вся грубость современной культуры и ее „социального пафоса“ воплощены в грузовике».

Все это было. Но все это не эренбурговский лексикон — и не его ощущение от эпохи.

Эренбург часто возвращается в воспоминаниях к тому моменту, когда он не понял, что происходит — в начале Первой мировой. Он узнал о ее начале оказавшись в стране, языка которой не знал — в Голландии. Умчался оттуда в Париж, засел за газеты — и все читал, читал, читал — и не понимал, как вчерашние пацифисты и социалисты все заговорили о необходимости войны. Люди, которым он верил, вдруг заговорили другим голосом, а сам Эренбург остался прежним — и, признается, что в последующие годы часто оказывался наблюдателем, а порой даже и просто болельщиком.

Любая новая эпоха формируется из мелочей, которые входят в противоречие с бывшим духом времени. Здесь в прошлое ушла одна вещь, тут пропала всем известная фраза, тут запретили, тут кого-то публично проработали или даже арестовали, забылись слова популярной песни, вышел в тираж известный актер, умерли старые правила, законы, постановления, на их место пришли новые указы и директивы. Так движется время.

Эренбург о пережитом им сдвиге пишет, но не делая его центральной частью своего рассказа. Вчера можно было переводить гонорары из России — сегодня уже нельзя. Вчера никто не думал о визах, сегодня без них нельзя перемещаться даже проездом. Трудно было представить фронт в 90 километрах от Парижа, а теперь там каждый день убивают людей. Границы пересекаются самым заковыристым и сложным способом, через Богом забытый шведский северный городок Хапаранда вынуждены ехать те, кто с Запада хочет попасть в Петербург. Будут тут проезжать журналисты и коммерсанты, антантовские дипломаты и немецкие шпионы.

Старая эпоха распалась на части, как прогнившая штука полотна. Новая сплеталась из указов военного времени, из френчей и гимнастерок, из вшей и испанки. Движение полков важнее биржевого курса; экономика, встающая на задние лапы перед директивами военных. И трупы, трупы, трупы.

Сначала все это вызывало шок и отторжение. На рисунке русской художницы Маревны три скучающих мужчины — Диего Ривера, Амадео Модильяни и Илья Эренбург, — сидят в обычной комнате; внизу подпись: «Когда кончится война?» Этот вопрос на разные лады задают в дневниках, статьях, письмах современники Эренбурга — одни каждый раз осенью писали, что есть надежда, что к весне уже будет мир; другие депрессивно размышляли о том, что война никогда не закончится. Александр Бенуа в 1917 году в дневнике размышляет о необходимости написать книгу о войне, в которой удалось бы описать те мысли и ощущения, что будит в человеке война (на полях Бенуа оговаривается, что во время ведения войны книгу такую опубликовать невозможно — обвинят в недостатке патриотизма). Война — токсична; разъедает то, что вчера казалось вечным, открывает такое, что казалось давно скрытым.

Что ж, завязалось! И когда пускаешься в это плавание по новой эпохе, человеку сформировавшемуся по правилам старой, приходится тяжко. Кто-то быстро перешагивает, как будто всю жизнь только к этому и готовился, а иным приходится тяжко — и выбор сделать хочется, да не можется. Эренбург из вторых.

В ноябре 1917 года он в Москве пишет «Молитву о России» — стихотворение, которое многие заучили наизусть и восприняли его как манифест тех, кто не принял революции.

Господи, пьяна, обнажена,
Вот Твоя великая страна!
Захотела с тоски повеселиться,
Загуляла, упала, в грязи и лежит.
Говорят – «не жилица».
Как же нам жить?
Видишь, плачут горькие очи
Твоей усталой рабы;
Только рубашка в клочьях,
Да румянец темной гульбы.
И поет, и хохочет, и стонет...
Только Своей ее не зови –
Видишь, смуглые церковные ладони
В крови!
...А кто-то орет: «Эй, поди ко мне!
Ишь, раскидалась голенькая!..»
О нашей великой стране
Миром Господу помолимся.

Но расхождение Эренбурга с эпохой было шире одной только революции; его, как я думаю, отвращал в целом новый мир, родившийся в Первую мировую. Судьба же ему дала (не будем здесь размышлять — почему) возможность изучить этот мир в подробностях. И вот он ездит по Европе — и наблюдает, а затем пишет. Эренбург пишет так много, что недовольные его позицией знакомые перевели его в разряд графоманов; Газданов сардонически замечает, что кроме «Хулио Хуренито» Эренбург ничего и не написал. От еврейских местечек в Польше, которые через десяток лет будут стерты с лица земли до русских кафе в Париже и Берлине, от слегка осоловевшей из-за своего буржуазного спокойствия французской провинции до взбудораженности варшавской интеллигентской среды. Этой Европе в 1920-е годы Эренбург пророчит скорую гибель — и в романе «Хулио Хуренито», и в его продолжении «Трест Д. Е. История гибели Европы».

Эренбург — не великий стилист. От него не стоит ждать бунинской интимности или набоковской полифоничной сложности. Иногда Эренбург прост до неприличия и совершает какие-то неловкие стилистические ошибки. Но завораживает его интонация: что в молодости, что в старости он писал как какой-то абстрактный холодный общеевропеец — может быть венгр, а может быть датчанин. Как будто есть в этом наследие парижских лет Эренбурга: «французский скептицизм сквозь еврейскую иронию с русским нигилизмом в придачу». Эренбурга волнами носит по миру, а он отстраненно, со спокойствием антрополога, изучает предлагаемые ему обстоятельства.

Он долго тщится сохранить свою позицию человека между двумя мирами; интеллектуала над схваткой. Ездит по Европе — но с советским паспортом. Печатается как в Москве, так и в Берлине. Вызывает неприязнь у коллег по цеху по обе стороны границы: в Москве именуют «попутчиком» и «чучелом гороховым», в Берлине — «пошляком» и «советским агентом». Все это, впрочем, мало сказывается на его популярности у читателей — книги и статьи Эренбурга публикуются широко, постоянно переводятся, ставятся на сцене и в кино. Уникальное положение, о котором многие мечтали, но никому не удалось долго в нем удержаться. Эренбург же прожил в нем до 1940 года — да и после, уже перебравшись все-таки в Москву, он на месте не сидел.

Мир, треснувший в 1914 году, вовсе не склеился в 1918 году. Да, конечно, был и Компьенский лес, и Версальский мирный договор (а также Севрский, Трианонский и Нейиский), произносились торжественные речи о конце войны, подписывались бумаги. Но трещины шли глубже. В России, прервавшася вроде бы в конце осени 1917 года мобилизация начинается по новой уже весной 1918 года — впереди были 4 года гражданской войны. Закипит война на всем гигантском пространстве бывшей Российской империи — от Варшавы и Вильно до Владивостока и Харбина. Войны в Финляндии и Эстонии, Латвии и в Венгрии. Горят усадьбы, фрайкоры режут всех, кто под руку попадется, восстает Турция, полыхают Ирландия, Ирак, Греция и Афганистан. В этом же пламени рождается фашизм — и в Рим приходит десятки тысяч чернорубашечников, которые будут править страной под руководством Дуче еще два десятилетия. Немного успокоилось в Европе — разошлось в других местах: от Марокко и Ливии до Сирии и Китая. Еще один шажок — и по неустойчивому равновесию удар наносит Великая Депрессия: и не только помогает нацистам прийти к власти в Германии, но и будоражит Индонезию, Сальвадор, Бразилию и Бирму.

Когда это все закончится? В начале 1934 года Эренбурга вдруг посещает мысль, что конец уже рядом, что развязка не за горами — и круги на воде от 1914 года наконец разгладятся совсем. Откуда такой прилив оптимизма?

Новый 1934 год Эренбург встречал в Париже с друзьями — собрались в небольшом польском ресторанчике. Почему-то казалось, что Европа уже дошла до дна, и оттолкнувшись от него устремится ввысь. В декабре 1933 года был оправдан в Лейпциге коммунист Димитров, агент Коминтерна, которого обвиняли в поджоге Рейхстага — и некоторым кажется, что теперь нацисты у власти не удержатся, раз им приходится отступать в своих атаках. Немецкие политэмигранты в Париже говорят, что нацистский режим уже на грани краха — впрочем, политические изгнанники такое говорят во все времена; у них всегда «кануны». Их прогнозы с треском провалились — как раз в конце 1934 года Гитлер добивается для себя расширенных полномочий.

С самого начала года во Франции нагнетается истерическая атмосфера; пролог к любой диктатуре всегда истеричен, а к фашизму — тем более. Народ собирается на площадях, его туда всячески зовут правые. Сперва из-за железнодорожной катастрофы под Помпонном, в 30 километрах от Парижа, в которой погибло больше 200 человек. Затем для реакции на коррупционную аферу связанной с аферистом и мошенником Александром Стависким (пресса раскопала подробности его дел с крупным французским банком и не менее крупными чиновниками; Ставиский же был евреем, что давало правым повод расчехлить любимые антисемитские лозунги.

Потом правые атаковали масонов в правительстве. Протесты накаляются. Префекта парижской полиции Жана Кьяппе, поддерживающего правых и препятствующего левым, снимают с должности и отправляют в Марокко. В ответ на это правые переходят в атаку и готовятся к свержению власти.

В феврале 1934 года французские фашисты были крайне близки к победе.

«Два дня спустя, 6 февраля, я увидел на нарядной площади Конкорд фашистский мятеж. Сторонники „Боевых крестов“, „Французской солидарности“, „Патриотической молодежи“ пытались прорваться через мост к зданию парламента, где заседали перепуганные депутаты. „Марсельеза“ фашистов прерывалась улюлюканьем. Полицейские, среди которых было много корсиканцев, вели себя непривычно мягко: многие из них были преданны своему начальнику и земляку Кьяппу, к тому же перед ними были не рабочие в кепках, а хорошо одетые молодые люди. Фашисты жгли автобусы, опрокидывали в Тюльерийском саду статуи нимф, резали ноги лошадей республиканской гвардии лезвиями бритв. Иногда раздавались выстрелы. Подоспели уголовники, начали громить магазины. К утру все устали и разошлись по домам».

Беспорядки продолжались несколько дней. Свои силы на улице вывели и левые — чтобы не дать фашистам победить. Спустя примерно неделю острого кризиса (и после гибели почти трех десятков человек) кризис разрешился. Правые не победили.

Мы дни на дни покорно нижем.
Даль не светла и не темна.
Над замирающим Парижем
Плывет весна… и не весна.

Поражение фашистов так воодушевило Эренбурга, что он решает поехать в Вену. Ровно в те же дни, пока бесчинствует Париж, полыхает и Вена — там идет сражение между левыми и правыми. Эренбург добирается до австрийской столицы как раз вовремя, чтобы увидеть сокрушительное поражение левых. В городе тысячи убитых, трупы еще не убраны с улиц, дома зияют черными дырами. Идет снег — и от этого еще безнадежнее. Нет, кажется до развязки далеко.

Эренбург бежит в Прагу. Оставим его на время там — пусть этот неутомимый путешественник переведет дух.

В том же 1934 году в путешествие по Европе пускается английский журналист и писатель Филипп Гиббс. Он сделал имя во время Первой мировой войны, став одним из самых известных в Британии военных корреспондентов — всего пятерым корреспондентам правительство Британии разрешало писать о том, что происходит на передовой и Гиббс был одним из них. Он был на Сомме и под Пашендейлом. Видел Мессинскую операцию и сражения под Ипром. Потом его за эти публикации сделают рыцарем.

После же войны он стал заметным автором умеренно правых взглядов, постоянно критикующим британских социалистов. Гиббс много писал о пережитом на войне (его перу принадлежит книга «Душа войны» — внезапная перекличка с эренбурговским «Ликом войны»)

Весной 1934 года он отправляется в Европу чтобы понять — что произошло за 20 лет, минувших с начала Первой мировой. Затянулись ли раны? Выучен ли урок? Что думают люди о новых диктатурах, которые обещают им стабильность и безопасность? Движется ли Европа к войне? И верят ли люди в лучшее будущее? Из ответов на эти вопросы состоит книга Гиббса «Европейское путешествие

Выводы Гиббса неутешительны. Франция одержима страхом — перед правыми и левыми, перед кризисом и безработицей, но, прежде всего, перед будущим. Случайно встреченный собеседник в баре размышляет о том, что немцы вряд ли хотят войны, а Гитлер, говоря о необходимости мира и дружбы с Францией — не лукавит. Иные рассуждают о том, что было бы недурно восстановить монархию. В Швейцарии, где сидит руководство Лиги Наций, чувствуется полная оторванность бюрократов от того, что реально происходит в мире — да и в Европе. Местным жителям на это попросту плевать. Италия превратилась в страну, где все прикусили язык, пока по улицам маршируют солдаты и фашисты. Поезда, впрочем, и правда ходят по расписанию; но в остальном — это все та же Италия; то, что обещают починить за 2 минуты, будут ремонтировать в лучшем случае полчаса, а снижение цен на товары приводит не к изобилию, а к дефициту. Пресса под плотным фашистским контролем, а идеология вбивается в головы с самого детства.

В Вене Гиббс, как и Эренбург, оказывается вскоре после победы австрофашистов (легко представить себе, что они могли и пересечься на какой-нибудь венской улице) и с горечью смотрит на пострадавшие в перестрелках улицы. На мостах — блокпосты с пулеметами. Все ждут вторжения — немецкого или итальянского. В Германии, где как раз недавно миновала Ночь длинных ножей, люди стараются не говорить о политике — тем более с иностранцем; молодежь клянется в верности фюреру и готовится биться за свои идеалы. Везде свастики, портреты Гитлера, но и здесь нет ощущения экономического процветания — люди скорее живут в опрятной бедности. В Венгрии вечная дихотомия крестьянской страны — бедная деревня и богатый город, в котором власть у правого диктатора Хорти; здесь реваншизм смешивается с памятью о войне, а желание вернуть потерянные земли со страхами и опасениями за будущее.

Выводы Гиббса неутешительны — он отправился в путь, чтобы узнать, чем живет Европа и надеялся увидеть, что война отдаляется. На деле же она только приближается:

«Мы дрейфуем, нас качает и несёт вперёд к новой войне — неизвестно когда она будет, но совершенно ясно какими будут последствия для нынешних государственных деятелей. У игры в союзы и контр-союзы, в гонку вооружений, в экономическую войну и международный страх есть только один исход. Это война. Это неизбежная война».

К таким же выводам приходит в Праге Эренбург. Он все никак не может выбраться из Чехословакии. Немцы не выдают транзитной визы — а самолет до Парижа садится в Нюрнберге. Австрийцы тоже в проезде отказывают. На помощь приходит министр иностранных дел Бенеш, который помогает получить румынскую транзитную визу — и дальше Эренбург едет через Тимишоару в Белград, оттуда в Триест, Венецию и Милан, а уж потом во Францию.

В Венеции он наблюдает парад чернорубашечников на площади Сан-Марко. В Милане с удивлением обнаруживает изданной в переводе свою книгу «День второй» — его откровенно соцреалистический и просоветский роман, в котором живописуется освоение Кузбасса; книга снабжена предисловием, где говорится, что вообще Эренбург, конечно, заблуждается и царство трудящихся располагает вовсе не в СССР, а в фашистской Италии, но книга талантливая, так что пусть итальянский читатель сам отфильтрует важное от неважного. Довольно мило.

Вернувшись из этого мрачного путешествия во Францию, Эренбург заключает:

«Проезжему кажется, что в Европе — война. Кто с кем воюет — сказать трудно. По всей вероятности, все и со всеми».

Нет, далеко до развязки. 1934 год рушит надежды: атмосфера только сгущается и до дна еще далеко. И пусть над Дунаем еще разносится джаз, который в венгерской столице играет американский ансамбль, еще крутятся пластинки в итальянском магазине, хорошо ловится рыбка-сардинка в бретонском Пенмарке, а политики строят сложные альянсы, скрепленные туманными обещаниями и неубедительной надеждой, но судьба уже предрешена. Мобилизация и убийства, аресты и окопы — все это повторится вновь, потому что пока что не разошлись до конца трещины, пущенные 1914 годом.

Наши внуки будут удивляться,
Перелистывая страницы учебника:
«Четырнадцатый... семнадцатый... девятнадцатый...
Как они жили!.. Бедные!.. Бедные!..»
Дети нового века прочтут про битвы,
Заучат имена вождей и ораторов,
Цифры убитых
И даты.
Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы.
Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи.
Как была прекрасна в те годы
Жизнь

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty

В детстве и юности смерти нет.

Даже у тех, кто рано столкнулся с потерями, все равно было когда-то ощущение, что мир, подаренный нам судьбой, что сама жизнь — не имеют конца. И все мы, — ну хорошо, не единым строем, но все равно вместе, рядом, — движемся сквозь пространство и время куда-то вперед.

Но из этого строя начинают выпадать люди. Кто-то уходит первым. И вот стоит гроб в церкви. Вокруг — мрачные молодые люди, еще не успевшие научиться тому, как следует правильно прощаться с человеком, который перешагнул границу этого света и того. Слезы на глазах у матери, которая не может вынести расставания с поздним и таким желанным ребенком. Свечи в руках у собравшихся на отпевании. Шестеро несут гроб на холодную январскую улицу. Все.

Время идет, люди выпадают все чаще. Строй редеет и с каждой потерей ты все больше думаешь о том, что может быть в следующий раз ударит по тебе. Все мы участвуем в странном эксперименте с непонятными рамками и результатами, бесконечно толкаемся в приемной, чего-то ожидая. Но финал с годами вырисовывается все отчетливее и ярче.

И это мы говорим о тех периодах жизни, когда все спокойно и идет своим чередом. А во времена безумные, переменчивые, страшные — как в те, что довелось пережить Илье Эренбургу, — потери становятся явлением постоянным. Вдруг вырастают преграды между тобой и теми, кого ты знал еще вчера. Кто-то пропадает в развезнувшейся бездне гражданской войны, но очень многих знакомых смерть настигает в тот момент, когда могло показаться, что опасность уже миновала. В этих случаях в своих мемуарах Эренбург скромно упоминает о том, что этот знакомый позже умер в лагере или был арестован; sapienti sat. Пляска смерти эта длилась и длилась. По-человечески хочется найти какой-то способ от нее уклониться, найти способ ее надуть. Но его нет.

В самом начале своих многотомных воспоминаний Эренбург пишет:

«Многие из моих сверстников оказались под колесами времени. Я выжил — не потому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею».

Это удивительно точное сравнение.

Эренбург, обладатель удивительной биографии, полной приключений, странствий, опасностей, войн, любви, предательства, внутренних компромиссов и громких выступлений, прожил очень долго. Достаточно, чтобы увидеть как его вчерашние парижские знакомые сначала превратились в великих вождей огромного государства, а затем были низвергнуты и превратились в прах. Сам он, со всеми поворотами своей биографии, кажется фигурой, которая должна была сойти с дистанции когда-то давно, а не дожить до 1967 года. Но и после вполне антибольшевистских статей времен Гражданской он смог перестроиться сначала в советского журналиста, пусть и живущего за границей, а потом и во вполне советского писателя, сумевшего сделать шаг от человека над схваткой к автору откровенно соцреалистической книги «День второй». Эренбург, друг Бухарина с юности, смог пережить и уничтожение своего старого товарища, и последующие чистки «бухаринских последышей». Он не утонул в Черном море, сбегая на лодке контрабандистов из Крыма в Грузию. Не был расстрелян в ЧК. Его не взяла пуля — ни в Испании, ни где-нибудь под Курском или Киевом. И даже два известных случая, когда он возражал Сталину, не закончились для него гибелью.

Так мало кому везло. Особенно людям поколения Эренбурга, принадлежавшим к тому же классу, в котором родился и он. Они взрослели в тот момент, когда человечеству в очередной раз казалось, что миром правит Разум. Наука, технологии, инженерное искусство, всеобщий комфорт, мир, в котором заходит разговор об отказе от войн, как политического инструмента. В этом мире подписана Женевская конвенция, действует Красный крест, создатели всевозможных движений мира награждаются Нобелевскими премиями — например баронесса Берта фон Зуттнер, австрийская пацифистка. До Первой мировой она не дожила полтора месяца, а то увидела бы из окна своего венского дома, как по улицам маршируют солдаты. Им уже не крикнешь «Долой оружие!»

Но, как бывало и раньше, мало кто задумывался о том, что у Разума есть и оборотная сторона. Во второй половине XIX века немецкие психоаналитики задумались о том, чтобы обобщить разные формы использования термина «бессознательное» у философов прошлых десятилетий. Эдуард фон Гартманн приходит к выводу, что бессознательное — это важнейшая часть реальности, буквально фундамент всего сущего; без него человечество просто не смогло бы жить и куда-то двигаться. Оно помогает контролировать Волю и Разум, а все то, что мы называем прогрессом — результат невидимой работы бессознательного. Это некая скрытая, почти божественная сила, которая пронизывает всю реальность.

На рубеже веков, когда Эренбург только подрастал в своих сказочных московских Хамовниках, идеи Гартмана получают развитие в работе Фрейда «О сновидениях». Он не так метафоричен как Гартманн, венский мыслитель понимает Бессознательное уже — как вытесненные из «Я» идеи и мысли, которые продолжают жить в других частях сознания человека. И там много мрачных, страшных явлений. Которые постоянно прорываются в «Я».

У Эренбурга, конечно, не спросишь, но мне кажется, что ему как поэту были бы ближе мысли Гартманна о бессознательном, чем Фрейда; последний давал повод для салонных разговоров образованных людей, Гартманн думал о том, что неизмеримо больше отдельного человека.

Конечно, любые размышления о торжестве Разума - самообман ослепленных. Чем дальше от столиц, поверивших в научное развитие и прогресс, тем больше мы видим дикости. Жестоких пыток, полуузаконенного рабства и голода, цинизма и насилия. И занимаются им как раз просвещенные и образованные люди. Однажды все это возвращается туда, где поверили в победу науки и прогресса. И все начинает шататься.

Век, который надеялся, что Разум правит балом, столкнулся с прорывом Бессознательного. Сверстники Эренбурга хлебнули Танатоса с лихвой, даже если никогда к этому не стремились. В этом бессознательном Европе и миру пришлось повариться десятилетиями, а затем потрястись в Холодной войне, ожидая горячей атомной волны.

Эренбург спасся. А кому из тех, кого он знал, повезло меньше?

Это разговор об удаче и случае, а не о личных качествах. От них, к сожалению, вообще зависит в жизни сильно меньше, чем стоило бы.

Мы празднуем мою близкую смерть

— Если вы сейчас не приедете, я застрелюсь.

Ну кто всерьез отнесется к такому эмоциональному шантажу? Что ни сделай, после брошенной в телефонную трубку угрозы самоубийством, все будет ошибкой.

В этот раз шантаж не был пустым. Молодая поэтесса Надежда Львова, позвонив поэту Валерию Брюсову и не добившись от него согласия на приезд, выстрелила себе в сердце. Умерла она не сразу — и сумела попросить какого-то соседа еще раз позвонить поэту. Тот приехал, но было уже поздно.

Надежде Львовой было всего 22 года.

Подробности, конечно, тут же начала смаковать пресса — ведь прекрасный сюжет для заголовка: смерть юной поэтессы-курсистки, в которой замешан известный всей России поэт Брюсов. Кровавая драма в доме Константинопольского подворья! Кровь и любовь!

Брюсов прочитал предсмертное письмо влюбленной в него Львовой. Строки расплывались перед глазами:

«И мне уже нет [сил?] смеяться и говорить теб[е], без конца, что я тебя люблю, что тебе со мной будет совсем хорошо, что не хочу я „перешагнуть“ через эти дни, о которых ты пишешь, что хочу я быть с тобой. Как хочешь, „знакомой, другом, любовницей, слугой“, — какие страшные слова ты нашел. Люблю тебя — и кем хочешь, — тем и буду. Но не буду „ничем“, не хочу и не могу быть. Ну, дай же мне руку, ответь мне скорее».

Брюсов уехал из мрачного места — и вскоре покинул Москву. На похороны он, конечно, не пришел (хотя и частично оплатил), зато прислал венок, на котором сообщалось, что «Вы, безнадежные, умрите без боли: где-то есть нежные просторы воли». Молодую поэтессу похоронили на Миусском кладбище. На надгробии были выбиты строчки из Данте: «Любовь, которая ведет нас к смерти». Брюсов уехал из Москвы сперва в столицу, а затем — на пару месяцев в санаторий в Эдинбург. Нет, не в Шотландию — так тогда назывался курортный городок Дзинтари на рижском взморье. Оттуда он мрачно переписывается с Вячеславом Ивановым, шлет ему свои новые стихи, но о Львовой не пишет. Собирается с душевными силами:

Нет, я не выбуду из строя,
Но, силы ярые утроя,
Вновь вожжи туго закручу!

В Москве и Петербурге газеты продолжали копаться в громкой истории; критики стали наперебой расхваливать стихи молодой поэтессы, был переиздан ее первый сборник. И, конечно, по адресу Брюсова стали лететь обвинения — дескать, погубил юное дарование, довел до крайнего шага. Софья Парнок выстрелила стихотворением, где Брюсов появляется под стук могильных лопат. Затем вступил Борис Садовской, яркий критик и литературовед той поры, который к 1913 году, впрочем, превратился в мрачного парализованного сифилитика. Тяжелые болезни, кстати, не помешали прожить ему долгую жизнь — в 1930 году он поселился в келье Новодевичьего монастыря и из нее предрекать скорый приход Антихриста. Садовской вывел в своей книги до ужаса карикатурный образ Брюсова — как беспощадного деляги, который строит армию своих поэтических «лейтенантов» во главе с Гумилевым, и, будучи женатым человеком, крутит роман с поэтессой на 18 лет младше себя.

В начале 1914 года Брюсов пишет стих «Умершим мир!» — еще один вариант поэтического прощания со Львовой.

Умершим мир! Они сгорели,
Им поцелуй спалил уста.
Так пусть и нас к такой же цели
Ведет безумная мечта!

Всего за несколько лет до самоубийства Львовой, она была юной соратницей Эренбурга и его друзей — Бухарина, Сокольникова. До поэзии она влюбилась в идею революции. Вместо того, чтобы учиться и готовить себя к спокойному замужеству, как мечтал отец Львовой, она, как пишет Эренбург, выбрала подполье. Ничего особенного, конечно, Надежда совершить не успела (печатала прокламации, ходила по фабрикам и заводам) но на глаза полиции попалась — и юная выпускница Екатерининской гимназии (ее она окончила с золотой медалью) была задержана. Отпустили, конечно — девушке не было и семнадцати лет, поэтому ответственность за нее должен был нести отец.

Ее другая любовь — поэзия. Она читает Эренбургу Блока, Брюсова, Бальмонта. Тот только смеется и отмахивается: не о чем тут думать, когда революция на носу. Он сам совершит такой же переход от революционного активизма к поэтическому пробуждению — но позже, уже в парижской эмиграции. И за карьерой Львовой будет следить издалека; зато вступит в переписку с Брюсовым, отправив в 1910 году на его строгий суд свои первые стихи. Тот молодого поэта похвалит — и лично, и публично; вырезку с этой похвалой мать Эренбурга отправит почтой сыну в Париж.

А Надя Львова не сомневалась — и со страстью погрузилась в поэтическое творчество. В том же 1910 году она познакомится с Брюсовым в редакции журнала «Русская мысль», где были опубликованы ее стихи. Брюсов, многоопытный поэт, учитель, старший символист, наставник молодых, был одним из кумиров Львовой. Между ними начался роман.

Их отношения развивались именно так, как мы могли бы ожидать, размышляя о романах между поэтами времен Серебряного века. Сложные запутанные отношения, две любовницы, что яростно бьются за мэтра, пронзительные стихи, угрозы самоубийством, помощь в поисках яда, литературные мистификации (по всей видимости, опубликованный другой любовницей Брюсова поэтический сборник принадлежал перу поэта), попытки отравиться. Брюсов не собирался бросать жену ради молодой поэтки - как Львова сама себя называла. В настроении Львовой были постоянные эмоциональные перепады — летом 1913 года она с Брюсовым проводит время на озере Сайма, но уже осенью вновь говорит о самоубийстве и яде.

Брюсов ко всему этому относился не очень серьезно — и его можно понять. Таково было настроение эпохи и времени, этого нервического периода русской литературы и истории, когда в преддверии катастрофического поворота, собралось так много талантливых и тонко чувствующих людей. Восходили поэтические звезды, а в воздухе ощущалась надвигающаяся катастрофу, которую, впрочем, еще нельзя было назвать.

После смерти Львовой Брюсов напишет и Эренбургу в Париж — он знал о дружбе последнего с поэтессой. Мэтр пытается объяснить свои чувства и переживания, уничтожая границы между собой, взрослым мужчиной, признанным поэтом — и молодым политическим эмигрантом, который лишь недавно вступил на поэтический путь. Тема Львовой, судя по всему, будет одной из важных и в 1917 году, когда Брюсов и Эренбург летом встретятся в Москве (хотя большую часть той беседы, кажется, они посвятили обсуждению Тесея и Ариадны).

Рана не затянулась.

Это была эпоха когда для некоторых стихи и были жизнью. Стихами возводили дворцы и рушили репутации, стихами могли ранить или убить. Львова этого напряжения не выдержала и пала их жертвою очень рано. Может так и надо — если живешь поэзией? Уж лучше так, чем как Брюсов — выступать в пошлом музыкально-поэтическом кабаре, писать тяжеловесные строки о третьей годовщине революции или нелепые, нескладные стихи о мертвом, но вечно живом Ленине.

Почти через полвека, вспоминая Надю, Эренбург напишет с грустью:

«В предисловии к посмертному, дополненному изданию „Старой сказки“ я прочитал: „В жизни Львовой не было значительных внешних событий“. Бог ты мой; сколько же должно быть событий в жизни человека? В пятнадцать лет Надя стала подпольщицей, в шестнадцать ее арестовали, в девятнадцать она начала писать стихи, а в двадцать два года застрелилась: Кажется, хватит…»

Уйти на своих условиях

Самоубийство Львовой было событием, которое в 1913 году не могло чрезмерно шокировать публику. Это было не то чтобы в порядке вещей, но такое происходило с поэтами, чьи души, как известно, больше открыты эмоциям и свободному полету.

Совсем по-другому было воспринято самоубийство грузинского поэта Паоло Яшвили в 1937 году. Так не делали. Сама эта смерть была вызовом, последним отчаянным жестом сопротивления.

Мимо имен Паоло Яшвили и Тициана Табидзе невозможно пройти, если читать о жизни российских поэтов, которых жизнь заносила в Гражданскую и после нее в Тифлис. Они возникали перед каждым появляющимся в городе поэтом или писателем — и превращали его жизнь в бесконечное путешествие по духанам и ресторанчикам. В голодные годы Гражданской, Тифлис приманивал многих — от Мандельштама и Есенина до Веры Судейкиной и Эренбурга. Здесь было свободнее, проще, сытнее (война разрушила традиционные пути сбыта продуктов) и, что немаловажно, сильно меньше была дистанция между застольем в духане и властью. Даже в случае неприятностей, всегда можно было найти пути во властный кабинет — и решить вопросы.

Свои люди — сочтемся.

Яшвили был одним из ярких молодых поэтов, который, при этом тяготел к русскому символизму и часто писал по-русски. Эренбург и Яшвили познакомились в Париже, незадолго до начала Первой мировой войны: юный грузин оказался здесь по воле отца-аптекаря, который отправил сына учиться в Художественном институте Лувра. Эренбургу он запомнился бесконечно любопытным юношей:

«Он расспрашивал меня: „А в каком кафе сидел Верлен? Когда сюда придет Пикассо? Правда, что вы пишете в кафе? Я не мог бы… Посмотрите, как они целуются! Возмутительно! Меня это чересчур вдохновляет…“».

В следующий раз они встретились в Тбилиси в 1920 году. Грузия тогда еще была независимой страной, но уже находилась в окружении советских сил: в том году были последовательно заняты, — ну или как потом говорили, советизированы, — Азербайджан и Армения. В каждом случае, находившиеся в подполье большевики активно участвовали в местной бурной политической жизни, готовя почвы для ввода советских войск. Грузия не могла себя чувствовать в безопасности. И, хотя между Грузией и Советской Россией был подписан мирный договор и две страны друг друга признавали, было понятно, что Грузии вряд ли удастся избежать той же судьбы.

Эренбург пробирался в Тифлис сложным путем: он сидел у Волошина в Коктебеле, страшно голодал, преподавал словесность каким-то детям, донашивал старую одежду и все размышлял о том, как выбраться из Крыма. Помогли контрабандисты, на чьей лодке он, вместе с женой и добрался до Батума. Через месяц Крым был занят советскими войсками под командованием Фрунзе и отрядами Махно.

В Тифлисе Эренбург провел тогда пару недель, но они представляли собой мощный контраст, по сравнению с полуголодным существованием в Крыму. В рассказе Эренбурга чувствуется преувеличенное восхищение голодного человека, которому впервые за долгое время поставили на стол горячую пищу:

«Каждый день мы обедали, — более того, каждый вечер ужинали. У Паоло и Тициана денег не было, но они нас принимали с роскошью средневековых князей, выбирали самые знаменитые духаны, потчевали изысканными блюдами. Порой мы шли из одного духана в другой — обед переходил в ужин. Названия грузинских яств звучали, как строки стихов: сулгуни, соцхали, сациви, лоби. Мы ели форель, наперченные супы, горячий сыр, соусы ореховый и барбарисовый, куриные печенки и свиные пупки на вертеле, не говоря уже о разноликих шашлыках. В персидских харчевнях нам подавали плов и баранину, запеченную в горшочках».

Разудалый Тифлис остался в памяти многих беглецов, кто в эти смутные годы оказывался на берегах Куры. Калейдоскоп грузинских фамилий, пышные угощения, необычные закуски (Судейкина вспоминала о траве, пахнущей анисом), застольные беседы и вино-вино-вино. Грузинские князья и княжны, поэтические соревнования, бесконечные встречи со знакомыми. Для большинства визитеров это была промежуточная остановка между прошлым и будущим, но те из них, кто выбрали потом остаться в России, Грузия стала особым местом: для Андрея Белого, Рюрика Ивнева, Осипа Мандельштама и Бориса Пастернака, Леонида Леонова (кстати, его любимая трость была сделана из самшита, подаренного Яшвили).

Эренбург же в 1920 году довольно быстро нашел способ пробраться из Тифлиса в Москву — договорился с советским полпредом в Грузии, старым большевиком Ароном Шейнманом (до него большую часть 1920 года послом России здесь был Киров). Тот отправил Эренбурга вместе с женой, а также с Мандельштамами (те тоже счастливо добрались до Грузии, после ареста Осипа в Крыму по подозрению в шпионаже) в Москву как дипломатического курьера — передать секретную почту в Наркомат иностранных дел. Эренбург унесся навстречу судьбе.

Мне Тифлис горбатый снится,
Сазандарей стон звенит,
На мосту народ толпится,
Вся ковровая столица,
А внизу Кура шумит…

Паоло Яшвили еще во время Первой мировой основал символистскую поэтическую группу «Голубые роги»: все они вдохновлялись французскими «проклятыми поэтами», писали под Верлена и Рембо, сочетали символизм и мистицизм в своих стихах. Приход большевиков Яшвили приветствовал: в ночь, когда советские войска подходили к Тифлису, он выехал их встречать. С новыми грузинскими властями он был хорошо знаком и потому за себя не переживал. В своих новых стихах он прославлял социалистический путь Грузии — и, в общем, этот его поэтический курс не поколебало даже грузинское восстание 1924 года. В конце лета, когда восставшие попытались взять под контроль большую часть западной Грузии, Паоло Яшвили их не поддержал.

А вот его брат был среди тех, кто восстал против советской власти — и был за это казнен.

Двадцатые годы были путешествием от одной строгой системы к другой. Но дорога пролегала по распутице — ни тебе колеи, ни заборчиков, ни правил, одни только направления. И на эти годы пришелся пик влияния «голубороговцев» — они оказались очень нужными советской власти. Яшвили вел свою привольную и довольно свободную, по творчески рассеянную жизнь.

В его текстах и выступлениях той поры не найти отступлений от партийной линии. Он дружил с московскими поэтами — те (например Пастернак) переводили его стихи на русский, а Яшвили — переводил на грузинский Пушкина. В начале 1930-х объединение «Голубые роги» формально было распущено — времена менялись и автономное поэтическое движение уже мозолило глаза. Тем более, что в Тбилиси наконец воцарился Лаврентий Берия, прорывавшийся к власти все 1920-е годы и наконец сумевший добиться своего. Он сразу взял линию на подчинение себе общества — и на выстраивание своего личного маленького царства в Грузии.

Когда думаешь о политической жизни Грузии 1920–1930-х годов, на ум первым делом приходят рассказы Фазиля Искандера и фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Стереотипный образ — маленькая живописная страна, над которой мрачной тенью нависает злой диктатор. Наверняка на деле все было сложнее, и атмосфера в кругах интеллигенции больше напоминала собрание в МАССОЛИТе из «Мастера и Маргариты», а не инфернальный мир «Покаяния». Тут тебе и Константин Гамсахурдиа, бывший узник Соловков, ставший конфидентом Берии и осведомителем НКВД; и видный микробиолог Элиава, который не поделил с Берия одну и ту же женщину; и бравый соцреалист Лордкипанидзе, автор «Зари Колхиды», где в прозе воспевал коллективизацию в Грузии.

В этом мире свои величины и свои парии — и многим кажется, что Яшвили занимает в нем место не по чину.

Он становится членом Союза писателей СССР, выступает на конференциях, много печатается. С 1927 года он становится кандидатом в члены ЦИК Грузии, а в 1934 году и вовсе становится членом ЦИК всего Закавказья. Его награждают орденом Трудового красного знамени и злой поэт Рюрик Ивнев отмечает в дневнике:

«Борис Корнеев, Крейтон и другие в редакции „На рубеже“ возмущались тем, что Яшвили получил орден Трудового Знамени. Корнеев сказал, что это — издевательство над трудом, что величайший бездельник всесоюзного масштаба Паоло Яшвили получает орден Трудового Знамени. В грузинских кругах литературных тоже недовольство этим (Георгий Цагарели и др.)».

Яшвили, словом, уже не столько и поэт, сколько государственный человек, фигура. В 1936 году он в составе большой делегации грузинской творческой интеллигенции отправляется в Москву к другому грузинскому поэту — Сталину. Статья Яшвили на передовицей «Известий» — произведение впечатляющее: поэт долго описывает быт поезда, отправившегося из Тифлиса в Москву. В каждом вагоне появились свои «бригадиры», налаживающие коллективную жизнь; военные тихо поют кахетинские и гурийские песни, а в вагоне творческой интеллигенции идет бесконечная пляска, перемежающаяся чтением стихов и разговорами о вожде. Ведет всю эту ватагу вперед Лаврентий Берия — он же лидирует и во время встречи с вождем.

«Мы покинули стены Кремля, неся с собой воодушевление, почувствовав новые силы, горя сталинской страстью к борьбе за великие победы социализма».

Жить Яшвили оставалось чуть более полутора лет.

Эренбург в этот момент во Франции. В Испании скоро грянет гражданская война, на фронтах которой он проведет годы как корреспондент «Известий», а пока что следит за тем как французский политический класс все не может определиться со своим отношением к будущему конфликту. На страницах репортажей Эренбурга поют «Интернационал» французские шахтеры, торжествуют крестьяне из-под Овьедо, а на завтраке для представителей ключевых французских газет редактора говорят, что большой войны не будет. Каждая статья Эренбурга — это рассказ о наступлении фашизма, который уже захватил часть Европы и точит зубы на то, что еще свободно от него.

В Грузии же, где правит некоронованный король Берия, все идет своим чередом. В «Литературной Грузии» выдержки из его речей составляют иногда до половины номера. В августе 1936 он пишет в «Правду» статью со зловещим заголовком «Развеять в прах врагов социализма!», в которой описывает затаившихся, озлобленных противников, которых надо поскорее раздавить. Своих врагов в партийном аппарате он давил без каких-то сантиментов: за пару недель до выхода статьи, покончил с собой Агаси Ханджян, партийный руководитель Армении и противник Берии (но есть сильные подозрения, что суицид был сымитирован, а в реальности Ханджян был убит), в конце декабря 1936 года умирает другой недруг грузинского правителя — руководитель Абхазии Нестор Лакоба (традиционно считается, что Берия отравил его во время обеда). Весной дело доходит и до противников поменьше.

С весны 1937 года имя Паоло Яшвили все чаще стало звучать с высоких трибун в Грузии, но вовсе не с похвалами, а с угрозами. На него психологически давят, требуют от него «перестроиться» путем самокритики. Все лето Яшвили прорабатывают на пленуме Союза писателей Грузии. Припоминают ему, что когда-то в стихах он называл меньшевиков «рыцарями», обвиняют в буржуазном национализме, в шпионской работе на врага, в фашизме, в троцкизме. Понятно к чему идет дело — и ясно отчего так усердствуют коллеги по писательскому цеху.

Когда-то в начале 1920-х годов Яшвили вместе с товарищами-голубороговцами захватил тифлисский особняк Давида Сараджишвили. Роскошное здание, выстроенное берлинским архитектором Карлом Цааром, стало Дворцом искусств, а затем превратилось в Дом писателей, место где размещалось руководство грузинского союза писателей.

22 июля 1937 года Паоло Яшвили пришел в Дом писателей, где в предыдущие месяцы шло его публичное бичевание, которому он по мере сил сопротивлялся. Из-под полы пальто он вытащил охотничье ружье — подарок Тициана Табидзе, который изначально предназначался Есенину, но достался Яшвили. Поэт выстрелил себе в грудь из обоих стволов. Люди сбежались в фойе и были совершенно ошеломлены увиденным. Писатель Михаил Джавахишвили, потрясённый, все повторял: «Он был настоящий человек, он был настоящий человек». Джавахишвили арестовали через три недели и расстреляли в конце сентября.

Однажды запущенный, ход репрессий уже не останавливался — даже смерть на виду у всех, отчаянный протестный жест, не поколебала намерений у Берия и его соратников. Уже на следующем пленуме, который состоялся через 6 дней, где председательствовал Давид Деметрадзе, было принято решение назвать Яшвили шпионом, диверсантом и пособником троцкистско-бухаринской банды, а самоубийство его объявить провокационным актом.

Память о нем стала восстанавливаться лишь уже после смерти Сталина. А Эренбург был одним из первых, кто вернул его имя на страницы печати. А вот тогда он узнал о смерти Яшвили одним из последних: когда в конце 1937 года он вернулся из Франции в Москву, то сказал жене, что скоро можно будет повидаться в Тбилиси с Яшвили и Табидзе.

Та посмотрела на него как на сумасшедшего и сказала: «Ты что, ничего не знаешь?»

Всполохи мертвого света

Нет, он не знал.

Эренбург не был в Москве два года. Он провел это время в охваченной гражданской войной Испании. Конечно он, знал, что в СССР сажают и арестовывают людей, но ведь это всегда было. Да и многое казалось каким-то искажением западных и эмигрантских газет, преувеличением — в конце-концов, эти же самые газеты уже два десятилетия предрекали скорый крах Советской России.

На деле все оказывается серьезнее, чем он думал.

Сцена будто из хоррора. Эренбург едет домой на такси — с дочкой Ириной и ее мужем — и все задает вопросы: а что с тем? А как поживает этот? Вместо ответа Ирина улыбается изо всех сил и говорит: «Я так рада тебя наконец увидеть!»

Заходят в лифт. Там табличка: «Запрещается спускать книги в уборную. Виновные будут установлены и наказаны».

Эренбург снова спрашивает дочь Ирину — что это?

А та снова: «Как я рада, что вы приехали!»

Наконец, только уже дома, плотно закрыв дверь, родные начинают знакомить Эренбурга с обстоятельствами 1937 года:

«Я не мог успокоиться, при каждом имени спрашивал: «Но его-то почему?…" Борис Матвеевич пытался строить догадки: Пильняк был в Японии, Третьяков часто встречался с иностранными писателями, Павел Васильев пил и болтал, Бруно Ясенский — поляк, польских коммунистов всех забрали, Артем Веселый был когда-то „перевальцем“, жена художника Шухаева была знакома с племянником Гогоберидзе, Чаренца слишком любили в Армении, Наташа Столярова приехала недавно из Парижа. А Ирина на все отвечала: „Откуда я знаю? Никто этого не знает…“ Борис Матвеевич, смущенно улыбаясь, посоветовал: „Не спрашивайте никого. А если начнут разговаривать, лучше не поддерживайте разговора…“»

Дальше начались мрачные полгода в жизни Эренбурга, когда можно было каждый день ждать, что за ним придут. Сам вызов в СССР из Испании в те годы был событием тревожащим: очень часто это был пролог к аресту. По любым критериям, Эренбург должен был казаться очевидной кандидатурой на арест — как друг Бухарина, как еврей, как постоянно живущий за границей журналист и писатель, как знакомый десятков и сотен уже арестованных, как… Нужно ли объяснять? Как известно, одна из наших традиций заключается в том, что каждый первее любого следователя может на себя составить уголовное дело, припомнить свои неосторожные высказывания и былые поступки. Порой одной яркой фразы достаточно — такие вещи всегда запоминаются.

Наступило время, когда надо было изо всех сил постараться стать забытым.

Советская Россия полнится слухами. В Москве, в грозной и прекрасной советской столице, концентрация шепотов и криков достигает максимума,

Люди пишут в дневнике: «говорят, что арестован такой-то». На следующий день: «слух не подтвердился, N. видел его на Тверской». Кто-то бродит по ночам по городу: для кого-то это способ успокоиться, а для иных — попытка оказаться подальше от квартиры, куда могут прийти арестовывать. Снежной ночью Лаврушинский переулок шагами меряет Пастернак; навстречу ему идет Эренбург с собакой Чукой. Борис Леонидович, оживленно жестикулируя, говорит Эренбургу: «Вот если бы кто-нибудь рассказал про все Сталину!..»

Днем снова встреча: Пастернак на Гоголевском натыкается на Александра Гладкова и начинает говорить о страшном времени и о том, что вскоре его могут арестовать.

Слухи. «Вы знаете, что Ягоду уже арестовали? Нет, все пустое, в „Правде“ его называют „т“ — „товарищем“, значит пока еще нет». «Вызвали свидетелем в Ленинград. Не вернулся. Может не достал билета?» (и правда не достал, и правда вернулся). «Говорят, у него бриллианты нашли и переводы за границу». «Почему арестовали? Не знаю, вероятно какой-то трёп». «Так уж повелось этой весной: на первых страницах газет папанинцы, летчики, лауреаты, а на последних страшные разоблачительные материалы». «Слышали? Юренева назначили послом в Берлин, а ведь говорили, что арестуют» (вернули и расстреляли).

Эренбург сидит у Мейерхольда. Приходит комкор Иван Белов — он пришел в панике и хочет ею всех заразить. Он говорил о суде над Тухачевским и другими военными. Он сидел на суде и смотрел Уборевичу в глаза — и оба понимали, что завтра и Белов может оказаться на этой скамье.

Так и случилось: Белова, бывшего левого эсера и бывшего коменданта ташкентской крепости, обвинили в шпионаже в пользу Германии и казнили.

«Пока жив, буду бороться». «Полное недоумение». «Застрелился у нее на глазах, прямо в гостиничном номере. Ждал ареста». «Долго ждала мужа с работы. Не шел. Но ведь берут дома обычно, не на работе? В конце концов пришел — играл с друзьями в бильярд». «Говорят, что к выборам аресты прекратятся. Нет, не к выборам, к 20-летию Октября! Нет, к дню рождения Сталина».

«У нас тут происходит что-то непонятное», — это не московский интеллигент задает вопрос к небесам, а секретарь партийной организации Новосибирского управления НКВД Сергей Плесцов своему коллеге. Плесцову повезло — дожил до 1970-х.

В 1939 году арестуют Сергея Эфрона, мужа Цветаевой, бывшего белого, ставшего красным. К смерти устремится и Цветаева, и ее сын Георгий. Арестуют Бабеля — о нем в «Людях. Годах. Жизни» Эренбург напишет проникновенный очерк, в котором писатель изображен неприятным и мрачным человеком, но чертовски одаренным. Неприятным до какой-то тошноты: первая встреча их с Эренбургом состоялась в каком-то липком московском кабаке, где не бражники и блудницы, а убийцы и шлюхи — Бабель все не будет желать оттуда уходить, ведь так интересно. Эренбург узнал об аресте во Франции: смотрел как идут вдаль мобилизованные и думал о старом знакомом и его скорой гибели.

В последнем номере «Нового мира» за 1937 год продолжают печататься «Тихий Дон» и «Витязь в тигровой шкуре» в переводе Заболоцкого (через три месяца поэта арестуют в Ленинграде). Следом стих Джамбула в честь выборов в Верховный совет. Казыхский акын поет:

На знамени — Ленин и Сталин у нас,
На знамени — мудрость и правда у нас,
На знамени — слава октябрьских ветров
И павших товарищей кровь.

Поэт Незлобин торжественно пишет о том, как поколения его предков крестьяне были лишены прав, голоса и даже имени, а теперь он с гордостью идет на избирательный участок и голосует за Сталина. Поэт Константин Алтайский разбирает песни советских народов о Сталинской конституции — самого Алтайского в апреле 1938 года арестуют и будут страшно избивать на допросах. В следующем номере тема продолжается — теперь печатают поэму Джамбула о наркоме НКВД Ежова и песни народов СССР о Ленине и Сталине.

Храбро бился за народ Иосиф-свет,
Не жалел себя, не жалел труда,
Многих он людей от смерти спас.
Да подкрались к нему лиходеи царя,
Когда крепко спал Иосиф-свет,
Да связали ему руки белые,
Опутали путами ременными,
Задергали в арканы железные.

«Устройте Эренбургу пропуск на процесс — пусть он посмотрит на своего дружка».

Это Михаил Кольцов, которого самого вскоре осудили и расстреляли, бросил редактору «Известий» Селиху, имея в виду, что Эренбургу надо посмотреть на суд над его старым другом Бухариным. «Бухарчик», любимый ученик Ленина, «любимец партии», московский революционный активист, которого занесло на верхние этажи советского государства. Когда в политической борьбе в Кремле 1920-х его вдруг вынесло в кювет и он угодил в опалу — понимал ли он, что все придет к этой точке, где он сидит на скамье подсудимых в здании на Никольской улице? Где он отвечает на вопросы прокурора Вышинского и живописует фантастическую картину, в которой он в 1928 году создает на Северном Кавказе конспиративную правую организацию, нацеленную на свержение советской власти.

Для Эренбурга тут все было сложнее. Это был друг юности, с которым они в каких только ситуациях не оказывались — и который не раз его спасал. То отправив в 1921 году в командировку за границу, то приняв в «Известия» на работу, то прикрывая его своим именем в печати (когда это имя еще имело вес). С Бухариным они встречались за завтраком на московской кухне, поедая яичницу и обсуждая охоту. И в гостиничном номере в Париже в 1936 году, куда Бухарина отправили выкупать архив Маркса — и, по всей видимости, давали возможность уехать и не возвращаться.

Он ей не воспользовался.

«Все мне казалось нестерпимо тяжелым сном, и я не мог толком рассказать о процессе даже Любе и Ирине. Я теперь также ничего не понимаю, и „Процесс“ Кафки мне кажется реалистическим, вполне трезвым произведением. Я. Г. Селих спросил меня: „Напишите о процессе?“ Я вскрикнул: „Нет!“ — и, видно, голос у меня был такой, что после этого никто мне не предлагал написать о процессе».

Тянулись недели. Шла весна 1938 года, а Эренбург так и не знал, какое будущее его ждет — и есть ли оно у него. В Москве встречали папанинцев, спасенных в Арктике: сначала на улицах, затем в Кремле. Сталин расцеловал всех участников арктической зимовки. На полигоне Коммунарка расстреляли арабиста Лещинского. Идет подготовка к выборам в РСФСР, Украине и Белоруссии. Расстрелян писатель Борис Пильняк — с ним Эренбург не раз сиживал вместе в берлинском литературном кафе, где собирались русские писатели - от Толстого до Цветаевой.

«Ночная Москва кажется зловещей и каждая встречная машина — „такой“ машиной». «На Украине — аресты академиков: Гольдмана, Птухи, Кравчука». «Арест отца — это такой удар, что у меня невольно горбится спина». «У всех тяжелое состояние растерянности и недоумения. Впрочем, начинаешь привыкать к этому». «Но ради чего это все делается? Это по-прежнему остается загадкой. Действительных „врагов“ — одна тысячная (или и того меньше) тех, кого называют этим именем. Ради чего?»

Великий русский актер Михаил Чехов как-то раз сказал Мейерхольду в Берлине: «Не возвращайтесь в Россию, вас там расстреляют!». Этого совета он не послушался, но видно, что слова эти в памяти его засели — он часто говорил Олеше о себе, что ждет именно такого финала. Эренбург проработал в 1921 году под началом Мейерхольда больше полугода — в лихорадочной и странной Москве. Детская секция Театрального отдела при наркомате просвещения сейчас кажется какой-то странной работой созданной для прокорма московской интеллигенции. Но это была еще и школа — место умственной работы, выковывания собственного характера и наблюдения за гением за работой.

Эренбург и Мейерхольд простились в 1938 году. С тех пор больше не виделись никогда — в 1939 году Мейерхольда арестовали, а позже расстреляли. Жену его жестоко убили дома неизвестные лица.

«В 1948 году я шел по одной из пензенских улиц с А. А. Фадеевым. Вдруг Фадеев остановился: „Это дом Мейерхольда…“ Мы молча постояли; потом Александр Александрович в тоске сказал „эх“, махнул рукой и быстро зашагал к гостинице».

Эренбург решился написать Сталину письмо с просьбой о выезде за границу — на войну в Испанию. Редактор «Известий» Селих передает ответ вождя: товарищ Сталин считает, что вам лучше остаться в Советском Союзе. Такой ответ, казалось бы, хоронил любые перспективы на выезд, но Эренбург поддался какому-то порыву безумия и отправил еще одно письмо Сталину. Странно, но ответ был положительным — в конце апреля 1938 года ему дали разрешение оформлять заграничные паспорта. На вокзале в Ленинграде друзья кричали «До свиданья, до свиданья!»

В майском Хельсинки Илья и его жена Любовь молча сидели на скамейке, дышали — и думали о том, что они пережили в Москве.

Молчать им придется еще долго.

Как в зеркале

Спускаешься по давно пересчитанным ступенькам лестницы. Знакомое кафе; здесь хорошо знают какой кофе вам приготовить — вам нужно лишь приветственно кивнуть официанту. Потом разбираете почту: по работе что-то навалилось, счета пришли, нужно отправить денег маме… Так начинается обычный день. И кто может в обычный погожий денек заподозрить, что вся эта рутина, столь привычный и уютная — канун великих потрясений.

Эренбург — фигура трансграничная, существовавшая сразу во многих мирах одновременно: Пикассо и Брюсов, Модильяни и Фадеев для него были личными знакомыми и друзьями. Пусть не одного статуса и характера, но все эти люди были в его орбите. И мало кто как Эренбург мог убедиться в том, что страшные времена обрушивались на людей вне зависимости от того, были ли они членами Союза советских писателей или завсегдатаями парижской «Ротонды».

Мартиролог личных знакомых Эренбургу надо было бы вести сразу на нескольких языках. Встречи на Монпарнасе 1920-х годов. Веселое время — после долгой войны всех охватывает эпидемия беспричинного веселья. Мрачную ноту, конечно, вносят инвалиды войны — без рук и ног, с обоженными лицами и тремором в руках. Или русские эмигранты, которых потоком унесло на оторвавшейся льдине в Париж. Но что о них думать? Жизнь идет. Надо жить.

В Париже 1920-х ярче и заметнее всех выступают сюрреалисты. Анри Бретон и Поль Элюар, Рене Кревель и Жан Кокто, Бенжамен Пере и Жоан Миро. Эренбург, в 1921 году отчаливший из Москвы и много ездивший по Европе, много общался с ними. Это его друзья, коллеги — в дальнейшем соратники по борьбе с фашизмом.

Европа в 1930-е горит в страшном огне. Сначала разгорается огонь в Рейхстаге — и от этого пламени занимается дальше по разным углам. Начинает кровоточить и искрить Испания. Потом она взрывается фейерверками крови и огня, Эренбург колесит по ее фронтам — рядом с ним оказывается много знакомых — как парижских, так и московских. Лорка сгинул еще в начале войны — неизвестно где и как. Хосепа Суньоля, президента «Барселоны», расстреляли франкисты, когда тот выехал на фронт. Британский гребец, чемпион Олимпиады 1932 года, погиб в 1938 году, штурмуя высоту под Гандесой в Каталонии. Британскую художницу Фелисию Браун убили еще в августе 1936 года. Английского критика Кодуэлла убили при Хараме, когда он, стреляя из пулемета, прикрывал отход товарищей по интербригаде.

Страшное десятилетие для человека, который помнил мир до Первой мировой войны. В 1930-е обрушался весь предыдущий мир, казавшийся прежде таким стабильным и вечным. Проницаемость границ рухнула еще в Первую мировую, когда всем вдруг пришлось выучить слово «виза» — к этому быстро все привыкли. Двадцатые напоминали тамбур между двумя эпохами — осколки прошлого мира и отблески мира будущего соседствовали в одном странном пространстве. Некоторые ультралевые еще не знали, что им предстоит стать ультраправыми. Будущие мертвецы пили абсент в парижских барах и писали стихи о том, что ждет мир за следующим поворотом. Сюрреалисты и дадаисты соревновались в деконструкции реальности.

Тридцатые же были временем, когда вся эта шаткая конструкция начала осыпаться. Кто-то действовал по старым правилам и надеялся, что может быть пронесет мимо большой войны. А другие неустанно прокладывали к ней курс. Победа нацистов в Германии и последовавшие за ней репрессии. Крах даже условно демократических правительств в Восточной Европе и на Балканах. Убийство Кирова проложило дорогу к новому уровню репрессий внутри СССР — и это в тот момент, когда все еще переживали потрясение коллективизации. Война в Испании — первая открытая битва с фашизмом, где его остановить не удалось. Жалкие пируэты западноевропейских правительств. Война в Китае. Деление атома. Путчи. Мир вошел в стадию такой разболтанности, что в круг сюрреалистов стоило бы принять всех лидеров ведущих мировых держав. Все несущие конструкции эпохи скрипели, перекручиваясь вокруг своей оси; еще немного — и они треснули и рухнули.

Я жил в суровый век, но мрак мне взор не застил,
Я видел ширь земли, я видел небосвод,
Дни солнечные шли на смену дням ненастья,
И было пенье птиц и золотистый мёд.

После падения Испании Эренбург был во Франции. Уже шла Вторая мировая война, но на Западном фронте ничего не происходило. СССР воевал с Финляндией, и некоторые французские публицисты, кричавшие ранее, что не стоит умирать за польский Данциг, теперь со страниц газет призывали умереть за Хельсинки. Страна медленно осыпалась и развалилась — французские фашисты со страниц Je suis partout атаковали евреев в правительстве, в обществе раздавались призывы к выходу из войны и замирению с немцами.

Весною 1940 года у Эренбурга, пока он ждет выездной визы, в парижской квартире идут обыски — к нему приходят французские полицейские и долго копаются в его книгах, записях, вырезках из газет. Помогает заступничество Жоржа Манделя, министра внутренних дел Франции. Министра в 1944 году расстреляют вишисты в лесу Фонтенбло.

Человек, привыкший к своей рутине, знакомому кофе и утренним газетам, с удивлением обнаруживает, что линия Мажино прорвана и немцы двигаются к Парижу (вместе с их частями к французской столице приближается и Эрнст Юнгер — снова пути их с Эренбургом пересекаются). Трудно поверить, что город скоро падет, но именно это и случается. По мере подхода немцев, общественное мнение менялось по несколько раз на дню — то на радио читали молебны во славу Франции и мечтали о моторизованной Жанне д’Арк, то публиковали фотографии пожилой парижанки, купающей в Сене собаку, подписывая их фразой «Париж остается Парижем». Потом город стали спешно покидать люди, надеясь избежать страшной встречи с нацистами.

В июне 1940 город опустел, но ненадолго. Не все смогли убежать — и потому вскоре в Париж потянулся обратный поток.

«Немцы покупали в мелких лавчонках сувениры, непристойные открытки, карманные словарики. В ресторанах появились надписи: „Здесь говорят по-немецки“. Проститутки щебетали: „Майн зюссер…“ * Из щелей вылезли мелкие предатели. Начали выходить газеты. „Матэн“ сообщала, что в Париже остался знаменитый префект Кьяпп с его друзьями и что немцы „оценили прелести французской кухни“. Гюстав Эрве, в далеком прошлом анархист, а потом шовинист, возобновил издание „Виктуар“ („Победа“). Продавцы газет выкрикивали: „Виктуар“! — и редкие прохожие вздрагивали. „Пари суар“ подрядила писателя Пьера Ампа. Та же газета предлагала давать объявления на немецком языке „для оживления торговли“. Объявлений было мало: „Ариец, ищу работы, согласен на все“; „Кончил два факультета, ищу место официанта или приказчика, в совершенстве говорю по-немецки“; „Составляю генеалогическое дерево, разыскиваю соответствующие документы“».

Эренбург прожил под немцами в Париже 40 дней, а затем его эвакуировали вместе с советским посольством — через Германию в СССР. В конце июля 1940 года он прибыл в Москву. Через несколько дней к Советскому Союзу присоединили три прибалтийские республики. В газетах хвалили миролюбивую и мудрую внешнюю политику Советского Союза. С трибуны вещал Молотов:

«Мы можем лишь подтвердить, что, по нашему мнению, в основе сложившихся добрососедских и дружественных советско-германских отношений лежат не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как СССР, так и Германии».

В это самое время во Франции оставался давний знакомый Эренбурга — поэт-сюрреалист Робер Деснос. Он — провидец, медиум, который в снах видит очертания реальности и в этот же момент пытается описать ее в стихах и рисунках. Как-то раз он заговорил с Эренбургом о смерти и долго рассуждал о связи между материей и духом, о том, что плоть умирает, но невещественная мысль живет вечно. Все оставляет след.

Во Франции под немцами погибнут многие. Схвачен и расстрелян история Марк Блох — его казнили уже после высадки союзников в Нормандии. Умирает от пневмонии в лагере Дранси Макс Жакоб, великий мистик и большой друг Пикассо. Умирает в Париже художник Хаим Сутин. В Освенциме сгинули художник Адольф Федер, писатель Бенжамен Фондан и импресарио Рене Блюм.

Вскоре после оккупации Франции Деснос присоединяется к подполью. Помогает евреям и бойцам Сопротивления выбираться из страны, занимается сбором информации о немецких военных объектах. Но и стихи продолжает писать.

День завтрашний придёт. Но ждём мы год из года.
Храня огонь и свет, мы бодрствуем и ждём,
И наша речь тиха — бушует непогода,
И отдаленный гул чуть слышен за дождём.

Впрочем, есть и пожестче — в которых он на смеси уличного и тюремного жаргона называет маршала Петена лохом и чмом, которого кинули как терпилу.

В 1944 году поэта арестовало гестапо. Отправляют в концлагерь в Компьене, затем направляют в Дранси, оттуда — в Терезиенштадт. Ему могло повезти: он мог остаться в Компьене, но вмешался его давний враг, журналист и театральный критик Ален Лобро, еще с 1920-х примкнувший к фашистам: он настоял на депортации Десноса ближайшим конвоем (после войны Лобро сбежит в Испанию и доживет в Мадриде до 1968 года). Деснос все время всех старался поддержать вокруг себя. Например, гадал товарищам по несчастью по руке — и всем пророчил долгие годы жизни, счастье, семью.

Он умер в Терезиенштадте, уже после освобождения лагеря. Проглядывая списки заключенных, молодой чех Йозеф Штуна, работавший в госпитале, увидит фамилию знаменитого поэта и поспешит его найти. Умирающий Деснос подтвердит, что это он, тот самый знаменитый поэт.

Деснос умер 8 июня 1945 года. Одно из его последних стихотворений, написанных в лагере, было песней надежды на бессмертность идеи.

Прохожий, ты пройдешь. Умрут слова,
Глава уйдет разрозненного тома.
Ни голоса, ни жатв, ни водоема.
Не жди возврата. Ты блеснешь едва.
Падучая звезда, ты не вернешься,
Подобно всем, исчезнешь, распадешься,
Забудешь, что звала собой себя.
Материя в тебе себя познала.
И все ушло, и эхо замолчало,
Что повторяло «я люблю тебя».

Эхо замолчало.

Пройдут годы и Эренбург будет оглядываться на прошедшие годы. Он вспомнит:

«Один молодой писатель, которому в 1938 году было пять лет, недавно сказал мне: „Можно вам задать вопрос? Скажите, как случилось, что вы уцелели?“ Что я мог ему ответить? То, что я теперь написал: „Не знаю“. Будь я человеком религиозным, я, наверно, сказал бы, что пути господа бога неисповедимы».

Скучно.

Боже, как же иногда бывает скучно.

Взять, например, Ганновер. Ну что это такое? Образцовый средний немецкий город, ни рыба, ни мясо. Чистый, аккуратный, но ничего не происходит. Нет даже какой-то своей особенной черты, этакой чудинки, которая отличала бы его от жителей других германских городов и земель. Все здесь ладно, спокойно и неинтересно. Здесь с трудом приживаются люди со странностями. Самое главное (и чуть ли не единственное) исключение — художник Курт Швиттерс уехал учиться в Дрезден, а после Первой мировой перебрался на время в Берлин — ну и где же еще осесть дадаисту, как не в бурной немецкой столице 1920-х годов. Впрочем, его таланта хватило и на спокойный Ганновер — в нем он работал в качестве типографа местного городского совета, здесь он построил Merzbau (его в 1943 году уничтожат бомбардировки Союзников).

Скука.

Надо учиться. Надо готовиться к экзаменам. Надо зубрить параграфы. Надо готовиться к будущей конторской работе. Школа пугает, проникает даже во сны и иссушает душу. Юноша-гимназист заболевает фантазиями, ему грезится побег из этого царства скуки в пространство недосягаемое, сказочное. Он читал об этом в романах Карла Мая и Фенимора Купера, он видел газеты, где описывались удивительные страны. Юноша бродит по ночам по городскому валу в Гамельне (до Ганновера отсюда всего 40 километров) и предается фантазиям. Наконец, найден ответ:

«В один прекрасный день мне стало ясно, что утраченный Эдем скрывается в путаных верховьях Нила либо реки Конго».

Все решено, нечего мяться, надо бежать отсюда в иной мир, который не живет по унылым правилам цивилизации, где все хаотично, беспорядочно — и оттого захватывающе. Юноша готовится: собирает необходимые припасы, рюкзак, одежду и самое главное — шестизарядный револьвер.

Его одиссея начинается. Будущее будоражит, пугает, но и манит. Все ему кажется страшно удивительным — и автоматический буфет на вокзале, и сама атмосфера бегства. Он движется к французской границе и успешно ее пересекает; ох уж эти благословенные времена отсутствия виз и пропусков, когда все чего удостаивался путешественник — это настороженного, но вежливого внимания таможенников. И вот юноша в Вердене, здесь он подписывает контракт с Иностранным легионом. Силы, порожденные его фантазией, уносят молодого человека все дальше на юг — и вот он в Алжире, который оказался совсем не таким прекрасным и загадочным. Где же та романтика удалых бойцов, веселых повес, отважных героев? Тут только пыль и мухи. Пыль и шлюхи. Изматывающая муштра и жара. Побои и издевательство. Здесь все ужасно. Фантазия обернулась кошмаром, а пространство свободы от скуки — мучительным испытанием. Сначала юноша бежит с товарищем из казарм, они добираются до Марокко, но там их ловят жандармы. Спасают только дипломатические связи отца беглеца — через своих друзей и при помощи германского министерства иностранных дел ему удается вернуть сына в Германию.

Он возвращается в этот мир, где нужно жить как все. И меланхолично описывает свой опыт поражения:

«Я чувствовал себя бодро, как после кровопускания. Проникновение в сферу беззакония не менее поучительно, чем первое любовное приключение или первый бой; общим для этих ранних форм жизненного опыта является то, что поражение, которое терпит человек, пробуждает в нем новые и более мощные силы».

Юношу зовут Эрнст Юнгер. Через год после возвращения домой он запишется в Ганновере 73-й фузилерный полк — и отправится на Первую мировую, пустившись в новое путешествие.

Юнгер был не одинок в своем ощущении скучности европейского довоенного мира. Многим тогда казалось, что мир уже познан до конца, освоен и присвоен, что все грандиозные свершения уже кем-то сделаны, Дикий Запад приручен, белые пятна на карте заполнены и всё, что остается обычному человеку — следовать по пути уже проторенному, мирно трудиться и верить в то, что это и есть лучший из миров. Разве что в исследовании атома еще есть какой-то свой фронтир, который человечеству предстоит покорить.

Яйцевидные атомы мчатся. Пути их — орбиты спиральные.
В нашем видимом явственном мире незримая мчится Вселенная,
И спирали уходят в спирали, в незримости — солнца овальные,
Непостижные в малости земли, планетность пылинок бессменная.

Не все с этим готовы мириться. Одни бегут, как Юнгер (и добиваются бо́льших успехов, чем юноша из Ганновера), другие открывают для себя потаенные радости декадентской эпохи, иные идут в революцию.

Москва, конечно, не Ганновер. Но и здесь есть изнывающие от скуки.

Молодой москвич Илья Эренбург — из последних. Когда в 1960-х он публикует «Люди, годы, жизнь» он пишет о Москве его детства, не знавшей войны, революций, голода, бомбардировок, с огромной любовью. Сказочный город, где зимою бело, летом — зелено, где в мае все обязательно переселяются на дачи, а летом отсюда можно с родителями и сестрами еще отправиться в немецкий курортный город Эмс (опять же, никаких виз нет и в помине). Ползут по Москве извозчики: «на Болото, на Трубу, в Мертвый переулок, в Штатный, в Николо-Песковский или в Николо-Воробьинский, на Зацепу, на Живодерку, на Разгуляй». Летом тут торгуют волжскими арбузами, на Охотном ряду пузырится и бурлит рынок, над Сухаревкой нависает громада Сухаревой башни, а в Зарядье идет своя особая, ни на что не похожая жизнь.

Но эти воспоминания пишет пожилой человек, знающий подлинную цену сонном спокойствию. Видевший катастрофу и сумевший выжить в катаклизмах мирового масштаба.

А юношей он, как и Юнгер, бесконечно много читает, пытаясь понять жизнь по книгам. И ему тоже скучно в гимназии — не то чтобы само учение ему не нравится, но сам характер не позволяет примириться с порядком и ищет какого-то выхода. Найти его несложно. Эренбург более настойчив в отношениях со своей фантазией и ветер революционных листовок и подпольных заседаний подхватывает его и уносит в дальние края — прочь из Москвы на берега Сены, где ему приходится жить в новом мире. Русские революционеры быстро забыты — они скучные и без конца сидят в своих кафе, обвиняя других таких же унылых усталых людей в том, что они неправы. Эренбург находит себе соратников — людей искусства, собирающихся в кафе «Ротонда». Здесь они без конца говорят все о том же: о скуке времени в котором им довелось жить и о том, что необходимо найти путь к уничтожению этого царства спокойствия. Модильяни и Ривера, Пикассо и Леже, Кики с Монпарнаса и русская художница Маревна, Волошин и Аполлинер, Жакоб и Франс, Кокто и Сати… Они грозятся, они плачут, они хорохорятся, они ищут свои пути к новому времени — им кажется, что скоро все будет так, как они расписывают в своих пьяных разговорах.

И что вы думаете? Они оказались правы.

Баста! Кончился ваш спокойный мир, забывший о том как воюют и что это такое. Участники франко-прусской войны к 1914 году доживают свой век и не могут рассказать молодежи о том, что назревает. Эренбург летом 1914 года получает какие-то петербургские гонорары (которые он без проблем обналичивает в парижском банке) и едет в Бельгию и Голландию. Он ни о чем не думает, беззаботно наслаждаясь природой страны в которой до того не бывал — и лишь помнил образ бесконечных мельниц, уходящих за горизонт. Все оказалось так, как ему и представлялось; он размышлял об искусстве и об удивительном местном характере, сочетающим деловитость и приземленность с фантазией. Как-то изнывая от жары он брел по улица летнего Амстердама и увидел, что все вокруг встревожены. На голландском он ничего не понимал, но во всех газетах повторялось одно непонятное слово «oorlog».

«Сначала я решил вернуться в гостиницу и почитать Декарта, но мною овладело беспокойство. Я купил французскую газету и обомлел; я давно не читал газет и не знал, что происходит в мире. „Матэн“ сообщала, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии, Франция и Россия собираются сегодня объявить о всеобщей мобилизации. Англия молчит. Мне показалось, что все рушится — и беленькие уютные домики, и мельницы, и биржа… Я попробовал обменять русские деньги — у меня было двадцать рублей; но в банках отвечали, что со вчерашнего дня меняют только золотые монеты».

Да, теперь не заскучаешь. Эренбург бежит из Голландии в Бельгию, оттуда — к французской границе. Переходит ее не менее легко, чем Юнгер в прошлом году — но только не поездом, а на своих двоих; навстречу ему бредут такие же удивленные люди, которые движутся из Франции в Германию. Пограничный часовой в пшеничном поле стреляет в воздух.

Вот и война.

Некогда спокойный мир покрывается сетью трещин из которых бьет адское пламя. Эти разломы появляются в самых разных местах: на протяженном западном фронте, проходящем в основном на востоке Франции; на русско-немецкой и русско-австрийской границах; вокруг Циндао; на Балканах; в Альпах. Мир разламывается на льдины, на краях которых миллионы вооруженных людей, переселяющихся под землю. На границах двух линий окопов и траншей живет война. Она искрит и сигнальными ракетами, завывает снарядами, тараторит пулеметными очередями. Питается кровью и мясом.

Эренбург и Юнгер оказались на разных льдинах. И в не очень схожих ситуациях: Эренбург рассказывает, что в первые дни поддался всеобщему импульсу и пошел записываться добровольцем, но не прошел по здоровью (добавляет, что спустя пару месяцев бы на такие мелочи уже никто не обращал бы внимания) и живет в Париже как литератор и журналист. Юнгер едет на фронт, словно заходя на новый круг бегства из мира спокойствия.

Но им оба довелось, пусть и с разных сторон, посмотреть в глаза войне.

Эренбург оглушен тем, что привычный ему мир рухнул — и никто не пытается сказать: «Эй, люди, остановитесь, что вы творите!» Он описывает как листает страницы газеты и журналов, в поисках хоть кого-то, кто думал бы как он. Не находит. И тогда начинает пытаться писать сам: по совету Макса Волошина предлагает свою статью петербургскому либеральному изданию «Биржевые ведомости», где его текст принимают, нещадно правят, но просят еще репортажей из Франции. Так Эренбург становится репортером — и в этом качестве начинает ездить на фронт. Тем более, что тот недалеко от Парижа, можно обернуться в один день.

Переработанный сборник этих статей выйдет в 1919 году под названием «Лик войны» в Киеве. Его не раз переиздадут — в России и за рубежом. Советское издание 1926 года предваряет статья литературного критика Авербаха — тот громит рецензируемую книгу, называя мысли Эренбурга «штрихами», обращая внимание на отсутствие классового чувства и неумение понять, что дезертир из буржуазной армии — герой, а дезертир из Красной Армии — подонок.

В общем и целом, Авербах негодует, что книга, написана не коммунистом-догматиком, а живым человеком. Красноречиво.

Эренбург оказывается в окрестностях Арраса и наблюдает за автомобильной трассой. По ней едет бесконечная вереница грузовиков — везут солдат, оружие, продовольствие на фронт. Навстречу им тянется такая же бесконечная линия грузовиков — это вывозят раненых с фронта. Бесконечная махина войны движется, все работает — ну хорошо, не так идеально как часы, но все равно как сложный механизм. У солдат на руках браслеты с номерами по которым можно будет потом опознать труп. Грузовики, грузовики, грузовики — и нет ничего, что им помешало бы.

Юнгер и сам не раз на таких же грузовиках, но на другой стороне фронта, совершал путь к фронту и от фронту — за войну его ранили множество раз. Он тоже смотрит на Аррас, опустевший город-призрак. Стоя на руинах бывшего кабачка, он осматривает новый и не очень дивный мир:

«С него открывались дали опустошенной земли, мертвые деревни соединялись дорогами, на которых не было ни одной машины и ни одного живого существа. На заднем плане можно было разглядеть расплывчатые очертания Арраса, — города, покинутого жителями, а дальше, справа, блестели меловые воронки от огромных минных разрывов в Сен-Элуа».

«Лик войны» Эренбурга — книга, притворяющаяся сборником статей, но на самом деле видно, что первоначальные публикации прошли потом концептуальную обработку. Эренбург выворачивает нутро войны, копается в ее исподнем, тыкает читателя носом в ее кровавые проделки. Он описывает войну как стихию, действующую неумолимо. Война тащит на фронт обывателя и дает ему в руки оружие, а за их спиной строит аппарат принуждения, который не позволяет покинуть передовую (Эренбург замечает, что если бы оттуда можно было уйти, то вряд ли бы на фронте осталось больше нескольких тысяч любителей приключений). Война привозит проституток в прифронтовые города — и делает проституток из обывательниц, не разбирая возрастов. Она заставляет людей становиться героями и страдать в родных городах. Проявляет трусость и храбрость — и использует в своих планах. Этот дьявольский механизм, тащит сенегальцев на фронт и бросает их сражаться, а те не понимают, что и почему они тут делают. Она навсегда меняет жизнь в тылу, превращая граждан в обслуживающий персонал войны. Тыл, кстати, кажется вызывает у Эренбурга особое презрение:

«Тыл отравлен безнаказанным убийством, безответственной злобой. Он одурманен сознанием своей безопасности, животной радостью жизни, жаждой легких утех. Онразвращен чтением рассказов о боях у уютного камина, дешевым патриотизмом и быстро текущими деньгами. Страшной болезнью заражены все классы и все возрасты. Ребята наслаждаются игрушкой, которая изображает повешенного немца. Старики бредят штыковыми атаками. Мирные рантье увлекаются спекуляцией. Дочери фермеров бегут в города, на заводы — „крутить“ снаряды, — зарабатывают 20 франков в день и покупают пышные шляпы. Тыл лицемерно шепчет: „Когда же кончится эта война?“ Но на деле он наслаждается ею».

Он смотрит на обожженные войной прифронтовые районы, где люди в целом уже привыкли к тому, что фронт может шагнуть к ним в любой момент, но относятся к этому спокойно; от судьбы не уйдешь; война, сударь. Журналисты, взирающие на войну со спокойным безразличием; английские офицеры, с гордостью показывающие как прямо на фронте новозеландцы и австралийцы участвуют в выборах; он наблюдает как немцы перед отступлением методично уничтожают все, что только можно уничтожить: поджигальщики на велосипедах ездят и уничтожают фермы, все минируется, сжигается, срывается. В апреле 1916 года в коммуне Шольн он наблюдает как сокрушаются французские солдаты: в регионе, известном своими грушами, немцы, уходя подпилили корни у всех деревьев.

А Юнгер показывает как это выглядит с другой стороны:

«Все деревни, до самой линии Зигфрида, представляли собой груду развалин, каждое дерево было срублено, улицы заминированы, колодцы отравлены, ручьи и речкиперегорожены, погребы взорваны или начинены спрятанными в них бомбами, все запасы и металлы вывезены, шины спущены, телефонные провода смотаны, все, что могло гореть, сожжено; короче, страну, ожидавшую наступления, мы превратили в пустыню».

Книга Эренбурга — это текст травмированного человека, пишущего высокую пацифистскую прозу; человека, посмотревшего на войну и отпрянувшего в ужасе. «В стальных грозах» Юнгера — тоже текст, порожденный травмой, но его автор пытается обмануть сам себя — и своих читателей. Методично и спокойно до занудности (вот и сказывается ганноверское воспитание) он описывает свой военный путь. Эта цепочка на первый взгляд малосвязанных эпизодов разных боев и военных случаев, каждый из которых возникает как будто из ниоткуда и исчезает в никуда.

О, как прекрасен окоп в поэтичном описании Юнгера! Он описывает его как подземную крепость, построенную по всем правилам современной эпохи: каждому здесь определена своя роль, свой участочек и пока один бодрится и стоит на посту, прислушиваясь к шороху земли на нейтральной полосе, другой кемарит в блиндаже свои законные два часа, чтобы потом сменить часового. Оба могут погибнуть в каждую секунду, но о таких мелочах не принято здесь задумываться.

Это, конечно, бравада и самоуспокоение. В кармане у Юнгера лежит дневник, а в нем записано, что «убийство на войне — все равно убийство», что фронтовая жизнь «пробудила в нем тоску по благам мира». В мае 1917 года он скажет сам себе: «Когда же закончится эта дерьмовая война?»

Но в тексте он пытается вести с собой игру, возносясь духом куда-то ввысь, Юнгер показывает простых рабочих войны, отважных и упертых, лихих и даже бесшабашных. На страницах его книги не трусят и не бегут; тут сражаются до конца, пока не родится мрачное братство, спаянное современной техникой, кровью и почвой. Для Юнгера история — это арена, где сталкиваются силы судьбы, и индивидуум может постичь высший смысл, приняв вызов, пролив кровь и претерпев страдания.

По крайней мере, он хочет себя в этом убедить.

Но против правды не попрешь — и нутро войны явлено Юнгером во всем его безобразии, как бы он не старался. Сгнившие трупы времен наступления 1914 года, оторванные руки, ноги и головы, горы мертвых тел в нейтральной полосе, умирающие солдаты, которые все никак не могут перед смертью накуриться — и товарищи подносят им одну за другой сигарету. Картин человеческого страдания на страницах «В стальных грозах» с избытком — так много, что к концу уже идет кругом голова. Читатель совершенно потерян в этой веренице окопов, вылазок, ранений, госпиталей — и снова окопов. Методично рассказывая свою историю, написанную на основе личных военных дневников, Юнгер ведет читателя к краю пропасти. С нее открывается жуткий вид на коварно-зловещий ландшафт.

Эренбург ловит образ войны, снуя по фронту как военный репортер союзнической прессы. Это делает его опыт не таким глубоким как у Юнгера, но зато дает глубину, многое попадает в зону его внимания: от девушки, изнасилованной немцами, но решившей оставить ребенка до французского солдата, только и твердящего «Je m’en fiche» — «Мне наплевать»: на смерть, на вражескую пулю или осколок гранаты.

Юнгер проживает войну как стихию, которая то сбивает его с ног, то ранит своим когтями, то вырывает из мира живых его друзей и товарищей. Да и сам он то и дело ходит по краю, раз за разом избегая гибели каким-то чудом (у судьбы на него были большие планы). Юнгер участвует в этой пляске смерти, кружится — и все время вынужден смотреть ужасному в лицо. Он случайно натыкается на собственного брата, который оказывается тяжело ранен — и отдает приказ срочно отправить его в тыл. Участвует в вылазке во вражеские окопы, где его едва не убивают англичане. Ползет по нейтральной полосе. Падает раненный в грудь осколком. Конца этому не видно.

Ему повезло. Война отпустила его живым и сравнительно целым (шрамы, ранения, оторванный кончик мизинца — не в счет). Эренбургу как военному корреспонденту в принципе меньше грозила смерть, но все равно война и его простила. Отпустила на все четыре стороны. Дала второй шанс.

Оба воспользовались им по-разному. Но обоих гнуло то время, в котором им довелось жить. Наступала эпоха гештальтов по Юнгеру — Солдата, Рабочего, Партизана (или Странника в лесу), Анарха. Наступила эпоха лживых пророков по Эренбургу — Хулио Хуренито и Лазика Ройтшванца. И этого эпоха требовала от человека определиться, обязательно, непременно. Нельзя быть наблюдателем, нельзя быть и тут, и там. Оба — и Юнгер, и Эренбург, — столкнувшись потом с тем, какой силой может обладать государство рожденное из их собственных фантазий, ужаснулись, но было уже поздно. Потребовалась огромная удача и невероятное напряжение сил, чтобы хотя бы выжить.

А они еще и творили.

Эренбург все время твердит о себе, что он — человек XIX века, воспитанный по его правилам и в его укладе. Юнгеру даже говорить о себе такого не надо: его романтический настрой целиком оттуда. И мне кажется, что им обоим по ночам снился мир их детства и юности, где было так скучно и откуда им так хотелось когда-то сбежать.

Всеобщая мобилизация, которая началась летом 1914 года, продолжалась, в разных формах, следующие семь десятилетий. Мир вошел в эпоху катастроф, военных авантюр, миллионных фронтов, безразличных тиранов и больших идей, ради которых надо умирать.

Вы прочли текст издания «Кенотаф». Мы будем рады, если вы поделитесь им и подпишетесь на нас: телеграм-канал | Boosty