молчаливое согласие небес — 1
Эграсса положил подбородок мне на плечо, заглядывая мне в руки, пока я держал очередной неудавшийся чертёж.
— Не смеши меня, Эграсса, — раздражённо выдыхал я, — это отвратительно. Это устройство ни о чём, тут слишком много слабых мест, из-за которых всё развалится.
— Ни о чём…? Мне казалось, что тебе очень хотелось создать его.
Да. Я очень хотел, я прожжужал уши Эграсселю про это — и про суставы, и про идеальный отклик на посылы магии, и про элегантный внешний вид, но крепкую структуру. Да, на стадии идеи это, я бы сказал, было идеально. Гарантированный успех. И я точно знал, что это будет полезно: целебная магия не всегда могла помочь вовремя. Но стоило мне сесть за чертёж хотя бы примерного вида…
Я понял, что совершенно неспособен это сделать.
Да, такое случалось, случалось и не раз. Иногда — зачастую — мне просто не хватало навыков, для создания… чего бы я ни хотел.
— Ну, я полный профан в этом. Вышло ужасно. Да и, наверное, будет не так полезно, как я бы хотел.
Я вздыхаю и сминаю перепачканный чернилами чертёж. Опять неудача.
— Э-эй, — Эграссель перехватил мои руки прежде чем я успел выкинуть комок пергамента, — ну чего ты так горячишься? У тебя замечательно получилось. Стоило бы сделать хоть прототип, а после судить…
Эграсса вглядывался мне в лицо с некоторым беспокойством, а я отворачивался.
— Ну ты чего, Ло? У тебя же хорошо выходило, не так ли?
Он выпутал из моих пальцев чертёж, и, не отпуская моих пальцев, кинул на стол. Улыбнулся мне, наклонил слегка голову — ждал ответа на свой вопрос, но я всё молчал и старался не смотреть в его глаза.
Эграссель всегда говорил, что мои чертежи и устройства удивительны — даже самые ужасные, даже когда в руках он держал самую нескладную штучку в мире. Постоянно и без устали говорил мне добрые слова, вечно твердил, что мои изобретения гениальны, даже если слышал он о них на глупой стадии идеи или черновика. Говорил, что я умён — и даже не добавлял унизительное «для человека». Эграссель говорил, что ему нравятся мои рисунки; говорил, что восхищается моим упорством; говорил, что я так целеустремлён.
Нет, не льстит, и совсем не со зла; но Эграсса со мной, конечно же, неискреннен. Он же мой друг. Он не мог просто сказать прямо как есть — потому и врал. Добродушно, ради меня же; я обиды не держал. В самом деле, это даже приятно, что он так старается не обидеть меня. Не смотрит в лицо презрительно, не цокает языком, а даже поддерживает, заверяет меня в том, что всё в порядке и я справляюсь на ура. Так добр ко мне.
Мои руки так и не отпустили. Мягко гладили пальцы, заглядывали в лицо с беспокойством.
— А… Извини, Эграсса. Я, это… ну, ничего такого не имел в виду.
Я неловко улыбнулся уголками губ.
— Не стоит. Лучше скажи, чего ты в последнее время такой подавленный?
От этого взгляда не убежишь. Эграссель смотрел резко и пронзительно — даже если в глазах теплилась доброта, было в его взгляде что-то хищное. Меня видели насквозь, меня изучали под строжайшим наблюдением. Не важно как я пытался скрыть своё настроение и эмоции: Эграсса их легко улавливал и понимал. Потому я и перестал даже пытаться врать.
— … Скоро уже выпуск. Надо сделать что-нибудь к нему, а я вечно лажаю.
— Не надо, — практически тут же резко выпалил я.
Эграссель всегда хотел мне помочь, а я всегда отказывал. Я не желал подачек. И уж точно не желал выслушать насмешки про слишком много возомнившего о себе человечишке, который в Академии только на шее эльфов и сидит — конечно, такие умники быстро затихали, стоило с магии нам перейти на силу погрубее, но драться я, всё-таки, не любил.
— Я хотел бы сам. Но спасибо, правда, спасибо, Эграсса.
— И всё же, — он слегка нахмурился, — почему нет? Если тебе так плохо от этого проекта, немного помощи не помешает, разве нет?
— Или ты переживаешь о том, что скажут другие, если узнают? Да эти бестолочи сами друг у друга списывают, удивлён, как глаза у них косить не начали.
Я промычал что-то неопределенное в ответ. Да, Эграссель — спокойный и прилежный ученик, что неизменно хватал звёзды — бывало, был резок в своих выражениях. Не потому, что держал некую обиду на других студентов или сам по себе был не очень приятным эльфом, нет. Эграссель вежлив до самых зубов и, может, поэтому я впервые его приметил среди толп точно таких же гениальных учеников. Не знания, не какая-то там родословная, не некие размытые достижения его отца — лишь его простая вежливость к человеку в эльфийской академии. Бывало… он довольно бойко настаивал на своей помощи. Иначе Эграсса и не умел: на все проблемы у него было лишь одно решение.
— Нет, это не так. Просто… не стоит. — таки выдавил я из себя, чувствуя, как с каждым мгновением молчания мне становится всё более и более неловко.
Иногда мне хотелось, чтобы вместо очередного предложения помощи он мне открылся. Пару раз я намеренно открывал ему нечто столь личное, о чём не знала даже моя матушка; я хотел, чтобы он рассказал нечто подобное о себе. Чуть больше о своих проблемах, о своей семье, о том, что заставляет его так упорно держаться везде на первом месте. Но он не открывался. Я не обижался на него за его скрытность. Честно говоря, наверное, передо мной он был более открыт, нежели перед всеми студентами Академии вместе взятыми. Он не говорил о том, что у него на душе, но стоило нам вновь укрыться вечером в академической лаборатории, его напряжённый, выведенный до идеала в каждой мелочи фасад падал. И он становился живее.
Мои ладони. Их так и не отпустили. Почему-то от этой мысли мне стало ещё больше стыдно.
— Я рад, что ты так беспокоишься обо мне. Но, правда-правда-правда, я хотел бы сделать достойный выпускной проект своими силами. И всякие бестолочи тут не при чём.
Эграссель хмыкнул, и проронив нечто вроде «ну, если ты уверен…», отпустил мои руки. На пальцах всё ещё оставалось его тепло, а в груди у меня похолодело. Я не любил ему отказывать — нет, он совсем не выглядел расстроенно, лишь сел спокойно за стол, рассматривая мой набросок, но мне каждый раз было слишком совестно. И его молчание сейчас не помогало. Я безумно захотел разбавить тишину, как-нибудь загладить свою вину после отказа (даже если обиду на меня не держали), оправдать свой отказ. И словно в извинение я проронил:
— Знаешь, я всегда хотел создать нечто… такое. Что восхитило бы всех. Сам, без чьей-либо помощи, от и до: и задумку, и чертёж, и прототип, и всё-всё.
Я желал этого всей душой столько, сколько себя помнил. С самого детства, когда мне велели отращивать волосы, когда мне вечно нужны были передышки, когда я вновь и вновь смотрел на грустное лицо своей матушки.
Я чувствовал жар лучей заходящего солнца, что скользили по моим щекам, шее, лбу и макушке. А может, это просто мне стало уж слишком неловко от того, насколько это признание было личным. Эграссель заинтересованно приподнял голову.
— Да-а. Что-то, что будет идеально от и до. Ни единого изъяна, ни одной зазоринки. Что-то, что… сумело бы помочь всем. Не одному, не двум людям, а толпам. Что-то прям вау, что-то, что будет менять жизни, — я начал размахивать руками, пытаясь ими показать весь масштаб моих мечтаний, — чтобы, чтобы… ну… Ты же понимаешь?
— Даже не знаю, — он улыбнулся, — наверное?
Я сбегал с занятий, не желая слушать, как меня отчитывают за мой говор, и укрывался на окраинах Глассгарфа; там было полно таких же ребятишек как я. Только если от меня просто требовали выдавливать другой голос, других из них ждала судьба грустнее и жёстче. Никто из нас не любил слушать замечания о себе, никому из нас не нравилось быть в душных комнатах и раз за разом повторять одни и те же фразы, одни и те же жесты, чтобы стать идеальным представителем своей расы.
Я подошёл ближе и сел на краешек стола рядом со своим многострадальным чертежом.
— Говоришь так, словно это совсем недосягаемо для тебя.
Я правда был самым везучим из всех них: нас склоняли к той расе, на которую мы были похожи больше всего, но они не склонялись ни к одной из своих половинок. Я презирал свой голос, стыдился заострённых ушей, не любил свой нескладный высокий рост (благо, ростом я вымахал в итоге до высокого человека, а не эльфа). Да, мне безумно свезло, я понимаю это сейчас — а тогда я хотел перелепить себя. Избавить себя от эльфийской половины, не думать вечно о том, как человеку подобало себя вести, а как нет.
— Конечно это невозможно. Идеала не существует, да и мне до чего-то приличного ещё да-ле-ко.
Эграсса промычал что-то, и я слегка откинулся назад — посмотреть на его задумчивое выражения лица, полную сосредоточенность на моём дурацком наброске.
Если честно, из нас двоих — я уверен — что-то действительно идеальное мог создать лишь Эграссель.
Я не был бы против, забери этот чертёж Эграссель себе, раз уж он так сильно привлёк его внимание. Если ему так сильно нравились мои нелепые идеи, я готов был выложить ему всё и позволить забрать себе всё без остатка. Да, тогда я желал признания и славы как никогда ни до, ни после не желал. Но я совсем не был бы прочь прожить всю свою глупую человеческую жизнь в тени Эграсселя. Если это значило, что я буду тогда с ним рядом, если значит, что до самой моей смерти он будет тут, со мной… Да пусть присваивает себе всё на свете. Я был убеждён: Эграсселя ждал лишь успех. Ослепительное будущее.
А если я, даже вопреки всем своим потайным желаниям, стану ему помощником в этом — да пожалуйста.
— А ты был серьёзен? Ну, про помощь всем, всё такое…
Полуэльфы со слишком длинными ушами для человека, но слишком грубыми чертами лица для эльфа; полуорки, чья кожа была слишком предательски светла и которые были ниже всех; вороны с проплешинами и деформацией крыльев. Мы все знали, какая судьба ждёт их.
Собираясь с ними на отшибе, с теми, кто был более деформирован чем я, мне становилось легче. Они не шикали на меня, стоило мне перестать говорить грубо, не поправляли нервно мои волосы, стоило мне убрать мешающиеся пряди за уши, и мне не надо было стыдливо прятать глаза в пол с ними. Не всегда там были одни и те же полукровки: кто-то появлялся единожды, кто-то дважды, кто-то чуть ли не всегда был там, даже чаще меня. И не каждый раз собирались мы в одном и том же месте.
Но мы были там. Веселые и неудержимые, такими, какими родились. И на таких встречах я думал лишь о том, что не хотел, чтобы их меняли, не хотел, чтобы их лица и тела уродовали ради «большой земли».
Тогда я ответил Эграсселю без каких-либо колебаний, запинок или пауз. Просто и решительно:
— Да. И когда каждый в Архее узнает моё имя…
Я всё ещё скрывал свои уши и прятал глаза. Я всё еще прикрывал шрамы на горле высоким воротом академической формы. Мой голос так и не вернулся в норму.
На моих руках оставались засохшие пятна крови. Испачканные перчатки лежали наизнанку где-то у моих ног, и на банке с мазью тоже нет-нет, да оставались кровавые отпечатки. Потрескавшаяся кожа рук, и трещины паутиной обплетали мои ладони и пальцы; покрасневшие предплечья и кисти, отдающие глухим зудом — всё это было частью самого обыденного вечера для меня. Я втирал мазь, старательно игнорируя пульсирующую боль в ладонях, что растекалась по всему моему телу. Мазь вызывала лишь больше зуда, и я кусал себе щёки изнутри, сдерживая желание разодрать тонкую кожу, превратить свои руки в ещё большее месиво. Пальцы подрагивали от боли, и я старался держать их настолько прямыми, насколько это возможно при втирании мази жирным слоем в ранки. Я рвано дышал через рот, хмурился. Даже если мои ладони становились кровоточащим мясом каждый вечер, к боли невозможно привыкнуть. На моих ногах и ступнях тоже шли маленькие трещины, которые жёстко натирались об обувь, но их я просто бинтовал. Нечего на такую мелочь тратить мазь.
Каждый вечер у меня было много дел — я возвращался домой под ночь, проводя в Академии и на подработках большую часть свободного времени, но на возвращении домой мои планы никогда не заканчивались. Мне надо было покопаться в старых черновиках и записях; я надеялся хотя бы в них найти идею, достойную моего выпускного проекта. Мне надо было перерисовать понравившиеся старые наброски или хотя бы те, за которые не стыдно. Мне надо было расправить свою форму и не запачкать идеально белый верх кровью или лекарством. Мне надо было постирать или хотя бы замочить перчатки. Надо было натолочь ещё мази — да, она не шибко помогала, если быть до конца честным, но без неё всё было ещё хуже. Надо было начать работу над защитой выпускного проекта. И вообще я должен был уже быть по уши в работе над ним, но ни одна задумка не казалась мне хотя бы приличной для представления перед всеми.
Я не хотел слушать чужие шепотки о том, что человек не смог потягаться с эльфами даже отучившись столько лет в Академии, что зря потратил и своё, и чужое время.
Я не хотел видеть проблеск разочарования в глазах Эграссы. Не хотел слушать его неловкие подбадривания после, ведь он слишком учтив, чтобы сказать своему непутёвому другу что он справился отвратительно.
Но пока мои руки были в таком состоянии я, конечно, ничего не мог поделать. Мне оставалось лишь лежать, глупо держа прямые пальцы перед лицом.
Я никогда не мог придумать что-то действительно хорошее. Интересное. Разрывающее шаблоны.
Никогда и ни разу. Все мои идеи — переработка чужих, чье-то соавторство, обломки и огрызки чужих приёмов, что угодно, но не моя собственная оригинальность и гениальность. Самостоятельно я ничего не мог: голова пустела, стоило мне попытаться выдумать нечто такое. Я сам выдавал что-то откровенно слабое и неинтересное, если у меня неким образом выходило придумать хоть что-то без вмешательства других. Моя самая постыдная черта, откровенная слабость. Да, может, технически я что-то, да умел, и был не так уж и плох, но смысл мне от этих навыков, если они словно и не мои?
Недостающая половинка хвоста, потому что полуворон был откровенно неполноценнен. Украшение в виде заостренных ушек, чтобы полуэльфийка не плакала от обиды, ведь ей придётся уродовать своё прекрасное личико лишь из-за слишком коротких ушей. Меня просили, или я сам чётко видел в чём проблема, и я создавал решение — может, не всегда действенное, но мне всегда благодарно, тепло улыбались, и мне ненадолго становилось лучше. Конечно, когда тебе вкладывают идею в руки, когда не так уж и важно, какого всё качества, ведь будут довольны и так — я совсем не парился.
А попавши в Академию, я понял: поблажек не будет. Никто не простит мне глупую ошибку, взорвавшись смешками в аудитории; никто мне прямо не скажет, чего хочет от меня, лишь даст жёсткие рамки, и мне придётся выдумывать самому. И тогда впервые я стал переделывать чертежи за чертежом; тогда во мне зародилась ненависть к собственным идеям и творениям. И чем больше и дольше я делал, тем сильнее презирал.
Эграсса всегда говорил мне, что я излишне самокритичен, что я ожидаю от себя слишком много и сужу себя строже, чем половина даже самых выдающихся учеников Академии.
Он говорил, что ему они нравятся. Он улыбался мне и поддерживающе гладил меня по спине, стоило мне уставши распластаться по столу и спрятать лицо в изгибе локтей. Из всех эльфов, Эграссе было просто не понять.
«У тебя такое необычное исполнение, Ло. Такое… утончённое и ювелирное.»
«Твои очки! Такая профессиональная работа со стеклом.»
«Ты и твои произведения удивительны. Я никогда бы не подумал, что мою глупую идею можно было так развить!»
Что для Эграсселя было глупой идеей, мимолетной мыслью и ничем таким необычным не являлось, было для меня до простого идеальным. Он даже не увлекался изобретениями так, как я. Не думал о них так страстно и трепетно. Но был в разы искуснее и лучше меня.
И я совсем не понимал, что он нашёл в моих штучках. Почему он продолжает и продолжает врать мне об этом.
Я смотрел на свои обмазанные мазью пальцы, думал о том, как я снова сотру их, пытаясь создать достойное изобретение. Медлить и тянуть больше было нельзя, когда время так отчаянно поджимало, а все вокруг уже заканчивали — я был лишь на стадии идеи. Нет, у меня даже идеи не было, раз уж протез оказался очередной пустышкой, на которую я растратил силы. Мне безжалостно не давали собраться вновь и придумать что получше и красивее, полезнее. Сдай я просто плохой проект, я, конечно, всё ещё оставался бы выпускником. Да, с баллом пониже желаемого, но я был уверен, что даже простое наличие выпускного знака из Академии у человека впечатлило бы многих; даже если мне пришлось бы слушать рассуждения о том что до уровня других учеников я, конечно, не дотягивал, но всё равно молодец. С выпускным знаком на руках перспективы у меня, так или иначе, были. Но если я не сдам проект...
Если приду на защиту ни с чем... Меня просто отпустят с миром на все четыре стороны. Без единого доказательства моей усердной учёбы, и не важно, какие отметки я получал на прошлогодних защитах, какая у меня была посещаемость, и как я писал все тесты. Нет проекта — нет выпускного значка.
Все мои несколько лет учёбы. Все они насмарку.
И ненависть поднималась в моей груди, становилась комом в горле, усиливала головную боль. Моё дурацкое здоровье, дурацкая неспособность в оригинальность, дурацкая мечта, глупый я, что обрезал все концы с Глассгарфом и втянул в это матушку.
Я вздрогнул, услышав, как входная дверь открывается и как глухой голос матушки разрезал тишину — «Лололошка, я дома!». Одним движением ногой я запульнул перчатки под кровать, а вместе с ними и оставленную на полу рядом полупустую и перепачканную кровью баночку с мазью, и повернулся спиной ко входу в комнату, стараясь уложить руки так, чтобы не запачкать постельное бельё. Ох, если она снова увидит, в каком состоянии мои руки, то безумно разозлится. Я зажмурился и постарался выровнять дыхание.
Матушка мимолётом заглянула ко мне — позвала по имени, но я не ответил.
Она лишь потушила свет от лампы у меня на столе и тихо прикрыла дверь, и комната осталась освещена лишь слабым светом луны.
И полночи, до тех пор, пока я сам не отключился под глухой шум домашней суеты, я лежал неподвижно, смотря, как в окне переливается лунный свет. До тех пор пока мои глаза сами не слиплись, я думал — много и долго. О себе, о проекте, о том, как все будут расстроены. И по лицу моему изредка скользили лучи патрульных фонарей.
Впервые за несколько лет я сделал что-то прежде для меня невообразимое — я проспал и опоздал.
Проспал! Проспал, учитывая то, что я ежедневно просыпался с восходом (а бывало и до него), и не важно, высыпался я или нет, и в итоге приходил даже слишком рано. Мне пришлось на ходу неряшливо накинуть форму, ворваться в душную аудиторию со спешным «Извините-за-опоздание-пожалуйста» и, шумно дыша, пройти в конец аудитории и плюхнуться рядом с Эграссой. Он украдкой улыбнулся мне в приветствие, я ему махнул рукой, натягивая перчатки посильнее на вспотевшие руки. К счастью, профессор, ведущий у нас тогда первую пару, не сильно парился об опозданиях: к нему вообще половина студентов не ходили, если его предмет стоял первым с утра.
— Я думал, ты решил прогулять, — едва слышно сказал мне Эграссель, придвинувшись поближе.
— По тебе видно, — он едва слышно хихикнул, подпирая подбородок рукой и вертя ручку.
Я покосился на его записи, роясь в сумке, доставая ручку и листы — но там было пусто. Частенько я переписывал у Эграссы конспекты, ведь сам совершенно не поспевал за профессорами и писал медленно; он же каким-то образом всегда умудрялся записывать чуть ли не наперёд слов профессора. Но в то злополучное утро он решил… не писать?
Я точно знал — я даже тогда слышал монотонный бубнёж преподавателя задним планом — что по магической теории конспекта просто не может не быть, да и профессор тот был совсем не из болтливых о себе эльфов. Моё недоумение явно отразилось на лице, и Эграссель пояснил всё лаконично:
— Мы уже проходили эту тему. Просто повторение перед экзаменами, всё такое…
— А… что за тема? — я потянулся к скрепленным листам, что валялись на дне сумки.
— Магические проводники. Она у тебя должна быть на странице… шестидесятой?
Он прильнул ещё ближе, слегка наклонив голову, проверяя свою догадку — да, стоило мне пролистать до шестидесятой страницы там тут как тут были и магические проводники. Я сглотнул, когда Эграсса оказался настолько близко: я мог ощутить его светлые волосы у себя на щеках, а если сам придвинулся бы поближе, может, даже почувствовать его тепло. Уши тут же загорели от этих мыслей.
Я никогда не видел Эграсселя растрёпанным или в даже слегка помятом виде. Всегда собранный и аккуратный — я бы хотел смотреть и смотреть на него. Ловить глазами то, как слегка хмурятся его брови в задумчивости, как прищуриваются его глаза в улыбке; не вежливо-холодной, а по-теплому искренней. Перехватывать его взгляды на меня украдкой, как приметив меня и то как я смотрю на него в ответ, ловить едва ли заметный кивок. Эльфы считались прекрасными, даже если их черты лица отличались от человечьих идеалов красоты; это было совершенно нормально, желать смотреть на такую красоту.
…Так вот, о чём я вообще думал?
Когда я пришёл в себя, Эграссель уже давным-давно отодвинулся от меня, и я лишь едва ли чувствовал остатки его тепла рядом. А, может, я уже выдумывал, медленно плавлясь от недосыпа и духоты, что стояла в аудитории даже не смотря на нараспашку открытые окна. Я потерял суть монолога профессора, на секунду позабыл, почему вообще смотрю на свой давний конспект с этими несчастными проводниками. Вздрогнул, стоило мне только осознать, почему я выпал из мира. Что это за поведение вообще?
Я недовольно посмотрел на Эграссу, который, однако, с полуулыбкой смотрел на меня. А точнее чуть выше — на мои волосы. Которые, наверное, торчали во все стороны. Всё ещё до безумия смущённый, я как-то слишком резко пригладил смотрящие вверх завитки на затылке, что вызвало ещё смешок со стороны Эграсселя. Он явно был в отличном, я бы сказал замечательном настроении, а потому я быстро передумал толкать его ногой в своеобразную месть за то, что смутил, отвлёк, и вообще…
— Придумал что-нибудь на выпускной проект?
— Давай не об этом. — я всё приглаживал волосы, и страдальчески откинулся на спинку стула, с тихим вздохом откидывая голову назад. Эграсса мне в ответ лишь хмыкнул, смотря то ли на меня, то ли на раскрытый конспект.
Никто монотонное повторение одной и той же информации и не слушал. В основном студенты приходили на первую пару магической теории за чем угодно, кроме магической теории — может, заканчивали задания на другие предметы, может, работали над чем-то своим, кто-то приходил лишь за тем, чтобы побольше поболтать с друзьями ни о чём, ведь дисциплина страдала лишь на этой несчастной теории, а кто-то откровенно спал. Я хотел спать. Но так же хотел продолжать болтать с Эграссой: полушёпотом, тихо смеясь со своего, ведь в таком отличном настроении я видел его нечасто.
Если знать как, то его можно заставить рассказывать что-то без умолку часами. И я хотел лишь слушать и слушать, не думая о том, как вывести его на очередной глупый пустой диалог. Будь это восторженный, лишь слегка сбивчивый рассказ о чём-то, что его ужасно впечатлило, будь пересказ дурацкой книжки или статьи что он прочитал на днях, да даже сплетни он иногда любил пообсуждать. Если знать как — с ним можно говорить и говорить.
Я вздрогнул. Лишь мимолётно успел заметить краем глаза странное движение со стороны Эграсселя, прежде чем по всему моему телу прошлась дрожь. Ни с того ни с сего я ощутил прикосновение к шее, и слегка прикрытые глаза тут же распахнулись. Я не сел прямо — лишь застывши чувствовал, как подушечками пальцев Эграсса оглаживает мою шею. Выводит круги большим пальцем, поддевает рубашку, зарывается рукой в волосы на затылке, прежде чем спокойно завязать ворот формы.
Поднявшееся внутри тепло, что обжигало шею и уши, тут же скопилось холодом в груди. Я сел ровно так резко, как только мог, не привлекая лишнего внимания, схватился за уже глухо завязанный воротник. Эграссель не просто касался моей шеи — он касался моей голой шеи.
Не успел я даже рта раскрыть, попытаться оправдаться, да хоть просто уловить выражение лица Эграссы, мою шею мягко обхватили сзади, уже через плотную ткань формы.
Он видел. Он видел резкий разрез. Он видел следы чужих рук.
— Это… это… — я глухо сглотнул.
— …Будь внимательнее. Твой внешний вид — лицо Академии, и нельзя допустить, чтобы все подумали плохо о ней из-за твоей неряшливости. Не так ли?
Эграсса провёл пальцами по моему затылку вверх, после опустил руку, после вновь поднял… Он гладил меня, мнимо успокаивал. И, может, если бы моё сердце не билось в страхе так сильно, я бы затрепетал от таких приятных прикосновений — но тогда я пытался придумать оправдание и не вывернуть содержимое желудка на стол, тогда я вглядывался в ничего не выражающее лицо Эграсселя и пытался понять: он злится? Он обеспокоен? Разочарован?
Я не успел ничего выдавить кроме нечленораздельного «я…», прежде чем он мягко вздохнул.
— Ты можешь не говорить мне, если не хочешь, — его рука выпуталась из моих волос и он быстро отвернулся от меня, — Просто, эм… если что… ты всегда можешь поговорить со мной, ладно? Я помогу.
Он говорил сдавленно. Я буквально ощущал всю его неловкость. Он неестественно быстро и резко стушевался: я уж было решил, что Эграсса вновь будет копать до последнего. Но он, почему-то… не стал.
Я прошептал что-то вроде «да, конечно», и уткнулся лицом в свой конспект, всё ещё сжимая ворот. Меня слегка потряхивало. Никто же больше не увидел? Не обратил внимания? Никто больше не узнает?
Всю оставшуюся лекцию мы молчали. Эграсса что-то писал, я слышал, как он тихо читает заклинания, но разобрать слов не мог. Я пусто перелистывал страницы, читая одни и те же строчки своим скачущим почерком. И ненадолго задерживал взгляд на аккуратных пометках Эграсселя рядом.
Где-то ближе к обеду, благо, неловкость между нами наконец пропала. Обеденный перерыв в Академии был долгим — студентам надо было развеяться после столь плотного расписания дневных занятий и перевести дух перед вечерними занятиями.
К концу учебного года всегда становилось безумно жарко, и как только выпадал шанс, все растекались по прилежащим к Академии территориям снаружи; я и Эграсса не были исключением. Мы укрывались за Академией на её заднем дворе, особо далеко не убегая, прячась в тенях кроны могучих деревьев. Я растекался по газону слишком быстро — спина ужасно болела после стольких часов подряд сидя — и смотрел в небо сквозь листву. По-простому ярко-голубое, совершенно безоблачное небо. В боках тянуло от прохлады земли, и стоило мне вздохнуть слишком глубоко, в спину отдавало болью. Руки саднили, и под тканью перчаток я уже мог чувствовать тепло и липкость крови: так сильно сжимал ладони в кулаки, стараясь снять напряжение, что они начали кровоточить до подработки или хотя бы вечера.
Но, даже не смотря на всё это, мне было хорошо. Потому что рядом сидел Эграссель. Мы были настолько близко друг к другу, что стоило мне повернуть голову, я уткнулся бы носом ему куда-то в бедро.
— Хочу, — но не успел я подняться и сесть, Эграссель мягко пихнул меня в грудь, мол, лежи. Он поднёс к моему рту кусочек явно уже заранее разрезанного бутерброда, и мне оставалось лишь схватить его ртом, — Спасибо…
— Не говори с набитым ртом. И жуй аккуратно, не подавись, — он закинул кусочек себе в рот.
Я не успевал сделать себе что-то перекусить в Академию из-за того, что поздно приходил домой, а столовая выходила бы мне слишком дорого. Я, если честно, и завтракал редко, а в тот день уж тем более с утра ничего не съел. Как правило, ел я только на подработке, купив себе еды по пути, или уже ночью, дома. И потому Эграсса всегда захватывал что-то и мне. Будь это просто купленная булочка заранее, или даже что-то простое и быстро сделанное им, как бутерброд. Я пытался пару раз вернуть ему деньги за потраченную на меня еду, как-то по другому отплатить, но он наотрез отказывался; ему просто… нравилось угощать меня.
Стоило мне дожевать последний кусочек, Эграссель снова уткнулся в свой пергамент и начал двигать пальцами по какой-то своей схеме. Я слегка повернул голову вбок, наблюдая за ним снизу вверх — за тем, как светлые пряди обрамляли его лицо, как они развевались на ветру. Лишь слабая боль в руках и явное ощущение крови в перчатках останавливало меня от того, чтобы по-глупому заправить выбившиеся пряди Эграссе за ухо — ну, конечно, чтобы другу не мешались.
Проучившись в Академии годы, даже познакомившись с кучей эльфов поближе и в целом имея репутацию хорошего паренька, когда новости обо мне уже давным-давно не свежая сплетня, я никогда не мог отделаться от ощущения, что в стенах этой академии за мной наблюдают. Каждый мой шаг, каждое слово, каждое действие — меня видят насквозь. С Эграсселем… было спокойно. Даже когда для меня он был очередным эльфом в этой Академии, которому лишь бы поглазеть на наглого человека, или который меня, наоборот, собирался полностью игнорировать.
Даже когда я просто издали наблюдал за этим выдающимся учеником и прикидывал, сумею ли я его обогнать. Что-то было в нём такое, что заставляло меня полностью расслабиться и ни о чём не думать — просто наблюдать.
За тем, как он причудливо двигает пальцами, колдуя: движения руками ему казались слишком броскими и неудобными, и каким-то образом Эграссель сумел обуздать магию своей причудливой системой жестов лишь пальцами. Я просил его научить меня этому, я правда пытался, но часто лажал — подобное исполнение заклинаний требовало осторожности и аккуратности, ведь одно лишнее движение фалангой и получается у тебя в итоге нечто совершенно иное. Я же так не мог.
За тем, как его лоб морщится, а губы поджимаются, стоило Эграссе встретить на своём пути задачу посложнее, решение которой не приходило к нему тут же. Иногда я смотрел так долго, так часто, что ловил себя на том, что начинаю до малейшей точности запоминать его черты лица.
За тем, как слегка подрагивают его уши временами: я не знаю, от эмоций, неосознанно ли, или когда как, но эту черту в эльфах я всегда находил безумно забавной. Или очаровывающей — зависит, конечно, от эльфа.
Просто на его одежду. Я не видел Эграссу никогда в чём-то ином кроме академической формы, ведь вне её стен мы и не виделись никогда, и даже если всю эту сплошную формальность я видел на себе практически ежедневно, на Эграссе она смотрелась совсем иначе. Свободный воротник, в отличии от моего; без единой складки светлый верх, что никогда и ни разу не пачкался даже при самых мерзких опытах на занятиях; даже брюки на нём выглядели официальнее, чем вся форма на мне когда-либо.
— Э-эй? — Я вздрогнул, когда Эграссель резко схватился за голову и зашипел от, кажется, боли. Я тут же сел, наклонившись к нему, — Всё хорошо? Т-ты чего? — Эграсса весь побледнел и лицо его перекосилось гримасой боли, но он лишь замахал рукой в мою сторону.
— Порядок, порядок, не обращай внимания… мх, — он сжал виски, всё морщась от головной боли, — просто, кажется, я немного переусердствовал.
Конечно, Эграсса всю первую половину дня что-то себе колдовал. Но, насколько я знал, это вообще вреда не несёт — а вот колдуй он несколько дней подряд, без единой передышки и хоть какого-нибудь отдыха…
— Чем ты вообще занимался последние дни, блин, Эграсса!
Я взмахнул руками, мягко опустил ладони ему на плечи и зашептал заклинание — в целительной магии я был не очень хорош, если честно, но это должно было хоть немного снять боль. Мои ладони защипало.
— Спасибо. Кх, — он мотает головой и жмурится, прежде чем глубоко вздохнуть, — я… Я, если что, не перенапрягался прямо слишком сильно. Просто, эм… — Эграсса отвёл взгляд, — У меня всегда были проблемы с регулировкой магической энергии. Не то, чтобы я не мог исполнять заклинания или это было трудно, нет, скорее просто… неприятно.
Эграссель… решил рассказать что-то о себе?
— И обычно это совсем мне не мешало. Просто мне не стоит несколько часов подряд колдовать, иначе будет больно. Как сейчас. Но выпускной проект близко, и я решил с утра попрактиковаться в нескольких заклинаниях, что хотел наложить на него. И как-то не проконтролировал себя.
— А долго тебе ещё будет… нехорошо? У нас первая же пара после обеда практическая магия, и…
— Всё будет хорошо, Ло. Я просто могу не колдовать. Профессор меня обожает, особенно после того как я ей показал свой способ исполнения, пф. Сделаю вид что упорно делаю данное задание и всё. Если что, в лазарет отпрошусь. — он улыбнулся уголками губ, всё ещё безумно бледный, — И тебя с собой захвачу.
— А… хм. Ну, это… Но всё равно, Эграсса, — я мягко хлопнул того по плечам, — серьёзнее относись к своему здоровью!
— Конечно, конечно, — он улыбнулся ещё ярче, слегка наклоняя голову вбок, — А вообще, эта проблема очень легко решается всякими проводниками, так что мне правда очень редко так плохо. Но мне они не очень нравятся.
Мои руки соскользнули с его плеч, и я привалился рядом с ним, упираясь спиной в ствол дерева. Эграссель сложил руки на коленях и уложил голову на них.
— А чего так? — я с проводниками дел особо не имел; знал только, что они в разных формах идут, и всё.
— Они все такие громоздкие и неудобные, их с собой носить невозможно. А говоря об условных палочках, то к ним так привыкаешь, что после без неё вообще ничего не можешь, мне того не надо. А вся остальная мелочь совсем не помогает. Через проводник надо энергию пропускать, а как я это через дурацкие запонки сделаю? Ещё и всю свою энергию теряют за считанные разы. — он фыркнул, — В общем затратно, неудобно, так ещё и недолговременно.
Как правило, маги пропускают энергию или через руки, или через голову — это не совсем зависит от того, каким образом заклинание исполняется, и очень редко это вообще сознательный процесс; только если маг сам не решает резко повысить уровень своего исполнения и научиться полностью контролировать все эти многочисленные потоки в теле. И Эграсса, конечно же, имел прекрасный контроль над своей энергией. Раньше я думал, что это просто из-за того, что он весь такой из себя идеальный и всезнающий, но причина оказалась тривиальнее: здоровье.
— Ага. Иначе это просто бесполезная безделушка. Мне желательнее голова, конечно, но для рук просто больше делают, а через руки у меня всегда исполнение хуже. Легче просто следить за тем, как долго я исполняю, и всё.
Магический проводник. Негромоздкий, аккуратный, такой, чтобы шёл на голову, такой, чтобы был удобным и быстро не терял энергию… У меня в голове щёлкнуло.
Так было всегда. Меня просили — и я создавал решение.
Впрочем, к созданию своего выпускного проекта в тот день приступить я не смог.
Потому что в ту ночь я со скандалом оказался на ночных улицах. Меня выгнали из дому.
вторая глава — тап