молчаливое согласие небес — 2
О Гваэлинне плохо что-то сказать я, если честно, не могу даже сейчас — что говорить о далёких временах Академии.
— О, Лололошка? Не думал тебя тут встретить.
Он, вроде как, был другом Эграсселя. Вроде как. Я видел их пару раз вместе ещё тогда, наблюдая за Эграссой издали, и бывало они болтали, пока я сидел рядом, но не более. Гваэлинн снисходительно смотрел на меня, говорил со мной свысока, спрашивал у Эграсселя практически насмешливо, чего это он с человеком везде чуть ли не под ручку ходит. Я на него нисколько не злился за такое пренебрежение. По его выражению лица я прекрасно понимал — его это вообще не интересует.
Я с ним наедине и не оставался до года обучения, наверное, второго, пока наши группы не перемешали, и я не оказался с ним в одной. Эграсселя закинули в другую группу (лишь на полгода, правда, а потом мне разрешили перейти к студентам посильнее), а там я знал лишь Гваэлинна.
— М-м, Гваэлинн, — растерянно пробормотал я, пряча ладони за спиной, — ты-то чего во время занятий разгуливаешь?
— А ты? — он улыбнулся. Я сдержал раздражённое цоканье языком лишь потому, что не хотел потом ходить и оправдываться перед ним за свою же злость.
— В медкрыло ходил. На фехтовании поплохело. — я аккуратно сжал ладони за спиной, ощупывая свежие бинты.
Мы с ним сблизились. В основном потому, что нам обоим безумно нравилось изобретать что-либо.
— А Эграссель чего не с тобой? — неприятная ухмылка всё маячила и маячила на его лице. Простое любопытство, вторил я себе, обычная вежливость.
Нет, на самом деле, это было даже замечательно. Эграссель довольно равнодушно ко всему относился, не показывая особой страсти ни к чему связанному с Академией, лишь учился да учился.
Ни с кем до этого я не болтал так много и так страстно о создании какого-нибудь артефакта так, чтобы меня понимали с полуслова, чтобы не приходилось возвращаться и объясняться; так, чтобы идея перебивалась идеей; чтобы ко мне прилинали ближе, вылавливали на перерывах и в следующие дни, лишь бы обсудить вчерашние мысли. Гваэлинн любил это даже больше моего, и я видел, как его обычно надменное выражение лица теплеет, как в глазах его горел и горел трепет к созданию. Ни разу до Академии я не встречал увлечённых ремеслом так сильно, как я сам.
Украшения, оружие, артефакты самых разных направленностей — он рассказывал мне, как с самого детства старался научиться всему, до чего мог дотянуться, а я ему рассказывал о том, что всегда хотел попасть в Академию лишь ради более глубокого изучения всех-всех направлений: целительство, артефакторика, что угодно! Если оно включало в себя создание самых разных вещиц, даже не важно, с магией или нет, я всеми силами пытался изучить это так глубоко, как только мог.
Когда он узнал, что свои очки я сделал сам, то от восторга чуть ли не лопнул; но изучить их поближе я не позволил. И это всё было замечательно.
— Мне, эм, не так уж и плохо было.
Гваэлинн подошёл поближе и оперелся о стену рядом со мной, не желая садиться на землю и мараться.
— Как ты вообще? А как там твой протез?
Гваэлинн не желал мне зла. Но мне он всё равно не нравился.
Глупая, иррациональная неприязнь. Ведь иногда мне правда, правда, просто до безумия нравилось быть с ним рядом, обсуждать с какой-то нежной любовью что-то вновь и вновь. И я до безумия ненавидел это вечно мелькающее перед глазами напоминание, что мои изобретения — ничто по сравнению с Гваэлинном. Все мои старания, вся аккуратность и выверенность моих работ испарялись и меркли на его фоне. Не важно, дерево, металл, стекло (из семьи Гваэлинн был явно очень хорошей) не важно, показывал он мне клинок, подвеску, или тончайшее стёклышко с узорами. Они были так прекрасны. Они были так отвратительны.
— …Не срослось. Сделаю что-нибудь другое.
— Да? Какая жалость. Мне понравился чертёж тот.
Его ухмылка. Его надменный тон. Насмешка, скользящая везде, по всему нему.
Я убеждаю себя, что это просто то, как Гваэлинн выглядит; как он говорит. Как он искренне звучит.
Я хотел сжать в руках до мельчайшей крошки, разломать на множество частей, кинуть со всей силы о стол, разрушить, лишь бы от вновь слишком идеальной безделушки ничего не осталось. Не было её тяжести в моих ладонях, не было рассказов Гваэлинна столь самокритичных, которые я всё равно вполуха слушал. Я старался найти мельчайшие ошибки, цеплялся за редкую грубость и топорность, мысленно закатывал глаза и цокал, когда его изобретения повторялись или были нелицеприятны.
Жалко, подобно утопающему, я хватался за любой намёк на ошибку, старался из раза в раз самому себе доказать что в руках моих не прелестнейшая вещь в мире. Красиво. Красиво. Красиво.
Они были так красивы, что приходя домой в те дни, я вмиг разрушал все свои наработки — ведь они такого восхищения вызвать никак не могли. Грубые, слишком часто, чтобы смахнуть в сторону, как простую ошибку, покрытые трещинами, с потёкшими узорами, в дешёвой и вечно неровно ложащейся краске, от и до. Омерзительны.
— Да ладно… Я уже кое-что новенькое придумал. Вроде, попроще выйдет.
— Да? — я жмурюсь, когда он легко трепает меня по волосам, — И не сомневался в тебе, ты как всегда молодец!
Дело было не в том, сколько часов и дней я проводил за очередным проектом; итог всегда, всегда едва ли дотягивал до «приемлемо». Не важно было даже то, что я с детства занимался этим, ведь Гваэлинн тоже. Да, я не особо пылал любовью к своим созданиям и до Академии, однако я всегда утешал себя тем, что если другие радуются им, то всё не так уж и плохо. Я крутил слова благодарности из раза в раз в голове, пытался доводить всё до конца, утешал себя другими как мог. Хватался, хватался, хватался за свои надежды, медленно, хрупко строил веру в то, что вот, я нашёл дело, где не важно, кто я — полуэльф или человек, из Глассгарфа я или Гохледдола. Моя маленькая отдушина. Моя едва заметная ласка от учителей и интерес в глазах старейшин, стоило им увидеть меня. Меня. Не мои уши или рост или глаза, не мой голос, не мою бледность, не туго сжимающие мою кожу бинты.
Я видел своими глазами что-то, до чего не мог дотянуться так долго. И у меня словно забрали кусок плоти.
— Ну… — я отвёл взгляд в сторону; оно было для Эграссы, и я не хотел, чтобы кто-либо ещё видел его, — …не хочу накаркать.
Эграссель тоже был лучше меня в, как минимум, артефакторике — это было так естественно, безусловно даже, что из всех Эграсса будет лучше меня. Смысл был дуться на что-то столь очевидное? А, может, меня это так уж сильно и не задевало только потому, что Эграсса не любил ремесло так, как я. Его идеи, чертежи, исполнение — всё превосходило меня, но ему это было так безразлично.
А Гваэлинн любил так же, если не больше. Он вкладывался с такой же щемящей любовью, его пальцы так же трепетно касались сырья и мастерски придавали ему форму. Я много, много раз наблюдал за его работой; как легко, непринуждённо он создаёт и чертит, как мягко и совершенно без ошибок наносит вязь рун, как исполняет магию, и изделия его мягко светятся. Там не было и места грубости, невозможно было даже малейшей трещине пройти вдоль изделия, что после Гваэлинну приходилось бы цокать языком и замазывать, он ни разу не надеялся, что краска закроет все застывшие кровавые отпечатки и неровности.
— Жа-аль. Ну ладненько, захочешь — ты знаешь, где меня искать. Передавай привет Эграсселю!
Это не могло не восхищать. И я восхищался. Я наблюдал и запоминал, старался копировать как мог, вкладывался в разы больше; меня пробирало до самих костей, меня потряхивало от восторга им. Я любил и ненавидел, благоговил и презирал. Если с Эграссой я лишь молча наблюдал, впитывал в себя всё, что бы он ни делал или говорил, принимал всю его безупречность как самый очевидный факт в мире, то с Гваэлинном я разрывался на части — меня тошнило, мои пальцы подрагивали от желания сжаться в кулаки разрушить всё в прах, но я не мог. Не мог. Потому что без Гваэлинна я бы никогда не сдвинулся с мёртвой точки; я бы не горел так сильно, что назло хотел делать и делать.
О Гваэлинне я совсем, совершенно ничего плохого сказать не могу и не мог.
И всё-таки. Он мне не нравился.
Конечно, Эграсса знал обо всём: о том, что матушка моя, бывало, очень вспыльчиво себя вела и пару ночей мне приходилось проводить вне дома, пока она не потеплеет и не впустит меня в дом, о том, что мне пару раз приходилось ночевать буквально в Академии, о том, что именно из-за этих вспышек я и стал пропадать на подработках до самой ночи. Это не было чем-то необычным или новым. Переночевать пару ночей в таверне я с лёгкостью мог даже за бесплатно, выбив себе несложную работёнку и очень-очень вежливо попросив.
— Но, — говорил я ему, закусывая губу, — скоро уже неделя пройдёт, а она меня так и не впускает…
Нет, я знал, что это было заслуженно.
Эграсса моего мнения не разделял. Он вздыхал и фыркал:
— Как она может поступать так с собственным сыном? — он макнул ткань в раствор и вновь поднёс её к моей голой руке, — Какая жесто-
— Извини, извини. Но я всё равно не понимаю, как так можно? — ворчал он.
С фехтования мы откровенно сбежали, стоило преподавателю заметить мои перебинтованные руки. Мне строго-настрого запретили даже меч деревянный в руках держать, что говорить об отработке ударов или, ещё хуже, тренировочных боях. Эграссель напросился сопроводить меня в медицинское крыло — клялся, что метнётся туда и обратно, но, откровенно говоря, фехтование он любил меньше моего. Окровавленные и грязные куски ткани лежали подле, и я тихо шипел, стоило смоченной ткани коснуться ранок и раздражений на моих ладонях. Мои пальцы болезненно подрагивали, стоило раствору начать щипаться.
В медкрыле я стал появляться куда чаще положенного: всех неустанно беспокоила кровь на фалангах пальцев и мой бледный, уставший вид. Тогда в последние дни я совсем не мог долго находиться в аудитории без головокружения или хотя бы слабости. Меня это безумно раздражало — что, мне снова двенадцать было? — а Эграссель терпеливо делился со мной прохладной водой и помогал удержаться прямо, когда я спешно выбегал подышать в коридоры.
Конечно, Эграсса знал и о том, что моя кожа легко рвётся. Его взгляд неодобрительно следил за моими перебинтованными пальцами, стоило мне заявиться в Академию на следующий день после ссоры (перчатки я-то дома оставил, как и мазь), но мне он, на удивление, ничего не говорил. Лишь легко перехватывал мою сумку у меня и книжки в руки не давал, учтиво улыбаясь и произнося что-то вроде «позволь мне». Я вздыхал, но никак не препятствовал его маленьким актам помощи.
Ну, хотя ладно, я немного лукавлю. Так уж больно мне не было — по крайней мере, когда пальцы Эграссы оглаживали мои подрагивающие пальцы, и он дул на кожу, боль немного, но стихала.
— Ты переживаешь больше моего. Н-не… — мой голос дрогнул, стоило уже сухим бинтам плотно оплести мою кожу, — …думай об этом.
Я тихо промычал. Наверное, даже не от того, что красную кожу грубо сдавили жёсткие бинты, ведь Эграсса завязал их слишком туго.
Он странно вёл себя в последние дни. Я думал, что это от предстоящей защиты — оставалось не больше двух недель — и волнения в ожидании результатов всех остальных итоговых экзаменов. Все немножко сходили с ума под конец года. Его нервные вздрагивания, стоило мне окликнуть его; сонный взгляд, когда я старался как можно тише растолкать задремавшего друга; особо непривычная немногословность. Я завязывал ему ворот формы, легко разглаживал ткань на плечах, одалживал конспекты, ведь сам он на занятиях писал что-то постороннее. И он неловко смеялся, что-то говорил про то, что совсем забегался, и сжимал рукава формы.
Наверное, думал я, просто не высыпается, так усиленно работает над проектом. Да, это было похоже на Эграсселя — он и раньше бывало забывался за подготовкой к экзаменам. Может, не так сильно, что страдал его идеальный внешний вид, но и осознание того, что это выпускной год, на всех наших одногруппников давило. Я улыбался мимолётом ему в ответ и мягко толкал в спину у выхода, когда Эграсса горел желанием остаться в лаборатории до вечера вновь. Я не знал как, но ужасно сильно хотел позаботиться о нём в ответ, дать так необходимую ему передышку.
А уж тем более я не хотел, чтобы он и обо мне переживал в придачу.
— …Пойдешь со мной после занятий, — твёрдо сказал Эграсса, ощупывая сухие бинты, что вторым слоем лежали на моих ладонях — Я знаю, где ты можешь пожить. Там будет получше всяких клоповников.
Я неловко запнулся. Конечно, Эграсса говорил о третьем лице, но могло ли так быть, что он… хотел бы, чтобы я жил с ним? Одних только мимолётные мыслей о том, как мы могли бы просыпаться вместе и приходить в Академию в одно и тоже время, как сидели бы рядом вечерами и беззаботно болтали, мыслей о том, что я мог бы увидеть другую, домашнюю сторону Эграсселя хватало, чтобы кончики моих ушей загорели смущением.
— У меня друг есть один, — как ни в чём ни бывало продолжил Эграсса, даже не подозревая, что сердце моё сжалось в разочаровании, — я… ну, сам иногда у него ночевал. Думаю, он не откажет, — он мягко погладил мои ладони в последний раз, прежде чем отпустить их, и подняв взгляд, улыбнулся, — И мне так будет спокойнее.
Внутри смешалась грусть, стыд за свои мысли и тёплое-тёплое чувство — Эграссель переживал за меня. Я смущённо уставился на свои ладони, опасаясь, что если продолжу смотреть не то что в глаза, просто на лицо Эграссы — весь раскраснеюсь. Я не был из тех, кого так легко смутить, да я в жизни своей до этих мгновений и не краснел никогда; но Эграссель, почему-то, даже совсем не подозревая, слишком легко смущал меня, оставлял в непонятном смятении. И каждый раз я оставался один на один с неясной, смутной надеждой на… что-то. Что он задержит свои ладони на мне подольше, что покрепче обнимет, что… Ну, тогда я не знал, чего ожидал от Эграссы. Я просто чего-то хотел.
Мы не вернулись на фехтование тогда. Сидели до того, как нас выгнала медсестра, и я не отрывал взгляда от задумчивого и до непривычно отстранённого Эграсселя, что лишний раз на меня не смотрел. Он и не должен был, а я не смел прервать его размышления неловкими попытками начать разговор.
И всё равно, во мне металось беспокойство.
Как оказалось, друг Эграссы мне был знаком.
Вальдхар парнем был довольно громким и взбалмошным — но конфликтным уж точно нет. И не то чтобы между нами правда было какое-то разногласие; я и сам-то старался особо не отсвечивать, что уж там. Если уж прямо честно, то Вальд, хотя и оставлял не самое лучшее первое впечатление у многих (и широкие плечи, и высокий рост, и звучная, грубая речь, и вызов чуть ни не в каждом слове) был до безумия добрым и искренне хорошим, если к нему приглядеться. Мы с ним пересекались пару раз на разных подработках и в очень разных местах, и как-то в итоге сладили, даже если близки и не стали. Правда, некую неловкость стряхнуть с себя я не мог, и, сидя с коленями чуть ли не до ушей на невысокой табуретке, очень усердно делал вид, что меня волнует всё что угодно в этом домишке: грубая деревянная мебель, лишь наполовину видная спальня в каком-то беспорядке, даже скудный вид за окном. Что угодно, в общем, кроме воспоминаний о нашей последней встрече с Вальдхаром или, что ещё хуже, так сильно волнующее присутствие Эграсселя рядом со мной.
После Академии, днём, Эграсса спокойно оставил меня в пустом домике, сказав, что друг его может чуток перепугается, но всё поймёт, стоит мне рассказать ему как есть, а после ушёл, и я просто убивал время до вечера, не имея особо сил на хоть что-то полезное. А потом вернулся хозяин дома.
И чуть позже, отчего-то, Эграссель.
Вальдхар просто молча впустил его, не задавая вопросов почему и как, а мои вопросы застряли в горле — да и мог ли я спрашивать у него что-то явно личное? Мы же даже вне Академии не общались и не виделись. Эграсса и Вальд болтали о чём-то своём, но я смысла слов не улавливал: размышлял нервно и о том, держит ли на меня обиду Вальд, и о том, что я могу а что не могу позволить рядом с Эграссой, то и дело бросая на него взгляды украдкой.
Я моргнул, и перед моим лицом почему-то стояла миска, а глаза слегка слезились от бившего в лицо пара. Растерянно подняв взгляд на Вальдхара, что щёлкал пальцами у моего носа, я улыбнулся, слегка поправляя запотевшие очки:
— А, да о своём задумался… Извини. Ты что-то спрашивал?
— Да ниче такого, — махнул рукой тот, — просто ты сидишь и сидишь, в стол пялишь. Хоть поешь.
— Мх, спасибо, — я подхватил миску, чувствуя жар на кончиках пальцев — извини, что так резко свалился на голову.
Кажется, по вкусу это был какой-то уж очень пресный бульон. Я, впрочем, не жаловался, глотая из миски и пытаясь не поперхнуться. Было не только пресно, но и очень горячо.
— И всё же, блин, Ло, я и подумать не мог, что ты в Академии учишься! — Эграссель тихо хихикнул на эту фразу, — Ты парень-то умный конечно, не пойми неправильно, а всё ж!
— Ну, Лоло и правда невероятный, а?
Эграссель смотрел на меня с полуулыбкой — уставший, с растрёпанной причёской, и всё же весёлый. Я не сразу понял, но Эграссель выглядел… расслабленным. Так легко он держался, как в Академии отпускать себе ни разу не позволял. На занятиях и у всех на виду очевидно — даже наедине со мной, тогда, когда никого рядом не было, даже когда мы сидели долгими вечерами бок о бок, напряжение в его плечах и спине никогда не спадало. Я думал, что со мной-то Эграссель позволял своей маске спадать полностью, но тогда, слушая его размеренный, спокойный голос, видя, как легко он позволяет прядям волос и одежде неряшливо быть, даже не пытаясь поправить их…
— Н-ну, Эграсса, не надо, — я повёл плечом, и неловкость разбавилась какой-то странной горечью, — слушайте, а вы откуда знакомы? Так и не подумаешь, что вы двое дружите.
Почему именно с Вальдхаром? Нет, нет, он очень и очень даже хороший и располагающий к себе, и я пытался не думать о том, где Эграсса, а где Вальдхар — я просто надеялся, что в мой голос ни капли горечи не просочилось.
— А, так мы ж с детства дружим!
— Мгм, — кивнул Эграссель, подпирая щёку рукой, — это было ещё до того, как разделение на эльфийские и человечьи районы появилось.
— …Ой. И правда. Патрули же совсем недавно…
— Да, да, — болванчиком закивал Эграсса, — ну так вот, мы жили рядом и, а-ам… — Эграссель замялся, и невольно я отметил, что он безумно редко запинался со мной, — Я и Вальд часто на улице пересекались. Потому и подружились.
— Да-а, — Вальд уперся в стол рукой; сесть было некуда, ведь оба стула уже были заняты, — мы кучу времени бегали, играли детишками. Ну и с годами тоже продолжали общаться.
— А-а, вот как… — протянул я, — а Эграсса… часто у тебя тут остаётся?
Вальд кинул взгляд на Эграсселя — я тоже снова посмотрел на него, и сглотнул. Прежняя расслабленность и лёгкая полуулыбка сменились чем-то натянутым, так ярко неестественным на фоне прошлой лёгкости. Он не напрягся явно, всем телом, но мне совсем не составило труда прочитать на его лице резкую неловкость.
— Не важно. Я-я просто надеюсь, что не доставляю тебе проблем, Вальд, — я резко развернулся к миске с так и не допитым бульоном, и вцепился в её края так сильно, что кончики пальцев побелели и засаднили.
Ну как я мог? Как я мог так глупо ляпнуть что-то настолько личное, если я сам Эграссу едва ли знаю? Почему я вообще решил, что мне можно, что это будет хорошей идеей? Мне так сильно вскружила голову эта близость с таким, казалось бы, открытым Эграссой? Мне стало слишком горько, что я что-то о нём не знаю, что мы не так уж и близки и к нему есть кто-то ближе?
И что в итоге — из-за глупой обиды поставил его в такое неловкое положение. Сам разрушил всю беззаботность. Я глотал и глотал обжигающий бульон, надеясь, что он сожжёт мой язык к чертям, и я больше ни слова ненужного не скажу.
— Да всё нормально, — растерянно пробормотал Вальд, — Ну, тут столько людей ещё не ночевало конечно, но ниче-ниче — он легко махнул рукой, — справимся. Гостям я, ясное дело, отдам место поприличнее.
— Лоло, займёшь кровать, ладненько? — я сглотнул ком в горле, всё ещё коря себя.
— Эм, уверены?.. Мне как-то неловко на полу вас оставлять.
— Лололошка. — Эграссель легко накрыл мою руку своей, отрывая словно вмиг одревеневшие пальцы от миски, — Не спорь. Тебе надо заботиться о себе.
Я цокнул раздражённо, хотя и без особого запала:
— Не надо. Я не такой уж и беспомощный.
— Конечно нет, — заверяюще сказал Эграссель, оглаживая покрасневшие кончики пальцев, проводя рукой по бинтам, — но я-то волнуюсь. Так что… не принимай так уж лично.
Я не мог злиться на Эграсселя. Совершенно.
Даже не из-за его мягкого тона или полных искренней заботы слов — нет; хотя они тоже мне льстили и заставляли всё моё тело гореть в смущении и чем-то тёплым, приятным, дело было совсем не в них.
Будь это его идеальность, или пренебрежение к чему-то столь дорогому мне, даже будь это вечная настойчивость на заботе, которая, бывало, порядком давила на меня — я не мог заставить себя злиться. Обратись ко мне кто угодно с намёком на то, что я слаб и беспомощен из-за своего здоровья, я бы полез в драку тут же; дави кто на меня так часто, так явно, я бы легко поссорился и избегал бы этого наглеца. Но Эграсса.
Почему-то я просто не мог. Вот и всё.
— Ладно, ладно. Вальд, а ты не…
— Всё нормально, нор-маль-но, Ло. Буду я у тебя кровать отжимать, ей-Богу.
— Хе-хе, не заводись, подрались разок и хватит.
— Смотри мне, — беззлобно фыркнул я, тоже улыбнувшись.
— М? — Эграссель нахмурился слегка в непонимании, — А подраться вы когда успели?
Я выпутал свою ладонь из пальцев Эграссы и махнул рукой, мол, не бери в голову. Вальдхар лишь задорно подмигнул мне и принялся что-то обтекаемо объяснять Эграсселю, и я не сдержал тихий смешок.
Нет, всё-таки, Вальд и правда хороший. И хотя это вызывало слишком смешанные чувства — я, кажется, прекрасно понимал, почему Эграсса так близок с Вальдхаром.
Но хотелось, чтобы ко мне был ближе.
Я заснуть не мог. Крутился, упирался и плечом, и животом, и спиной в твёрдую деревянную кровать, подкладывал подушку под голову так и сяк, и даже не смотря на то, что я правда хотел просто уснуть — не мог. Свезло, конечно, что тогда начинались выходные и я мог позволить себе хотя бы попытаться встать позже обычного, но не свезло тем, что на выходных к проекту доступа я не имел: все материалы, все инструменты, всё сырьё — в академической лаборатории. Нет, я мог прийти туда и просто сказать, что работаю над выпускным проектом и меня пропустили бы без проблем, но все выходные дни всегда у меня были забиты.
Не то, чтобы матушка не работала и мы прямо совсем-совсем не могли свести концы с концами.
Может, я просто не хотел возвращаться домой слишком рано, и она тоже. Вот мы и пропадали оба до ночи и совсем не разговаривали. А если уж так выходило, что мы перекидывались больше, чем парочкой фраз…
Я мягко потёр шрамы на шее; ночью я решил ослабить ворот своей туники, а то бы задохнулся, и я с силой жал на красные, словно совершенно свежие следы пальцев. Боль давным-давно прошла, они даже не саднили время от времени, но я всё равно хмурился, сжимая свою шею. В груди сердце предательски забилось в панике, даже если я и прекрасно знал, что ничего с собой не сделаю. Эти шрамы. Точный, выверенный, практически не заметный, выпуклый надрез и грубые, шершавые отпечатки рук — жестокое напоминание о моей родине. Глассгарф…
Я бегал к ремесленникам Глассгарфа и умолял их взять меня в ученики, я сбегал с занятий и прятался в заброшенных сданиях, я превращал свои руки в настоящее, абсолютно кровавое месиво, что тонкими линиями застыло шрамами на ладонях. Из дома Вальдхара патрульных фонарей видно не было.
Не то чтобы все в Глассгарфе были такими ужасными и жестокими. Нам говорили забыть о том, что мы полукровки, забыть о своей «второй половинке», забыть о Глассгарфе, стоит нам покинуть это простое, закрытое от чужих глаз поселение. Нас никто не ненавидел лишь за то, что мы полукровки — но возненавидели бы, высунься мы из Глассгарфа. Нас тщательно скрывали, нас учили, нас преображали, лишь бы мы выжили. Я потёр шрам, сглотнув от того, как сильно давил, но силы не убавил.
Была ли во мне толика нежности к Глассгарфу?
Я резко запахнул ворот и перевернулся на спину.
Мне надо было поспать. С самого утра придётся идти в мастерскую, вновь быть мальчиком на побегушках и всем всё приносить-подавать, и лучше будет, если я буду хотя бы чуть менее убитым, чем если бы не спал. А, может, я закончил бы быстрее, чем рассчитывал, и сумел бы побежать делать проект. Надо было спать, спать-спать-спать, повторял я себе, пока ткань, прикрывавшая вход в спальню, не отворилась.
— Лоло, спишь? — прошептал Эграсса, и я лишь мотнул головой, — Не против, если к тебе переберусь? Сколько Вальда знаю, никак к его храпу не привыкну.
Эграссель завесил проход и тихо прошагал рядом к моей кровати, прежде чем скинуть захваченное покрывало на пол и усесться туда. Я засуетился, уже, было, потянувшись к своей подушке, но Эграсса прошептал тихое «не надо», и кинул рядом с собой что-то, свёрнутое в рулон. В темноте тёмную ткань мне было сложно разглядеть но, кажется, это была… его накидка?
— Вальд мне предлагал подушку, но я же не мог оставить его спать вообще без ничего на полу, — наклонившись ближе к кровати, упираясь предплечьем в неё, начал пояснять он, — так что спокойно, мне и так удобно.
Стало как-то совсем стыдно: пока я спал со всеми удобствами, они там сидели и подушку с покрывалом делили?
— Я… блин, ну как так, сказали бы, я-
Я промычал что-то невнятно, и перевернулся на бок, сталкиваясь чуть ли не нос к носу с Эграсселем. Глаза комично распахнулись, и я постарался отодвинуться подальше, вместе с этим надеясь, что волосы растрепались не слишком сильно. Эграсса не отодвинулся, и я уткнулся чуть ли не ему в нос. В темноте я практически не улавливал черт лица напротив — но я прекрасно увидел, как глаза сощурились в улыбке. Такой простой. Такой искренней.
Во рту пересохло. Эграссель придвинулся даже ближе, вдруг переставши улыбаться, и мне казалось что сердце вот-вот остановится, когда он прикоснулся ко мне. Убрал чёлку с лица, и мои щёки стремительно покраснели. Прикосновения Эграсселя всегда превращали меня в кипящее, бурлящее месиво, буквально пережёвывали меня в лужицу, которой я растекался после. Я — оголённый нерв, я — натянутая струна, я — человек со снятой кожей, и каждое касание заставляло вздрагивать, краснеть, замирать. Недотрогой я не был ни разу; меня хлопали по плечам, обнимали, пожимали руки, крепко сжимая их. И, всё же, когда Эграссель приблизился ко мне ещё, когда его рука так аккуратно и нежно придерживала мою чёлку, я стремительно сгорал со стыда и неловкости и чего-то до безумия приятного. Руки Эграссы не были даже столь теплы, а я всё равно чувствовал, как они обжигают меня.
— Хм. Я тебя впервые без очков вижу, — он шептал мне в лицо, практически в губы, и я чувствовал его дыхание на своих щеках, — так непривычно.
— Я-я… — сипло прохрипел я, — в-вижу… плохо. И мои глаза к свету чувствительны… поэтому я их и ношу. — мои губы практически не шевелились, я и сам свою речь не понял; но Эграссель промычал мне что-то в ответ.
Его лицо так близко, близко, близко. Мутные, зелёные глаза, так прекрасные в полутьме, светлые волосы, которые были у меня на щеках, на носу, на губах, растянутые в улыбке губы. Он точно видел мои ужасно красные щёки, видел, как наверное очень забавно я распахнул глаза. Я дышал часто-часто, я мог уловить лёгкий травянистый запах от его волос, мог услышать, как размеренно дышит сам Эграссель. Близко. Близко. Так близко, что я сгорал. Я дрожал, когда его рука огладила мою щёку и мягко ущипнула за неё.
— Ты и правда невероятен, Лоло.
— …Хах. С чего ты начал меня так называть?
— Н-нет! — я дёрнулся, но остановил себя от того, чтобы сесть; Эграсса руку свою так и не убрал, — Просто, эм, удивился, вот и всё.
— Ну… само вырвалось как-то. Мне нравится, как звучит. Лоло. Лоло. Ло-Ло.
— Тогда… я могу называть тебя… Ссель?
— А… — Эграссель отстранился от меня, после чего хихикнул, — Ха-ха! Так меня ещё никто не называл! Конечно можно, Лоло, — кажется, улыбка его стала даже шире, — мне нравится.
Я осторожно, неловко улыбнулся ему в ответ, хотя хотелось смеяться от облегчения.
Я бы хотел, чтобы это продлилось дольше. Чтобы эта ночь, эти мгновения никогда не заканчивались. Эграсса по-доброму, искренне улыбался мне, что-то шептал мне время от времени, звал ласково «Лоло», а я млел под его ладонями у себя на щеках, таял бы и звал в ответ «Ссель». Только я и он в комнате — во всём мире. Меня разрывало щемящей нежностью, я готов был взорваться на кусочки от одной лишь его улыбки, от одного такого домашнего, доверительного внешнего вида.
Только вот вечность продолжаться оно никак не могло. Эграссель смотрел на меня, а я пожирал взглядом его, и тёплая улыбка на его губах дрогнула и исчезла, стоило тому опустить взгляд на мой ворот. Он нахмурился.
Я, совсем уже разомлевший и сонный, не сразу понял, зачем. Но послушно сел, и он тут же перебрался с пола на кровать. Эграссель на меня не смотрел. Слабые проблески луны освещали его растрёпанный затылок, я не мог разглядеть выражения его лица.
— Я, эм… мне… — тихо начал он, практически тут же замявшись, — в общем, мне всё ещё стыдно за то, что на уроке произошло тогда. Н-ну… — он неопределённо коснулся рукой своей шеи, и я сглотнул, — ты понял.
— Нет, я не должен был лезть! Никому не нравится, когда их секреты узнают!
— Э-эй, всё правда хорошо, — я мягко похлопал того по плечу, и только тогда Эграссель посмотрел на меня, — я не обижаюсь, да и тебе я всё же… доверяю. Не забивай голову себе всякой глупостью, ну.
— И всё же… — он поморщился, — Я так не могу. В общем…
Он резко развернулся на и так узкой кровати, теперь оказавшись ко мне лицом к лицу. Я неосознанно слегка отодвинулся, и уловил лишь как Эграссель зачем-то тянется к своим рукавам.
— А? Нет, слушай, правда, не… — я осёкся, — …надо.
Эграсса меня не послушал, и я замер, пытаясь понять, кажется мне это в полутьме или нет.
Его руки. От запястий до локтя, а может даже выше, выше. Всё — в шрамах. Выпуклые, рваные рубцы, или ровные отметины, светлые-светлые, так ярко выделяющиеся на смугловатой коже. Идеально чистые ладони и всё, что скрыто под вечно длинными рукавами рубашки. Я нахмурился, не понимая, откуда, как, почему. Кажется, словно живого нетронутого места не было — куда взглядом я ни утыкался бы, обе руки полностью, полностью, полностью в шрамах.
Я рвано выдохнул и с трудом оторвал взгляд от его протянутых ко мне рук. Эграссель сам сидел хмурый, не смотрел на меня, на напоказ выставленные ранения, отводил взгляд, сжимая губы.
— Теперь… теперь мы квиты, — напряжённо прошептал он, и я сам чувствовал, как ему некомфортно.
— Эгра… Ссель! — выдохнул я, — Не надо, не стоило, не стоило! Боги, я правда-правда не злюсь, н-ну что ты…
Он не ответил — делал вид, что не слушает моё лепетание, что пустые стены куда интереснее нашего диалога. Развернулся и наклонился так резко, что я не успел даже пискнуть, стоило его рукам перехватить мои.
— Вот, — он положил мою ладонь себе на руку, и пальцами я тут же почувствовал отвратительную выпуклость, — можешь потрогать.
Эграссель — с этими ужасными шрамами на руках, такой открытый, нервничающий. Весь красивый момент был разрушен. А моё забытое ещё вечером беспокойство начало расти в груди сильнее и сильнее. Я ничего не говорил. В голове было так пусто, а во рту слишком сухо и, наверное, тогда я лишь бы хрипел нечто неразборчивое.
Я лишь дрожащими пальцами водил и водил по рубцам; я не мог да и совсем не желал угадывать какими способами они появились у него на руках. Обводил контуры рваных и больших, таких, что занимали большую часть руки, невесомо давил на пару шрамов на сгибе локтя, оглаживал ровные, тонкие шрамы на внутренней стороне руки. А он продолжал:
— Практически все эти шрамы я получил, конечно, не по своей вине. Ну, лишь парочку оставил своими руками, — шептал он мне, — Ты… слышал о Тадмавриэле?
Лишь в слухах и то, настолько вскользь, насколько возможно: его имя иногда мелькало, стоило другим начать перетирать мне косточки, мол, увязался за сынишкой самого Тадмавриэля. Я неопределённо махнул головой.
— Может, когда-то он и правда был велик. Отец науки, все дела, — насмешливо фыркнул он, — А сейчас… ну-у… мой дорогой отец, бывает, не в себе.
— Не верь слухам, Лоло. Все они там чушь говорят.
Он наклонился ближе, ближе, ближе ко мне, шептал так тихо, что слова его мешались в одно непонятное месиво, стоило мне отвлечься на свои мысли.
— Моя задача, как примерного сына, это, конечно, позаботиться о папе, — он выплюнул последнее слово в презрении, — Очевидно, я же такой хороший эльф.
Мои пальцы очерчивали светлые шрамы раз за разом. Я старался касаться с такой нежностью, на какую был способен, пока мои руки дрожали, а сам я ни на одной мысли не мог сосредоточиться. Эграссель же шептал и шептал — я хотел не слышать этого, не знать этих вымученных откровений, и вместе с тем же отчаянно цеплялся за хоть что-то об Эграссе.
— Знаешь, иногда на него такой страх накатывает. В такие периоды он такой смешной и пугливый.
— Правда, тогда Отец науки совсем не думает, что делает. Когда я был помладше, мне вечно доставалось — большинство шрамов от этого и появились.
— Он опасен для себя же, Лоло. А потому, когда я закончу учиться в Академии, я запру его.
— Спрячу от чужих глаз, он всё равно не выходит из дому. Например, в подвале.
— Посажу на цепь. Свяжу руки. Конечно, лишь он себе не навредил! Мой дорогой отец бывает совсем не понимает, где он.
— Он так забавно бредит, бывает, видит такие глупости. Может, мне стоит ему и глаза завязать?
Он смотрел мне прямо в глаза, практически упираясь своим лбом в мой:
— Чтобы помочь ему, Лоло. Понимаешь?
И я шептал «да», я шептал «конечно», я шептал «естественно», я шептал «и правда стоит». Какая-то часть меня возражала ярко против, совершенно не понимала — как, как можно желать чего-то столько жестокого, как можно так равнодушно, с такой насмешкой говорить об этом, как можно испытывать столь сильную ненависть к своему отцу, к кому-то так тебе близкому? Разве это не бред, разве обычно мягкий, добрый Эграссель способен на такое?
Какая-то часть меня очарованно слушала этот едва слышный шёпот мне в лицо. Часть меня не могла оторвать зачарованного взгляда от глаз Эграсселя, не могла не шептать согласные глупости. Это не вызывало ни страха, ни отторжения.
Не важно, заботливый и учтивый, вежливый до зубов Эграсса, или жестокий, холодный, но такой открытый — всё, всё в нём заставляло моё сердце биться чаще. Не отворачиваться, трепетать в восхищении, наблюдать, наблюдать, впитывать в себя каждое слово, каждый жест. Каждая сторона Эграсселя вызывала во мне лишь тупое, болезненное восхищение, странную нежность даже, такой невыносимый коктейль эмоций, что я не мог унять дрожь, не мог придать своему голосу уверенности.
— Я много думал о твоих словах, — его руки скользнули мне под воротник, и я непроизвольно сжал пальцы сильнее, когда его ладони оплели мою шею, — о том, что ты хочешь создать что-то великое. Хочешь помочь всем.
Его руки не сжимали, не гладили — лишь лежали на моей шее, согревая её, идеально, точь в точь повторяя положение отпечатков на нежной коже. Держали так, словно в руках у Эграсселя была хрупчайшая вещица в мире.
— Я… поступил в Академию, потому что хотел помочь отцу. Ну, я был наивен и мал, конечно, и даже тогда я лишь жил в его тени.
Он смотрел, смотрел мне в глаза, чуть ли не в губы мне говоря и говоря:
— Больше я не хочу быть «сыном Великого Отца Науки». Я устал быть не эльфом, а напоминанием о трагедии. Я ненавижу жалость в чужих глазах. И ненавижу, когда от меня ожидают достижений моего же Отца.
В его глазах — столько всего. В его голосе — горечь и уверенность.
— Я говорю это тебе, Лоло, потому что думаю, что могу помочь тебе. Ты сказал мне, что был абсолютно серьёзен тогда, верно? — он слегка наклонил свою голову.
— А если я скажу, что обладаю силой, которая поможет нам?
третья глава - тап