молчаливое согласие небес — 3
Я не отдал Эграсселю проводник — даже когда он слабо отблескивал переливающейся краской у меня в руках. Гваэлинн сказал, что вышло прелестно: краска словно правда-правда металл, и моя работа с деталями «как всегда, на высоте». Кураторша проекта, преподавательница эльфийской истории, была восхищена тем, как что-то «столь хрупкое и тонкое» умудряется выдержать сильные потоки энергии. Даже Вальдхар, которому я показывал уже изъевшись отчаянием и страхом (они же друзья, как бы мне эта мысли не претила, вкусы, верно, у них схожие?), резво похлопал меня по спине и сказал, что у меня «реально золотые руки».
Но всё же, во мне цвело беспокойство. Слабое, зародившееся ещё когда-то, с каждым днем оно во мне пускало корни — когда я осознал, что с Эграссой мы не так уж и близки; когда после резких откровений он начал избегать разговоров со мной и вести себя холодно; когда я недосыпал и сбегал с уроков, лишь бы иметь побольше времени поработать над подарком — и обвило все мои органы. Моё сердце волнительно трепетало, стоило мне подумать что вот, запусти руку в сумку, покажи опять уткнувшемуся в свои записи Эграсселю, скажи, что всё думал и думал о его признании. Желудок сжимался в тревоге, стоило мне подумать о его реакции на топорное нечто у меня в руках. Уши предательски горели, когда я вновь и вновь вспоминал ту искреннюю, расслабленную улыбку Эграссы в тот вечер. И губы сами растягивались в улыбке, когда я представлял, что он мог бы улыбнуться мне так же. Не дежурно, не вежливо, не полуулыбкой или уголками губ — а именно так, как въелось в память.
Я теребил лямку сумки, особо не слушая ни болтовни одногруппников, ни слов преподавателя. Всё равно ничего нового или интересного не скажут.
Стоило мне придирчиво взглянуть на своё создание, органы мерзко сдавливались в груди. Да, может, детали и были моим коньком — но в проводнике я в упор видел лишь грубую вырезку. Я старался вырезать звёздочки очень-очень красивым и аккуратным контуром, и правда пытался убрать все шероховатости, и едва ли преуспел. На задней стороне тонких звёздочек шли магические писания. Неровные, какие-то были выцарапаны слишком глубоко, какие-то же еле-еле считались за лёгкие царапины на дереве: магические писания мне ни-ко-гда не давались, буду честен. Наверное, потому я особо и не делал проводников или сильно-сильно напитанные магией штучки. Но подарок Эграссе… должен был стать чем-то другим. Чем-то столь очаровательным и утончённым, прекрасным от и до, что я сам бы не верил, что создал это. Но даже переливающаяся золотом краска (а краску с позолотой добыть было трудновато!), на которую я так надеялся, уже налажав знатно на прошлых этапах создания, легла неровно и с разводами. Издали, конечно, это было даже прилично. Проводник плотно прилегал к моему лбу, не давил и не сползал, и со своей главной задачей справлялся. Но.
Я мог куда лучше. И недостаточно постарался. И с каждым разом, как я крутил проводник в руках, как бережливо клал его в сумку, обещая себе, что вот возьму и отдам, а не сбегу с урока, не выдержав неловкого молчания, невыполненные обещания себе тяжелели во мне. Я говорил себе, что вот, буквально за день до защиты, наконец, покажу Эграсселю несчастный проводник, но в итоге…
— Извините, я могу отлучиться? Мне… очень плохо.
Преподаватель недовольно зыркнул на меня, стоило мне отвлечь его от оценивания работ. Даже уши в недовольстве опустил.
— Что-то вам сильно часто плохо в последнее время, Лололошка. — я поморщился, но сдержал раздражённое цоканье языком.
Даже не смотря на взволнованное гудение нашей группы и то, что никто и не учился в преддверии последнего оценивания, да даже не смотря на то, что это был буквально предпоследний день учёбы — арифметика, по мнению нашего милейшего преподавателя, изучаться всё равно должна. Даже если экзамен по ней мы сдали ещё в самом начале месяца.
— Ну… знаете, время такое, — я неопределённо махнул рукой, — нервное. Многим нехорошо.
— Сидели бы дома, — недовольно вздохнул он, — идите, Лололошка.
В ответ я лишь кивнул, схватив в охапку свою сумку, где всё так же лежал проводник. Слова про дом кольнули в груди, но я пытался не думать об ещё одной проблеме. Перед тем как прикрыть дверь в аудиторию, я обернулся — но Эграсса не смотрел мне вслед. Полулежа на парте, он что-то устало чиркал. Он упорно не говорил мне, над чем так усердно работает, а я не мог заставить себя надавить лишь чуть сильнее.
Так что я просто прикрыл дверь и пошёл по коридорам. Только вот, направлялся я не в медкрыло.
Я шагал, шагал и шагал. Подумать только: какие-то жалкие пару дней, и Эграсса ведёт себя так, словно мы вообще не знакомы. Какие-то считанные дни назад он кормил меня, он заботливо перетягивал мои руки слой за слоем бинтами, он мягко гладил мою шею, он…
Вёл себя так искренне, так трепетно. Я резко распахнул дверь лаборатории под номером шесть (благо, их никогда не запирали), и проскользнул внутрь, плотно закрывая дверь. Методично завешивая окошки, выходящие в коридор, когда-то давным-давно принесённой Эграссой тканью, чтобы нас не было видно, я крутил в голове одну-единственную мысль.
Эграссель, наверное, вообще пожалел о событиях того вечера. Сто раз пожалел, что начал звать меня Лоло, в отвращении кривился, вспоминая, как открылся мне, показав свои шрамы. И лицо его точно исказится в лёгком разочаровании, в странной неловкости, стоит ему показать моё творение. Протянет вежливое «спасибо…», и может, закинет куда-то в ящики и, как только я спрошу у него, почему он не носит мой подарок, придумает сотни причин.
В свете дня наша лаборатория ощущалась совсем не так, как в закатных лучах или при тусклом свете ламп. Не окрашенная красным, заполненная светом и солнечными лучами, что изрядно нагрели столешницы — я мягко положил ладонь на стол, кончиками пальцев чувствуя весь жар — и, в конце концов, слишком одинокая. Если так уж выходило, что Эграссель не приходил в Академию, я просто не шёл в эту лабораторию в те дни, дорабатывая что-то дома. Слишком неестественно, слишком пусто было здесь без него. Я просто не хотел быть здесь без Эграссы, не видел смысла. Всего несколько дней. Совсем ничего, считай, и в груди у меня уже тянет ужасающей тоской.
— …Какая дурость, — прошептал я себе под нос. Говорить с самим собой вслух было неловко, но я всё равно был один здесь: студентами лаборатории наполнялись лишь ко второй половине дня. — Веду себя так, словно мы… всё.
Я сполз на пол. В спину упёрлась прохлада стены, и я подтянул к себе сумку, уже вслепую легко находя несчастный подарок.
— Какой же я прилипала, — я усмехнулся, — Боги, нашёл о чём волноваться.
Насмешливые слова отдавались более и более тянущим чувством. Меня словно связали в узел, выжали полностью.
— У него точно есть причины, — узел затягивался туже, — защита, проект… Ссель же такой старательный, точно просто усердно дорабатывает проект, — узел затягивался туже, — Да и… эм… — узел затягивался туже, и от воспоминаний об откровенностях Эграссы стало хуже, — …да, — шептал я себе, съедаемый слишком сильным вихрем чувств.
Буквально в конце недели — выпуск.
Может, всё закончилось бы ровно так?
— Выпуск, — шевелил я практически беззвучно губами, подтягивая колени к груди, — но, может, ещё не всё… Сселю же так нравятся мои изобретения. — проводник, глупое украшение на голову, что мне так сильно хотелось связать с звёздами, сделать таким милым и красивым и удобным. А после, смелости даже заикнуться о нём не хватало, — …впрочем, он же даже и не спрашивал.
Дверь с глухим звуком (точно сильно толкнули плечом) отворилась. Я вздрогнул, слегка наклонившись в сторону — как бы меня не пришибло — и в недоумении уставился сначала на ноги вошедшего, а после выше, выше.
— Вот ты где, — спокойно произнёс Эграсса, и я сглотнул, — а я тебя в медкрыле искал.
— За тобой отпросился, — он прикрыл дверь, с таким же глухим звуком как она открылась плотно закрывая её, — знаешь, все так уже привыкли, что мы парой везде ходим.
Я нахмурился, но внутри меня радостно трепетало. Такое облегчение — Эграсса говорил так непринуждённо, совсем не показывая никакой неловкости, плюхнулся рядом со мною, и я подтянул сумку себе на колени, обнимая уже её.
— Прямо чувствую, как все смотрят на меня каждый раз, как ты отпрашиваешься. А ты сюда сбегал что-ли?
Ответом Эграссе стало неопределённое мычание. Неловкость костью в горле встала, и я отвернулся, стоило ему оказаться так близко, и уставиться на меня, не сводя глаз. Недолгие мгновения он молчал, и я подавил вздрагивание усилием, стоило его руке коснуться моего плеча — такая тёплая ладонь.
— Лоло, — я выдохнул, — ты в последнее время сам не свой. Всё хорошо?
Он волновался обо мне. В смысле, Эграссель всегда обо мне переживал и не скрывал этого толком, но именно в тот миг, когда до этого мы лишь молчали или, если повезёт, бросались дежурными фразами… словно ничего и правда не было. Словно эти дни были ничем, и я со стыдом осознал: я себя до ужаса накрутил. Составил образ какого-то жестокого Эграссы, избегал его.
— Нормально. — просипел я сдавленно. Признаваться в своих глупых мыслях Эграссе (хотя казалось, вот оно, первый шаг, которого я так жаждал), казалось чем-то невозможно жалким.
То есть, всё вот это — было естественно? Так и должно было быть? Меня тянуло во все стороны: так радостно, так до тоскливого обидно. Слишком хорошо, слишком плохо.
Я думал, что Эграсса будет или закрытым, или искренним. Но смысл был так легко признаваться в своих слабостях, показывать себя, лишь бы после холодно отторгнуть?
— Уверен? В конце концов, всё, что сейчас вокруг происходит, — его рука соскользнула с моего плеча на предплечье, — да и здоровье твоё… Тебе бы и правда в медпункт.
Заставить себя посмотреть на Эграссу — капитулировать. Увлечься его наверняка обеспокоенным выражением лица, не суметь себя удержать, сказать что-то грубое. Я прикусил язык.
Рука на моём предплечье дрогнула и на секунду слишком сильно сжала его.
Его тон, хотя и такой же мягкий, так же ласково зовущий меня, полоснул отчётливой холодностью. Я слишком хорошо знал его голос, слишком часто вспоминал этот спокойный говор, чтобы не уловить резкости. Разве я тогда просто не закапывал себя? Так бояться отторжения, так беспокоиться, чтобы самому потом бояться взглянуть, отталкивать самому?
После такого, Эграсса точно пропитался бы ко мне ненавистью, я был уверен. И пока беспокойство достигало своей высшей точки, трясло и перемешивало изнутри меня в кашу, свои слова я совсем не контролировал.
Я повернул голову лишь слегка. Эграссель наклонился ко мне близко, и, правда, на лице его было беспокойство, и к стыду добавилась и вина.
— Да… день просто неважный, — повёл я плечом, — не бери в голову.
— Хотя он только начался? — улыбнулся он, и я пытался выследить в его лице хоть каплю неуверенности, хоть намёк на долю такой же тревоги, что испытывал я, — Ну хорошо.
Но на лице его было лишь волнение и недоверие — да и в голосе оно сквозило явно.
— Ты… эм, мы… можем встретиться сегодня после занятий? — выдавил я, не желая вновь тишины между нами, — Не здесь, — я неопределённо махнул рукой, — а-а, ну, вне. Прогуляемся где-то, р-развеемся…
Кончики ушей уже даже привычно горели стыдом, и я задержал дыхание. Глупо, но даже дружа и общаясь несколько лет, мы даже никогда и не ходили куда-нибудь, не проводили время вместе вне Академии; ситуация с Вальдом исключительна, да и там мы не то чтобы часто общаемся. Но Эграсса, конечно, наверняка согласится. Мы же стали… ближе. И тогда я ему точно-точно отдам подарок: бежать будет некуда.
— А, — моргнул он, — сегодня, наверное, не получится. Я устаю всегда так после Академии, знаешь, и всякое такое. — улыбнулся он мне, а моё сердце ухнуло в самый желудок в разочаровании, — Может, в следующий раз?
— Нет, — отрезал я, — позже я не смогу.
Мне не нужна искренность из жалости. Мне не нужна близость из чувства долга.
Я отвернулся и тупо уставился на ярко-голубое небо в окне. Эграсса больше ничего не говорил мне, и просто молча убрал руку с моего плеча. Боком я едва ли чувствовал его тепло. И стоило прозвенеть окончанию урока, он, всё молча́, встал и вышел.
Не то чтобы я совсем уж редко жил с кем-то — нет, честно говоря, к тому времени я уже бесчисленное количество раз ночевал с кем-то случайным ночь-две, когда мне не хватало на комнату в таверне, или мне давали ночлег вместо платы на подработке, или… разные ситуации были, факт оставался фактом: никакой из меня не одиночка. Но жить именно с Вальдом было как-то совсем неловко.
Ну, наверное, дело больше было в Эграссе и его резкой отстранённости. Вновь того весёлого, искреннего Эграсселя с того вечера я так и не увидел, пока день шёл за днём. И неловкость умножалась в разы из-за того, насколько небольшим был домик Вальдхара и троим парням там, очевидно, устроиться было тяжело. Неудобно было занимать спальню и кровать самому, неуютно было спать в одной комнате с Эграссой, и он совершенно точно попал в точку, говоря, что привыкнуть к храпу Вальда невозможно. Моему бедному, чуткому сну это никак не помогало.
Приходил я зачастую под вечер и, в основном, даже ненамеренно — большую часть дня и во время, и после занятий я тратил на свой проект. Разработка дизайна, материалы (проводники безумно требовательны, а я не то чтобы мог распоряжаться чем-то дороже какого-нибудь крепкого дерева), высчитывание и выписывание магических написаний. Хотя, может, в какой-то момент я и правда стал специально подольше там задерживаться. Наверное.
А после… я стал пропадать на отработках. И чем дольше, чем изнурительнее — тем было лучше для меня же.
— Ло? Э-эй, Ло, — тычки в бок быстро переросли в рьяное потряхивание за плечо, — давай, хватит дрыхнуть, щас убираться ещё.
Я поморщился и повёл плечом, прогоняя сонную негу, промычал Вальду что-то неразборчивое. Да, меня частенько если не вырубало тут же, то глаза открытыми держать я уже просто не мог. В пабах мне вроде и нравилось подрабатывать, а вроде и совсем нет. Впрочем, если я там внезапно пересекался с Вальдхаром (а подработки совпадали у нас хотя и частенько, но всегда совершенно случайно), становилось повеселее.
— Боги, от тебя ужасно несёт… Что ты уже пригубил?
— Ниче такого, пф. Считай, моральную компенсацию за это, — он указал пальцем на лежащий между нами мой плащ, на который вечером ранее вылили полкружки пива в толкучке, — не обеднеют.
— А чего это ты мою компенсацию пьёшь? — я слабо улыбнулся, чувствуя, как тело ломит.
— Таки негоже студентам Академии ходить и распивать что попало, — пожал плечами Вальд, впрочем, поднося бутылку к моим губам: осталось там явно не больше, чем на один-единственный глоток.
Я оттолкнул его руку, вставая и потягиваясь. Позвоночник приятно растянулся, но лучше мне ни на каплю не стало. Мне не нравились пабы, потому что после мутило меня лишь от одного запаха алкоголя, да и переносил я его ужасно. А некоторым посетителям лишь бы угостить да душу излить. Мне нравились пабы, потому что работёнка в них всегда доставалась под ночь и я мог выпросить остаться на ночлег. Не совсем законно и правильно, но как же удобно.
Ночное небо было передо мной размытым, неясным (очки-то я всегда снимал и прятал, надо мне было их разбить или чего ещё хуже?), а всё ещё столь прекрасным. Правда, тогда оно было не таким уж и ночным — светлело. Стоило комендантскому часу начаться, поток посетителей стихал… не считая самих комендантов, конечно, но и они появлялись лишь к утру, когда долг уже не звал. Обычно я просто валял дурака в самом пабе, бесконечно протирал столики или просто спал, надеясь, что проснусь до первого утреннего посетителя. А ещё лучше, что меня растолкает сменщик. С Вальдом было повеселее: он часто рассказывать всякие истории; казалось, он вообще не выпутывался из передряг, хотя лицо его довольное я видел буквально каждый вечер.
Неудивительно, что меня вырубило, стоило комендантскому часу пробить.
— Да порядок. Шея затекла только.
— Тц… У вас с Эграссой это явно общее.
Меня передёрнуло, стоило Вальду упомянуть Эграсселя.
— Вобьёте себе голову что-то, и не спать ни жрать, пока не добьётесь своего.
В общем, кроме напряжённой неловкости между мной и Эграссой и невозможности нормально поспать была ещё одна причина, почему я старался лишь ночевать у Вальда и доводить себя до изнеможения лишь бы побыстрее вырубиться.
— Ссель… ты знаешь, что с ним? — я обернулся, смотря на то, как Вальд пригубливает последний глоток. Он должен знать. Ему же Эграсса, наверное, рассказал.
Эграсса и Вальд. Мне казалось, они часто болтали.
Постоянно глаза мозолили. Что-то обсуждали, обсуждали, пока у меня кровь в ушах шумела. Я вечно слышал их приглушенные голоса, но разбирать слов не хотел: тошно было от мысли, что с ним Эграсса звучал так вольно и свободно. Стоило мне убитым прийти из Академии или подработки, проснуться вечером, поесть что-то — постоянно вместе. Ни «привет, Ло», ни «спокойной ночи, Ло».
Я так устал, Лоло (словно издевается!), но так я только для тебя устал.
Мне казалось, Вальдхар так хорошо знал Эграссу, а он ему та-ак доверял. И это меня безумно раздражало.
— Ну да. Да чёрт знает, что у него в голове засело. Я в записи ему смотрел, так там ниче не понятно.
Даже так. Даже в записи ему смотрел, пока мне Эграсса ни слова. Я сжал ладони в кулаки, прикусил щёку с силой, пытаясь не вспылить. Из моего рта вырвалось само собой — я не знал даже, себя подначивал, хотел ли развеять свои сомнения, походить по лезвию собственной злости, ещё что:
— Ты знаешь про его здоровье? Про магическую энергию?
— А? Так конечно, — Вальдхар недоумённо посмотрел на меня, хмурясь: и правда, чего это я резко о секретах Эграссы?
Искренность, которой я добивался годами. Приоткрытая правда, ради которой мне приходилось всего себя выворачивать наизнанку. Сколько всего он знает из этого? Сколько знает он, чего не знаю я?
— И про отца его ты, конечно, знаешь, — я обернулся, покачиваясь на ногах, — Он поэтому у тебя ночует, да?
— Он тебе рассказал? — вопросом на вопрос удивлённо протянул Вальд.
Он тебе рассказал — тогда мне это почудилось насмешкой. Словно мне Эграсса не мог открыться никак, словно только перед Вальдхаром он мог открыться, а я, ну такое — ничто да никто, едва ли им знакомый человечишка. То ли меня совсем уж выбесил этот вопрос, то ли я сам весь тогда уже был расшатан, я сам так и не понял.
Я замахнулся и ударил. Слабо даже для себя, так, на проверку. Несмело, честно, больше мазнул даже ему по носу, нежели ударил. Вальд отпрянул назад, ударяясь головой об стену паба сзади от неожиданности, и я не остановился. В глаз, щёку, скулу, рот — я ударял, куда мог попасть. Не думая.
И Вальд отвечал тем же; он был посильнее меня, и мой рот быстро наполнился кровью, я всё равно отбивался. Меня легко повалили на землю, моя голова безумно кружилась, и я царапался и клацал зубами. Махал ногами, бил в живот, царапал ему щёки, давал пощёчины, когда удары перестали получаться. Руки быстро ослабели, удары становились неловчее и неловчее. И меня жёстко прижимали к земле. Лицо было всё мокрое от крови, сердце забилось ужасно стоило пальцам Вальдхара провести рядом с шеей, но он не смыкал пальцы, не душил меня. Грубо притягивал к себе за воротник, и даже так я хватал ртом воздух, с силой ударился лбом о его подбородок.
Приди кто-нибудь из патрульных в паб, увидь он, что никого нет, реши проверить задний двор, отгороженный от глаз зевак лишь досками — нам бы не поздоровилось. Небо стремительно светлело, но я смотрел лишь на искажённое злобой и испачканное кровью лицо Вальдхара. Я хватался ему за тунику, отталкивал, а сил во мне уже и не было.
Вальд вдруг остановил удары. Лишь смотрел на меня, одной рукой удерживая меня за воротник, а второй уперевшись мне в солнечное сплетение, прижимая к земле. Я повернул голову вбок, сплёвывая кровь. Язык, что ли, прикусил: кровь не останавливалась. Я снова посмотрел на Вальда, на его странное, нечитаемое выражение лица и с удовольствием подметил что нос я ему таки разбил.
Я обессиленно откинул голову назад. И рассмеялся. Сипло, тихо, и боль в теле лишь усилилась, сжимая рёбра. А после и Вальд начал хохотать.
Он сел на землю и легко утянул меня за собой, сжимая плечо так по-дружески, не переставая смеяться. Я тоже хлопал по спине его, и кровь попадала ему на плащ. С каждым смешком мне становилось больнее, но я смеялся и смеялся и смеялся без устали. Беспокойство в груди было выбито тогда, когда меня повалили на землю, вжимая. Так легко.
Боль перекрыла все мои переживания. Всё тянуло, пульсировало, кровоточило, я и вспомнить не мог ни о защите, ни о маме, ни о переживаниях об Эграссе. Я сплёвывал кровь, и уставшие мышцы жгли, но я сжимал плечи Вальда так крепко, как только мог.
— Как нам… хе-хе, — посмеивался я, — теперь, кх, посетителей встречать?
Был ли это смех, полный облегчения?
— Блин-а, Ло, — вздыхал Вальд, успокаиваясь, пока мой смех перетёк в хихиканье, — не надо нам привыкать кулаками размахивать.
Но если после каждой драки мне было бы так легко — я готов был драться с Вальдом каждый раз, как мы пересекались.
Потом мы пытались остановить кровь, не запачкать лакированные столы кровью и выглядеть разбито по-презентабельному. А потом мы слушали ругань хозяина паба. Вальд на это лишь забрал ещё одну бутылку из подсобки, и мы пили её глоток за глотком, переулками идя до его дома. Я не любил пабы, потому что не любил под утро возвращаться сонной размазнёй. Но тогда ни в одной моей клеточке не было усталости: взбудораженный, пульсирующий болью, с размазанной кровью, я улыбался слишком уж широко и довольно.
А потом, у самой двери, я сказал ему:
— Я съезжаю. Спасибо за помощь.
Мне жеманно улыбались и тянули «так это вы, Лололошка из Глассгарфа», я был для них зверушкой напоказ. Человек в эльфийской академии, которого «так желали встретить». Наверное, они подумали обо мне не очень хорошо, ведь я слишком медленно реагировал на всё — ночью перед защитой я совсем не спал. Просто-напросто времени между подработкой и защитой не хватало, и я решил, что будет легче подремать в Академии, придя пораньше. Я мычал им в ответ на вопросы, с запинками отвечая безукоризненно и исчерпывающе. Их взгляды цеплялись за уже слегка серые бинты на руках, которые я забывал поменять. Они вскользь мазали взглядами мой проводник. Они смотрели на меня.
Им было всё равно, что я покажу. Интереснее был я сам.
Они спрашивали: почему вы выбрали именно Академию?
Я не говорил, что в Глассгарфе мне все уши прожужжали, что будь у меня ушки подлиннее, я бы смог достичь таких вершин, отучившись в Академии. Я им отвечал: мне не нравились человеческие учебные заведения.
Они спрашивали: каким образом вы умудрились попасть сюда?
Я не говорил, что меня согласились принять с натяжкой лишь после того как я признал, что полуэльф, нарушив все так старательно с самого детства вбиваемые в меня правила. Я им отвечал: принимающая комиссия до того была впечатлена моими познаниями и навыками.
Я говорил: это не имеет отношения к проекту.
Всё равно, сколько сил ушло на проводник, плевать, как мастерски я бы ни выполнил работу: окончательная оценка зависела лишь от того как хорошо я удовлетворю любопытство этих старых высокомерных эльфов, что подумать прежде не могли, что какой-то человечишка посягнет на святую святых их знаний. Я поправлял сползающие очки с носу (было ужасно жарко, а я даже воротник расстегнуть себе не мог позволить) и старался не отвечать слишком резко.
Эти взгляды должны были быть прикованы к моей работе, в которую я вложил так много, даже если в конце концов она мне и не нравилась. Не ко мне. Не к тому, насколько длинные или округлые у меня уши.
В конце концов, мне поставили высокий балл и отпустили с миром, стоило их вопросам иссякнуть. Выходя из душного кабинета, никакого особого облегчения… не было. Я думал, что отучившись, к концу обучения обязательно что-то себе докажу и буду очень-очень рад. Во мне плескалось глухое раздражение, хотя казалось бы: я всё сдал на отлично, да и глупо злиться как-то.
Подобные вопросы я слышал постоянно. Каждый год моего обучения, даже если со временем хотя бы моя группа привыкала, что в их составе человечишка, не мог пройти без хотя бы одного а как-а почему-а зачем. Я даже человеком не был, горько думал я, когда директриса по-доброму улыбнулась мне и хлопнула по плечу у выхода. Да и эльфом не совсем тоже.
Вручение значков, означавших, что студент успешно окончил Академию, должно было состояться через пару дней, и мне надо было сообщить об этом матушке. Я не рассчитывал, что она бы пришла на вручение, совсем нет; но она должна была знать. Что все её истерики из-за моей учебы теперь можно прекратить, что все её крики и ругань были напрасны — я закончил. Я сумел. И злые-злые эльфы меня не съели, и небо не обрушилось, и жизнь не остановилась от того, что я посмел подышать в их сторону. А значит, нужно было пойти домой. И извиниться.
Я замер на выходе из Академии. Такой прелестный, тёплый день, светлый и солнечный, как все до этого. Совсем не то для горькой печали.
Может быть, она была права всё это время, отстранённо думал я, сидя на низкой ограде в тени дерева, наблюдая за счастливыми студентами. Уши — вверх, лица — до одного широко улыбающиеся. Может, я правда достиг тупика.
Если всем всегда будут интересны мои дурацкие уши, которые я старательно прикрывал волосами. Если главная точка интереса лишь откуда я родом, лишь кто мои родители, если мне всегда придётся из разу в раз повторять, что я взаправду человек… но внутри себя знать, что это не так. Если они узнают мой обман, узнают, что в Академию пробился я лишь благодаря своей половинчатости…
Все будут смотреть лишь в одну точку. Я коснулся кончика своего уха. Все будут видеть лишь одно.
Я прикусил губу, стоило в памяти всплыть лицу одного-единственного эльфа, что ни разу не делал акцента на том, что я человек.
Если бы Эграсса узнал. Это имело бы для него значение?
Опять, опять мои мысли вернулись к нему. Я помотал головой во вспышке раздражения. Я даже проводник попросил не забирать, а оставить себе: вдруг увижу его, вдруг вручу. Губа стрельнула болью — да всё лицо саднило даже наутро, если честно, постоянно напоминало о моей вспышке ночью. Я говорил себе, что это всё нервы, что я просто не выдержал, просто выплеснул эмоции. Но отчего-то же спусковым крючком стал разговор об Эграссе. Отчего-то же лишь его мнение меня волновало больше всех. Скажи другие мне сотни комплиментов, скажи, каков во мне талант — один намёк на отвращение Эграсселя, и все эти слова не будут иметь значения. А скажи он, что всё хорошо, что это неважно, какого я происхождения…
— Но я не расскажу, — шептал я себе, и ветер уносил мой голос, — никому нельзя говорить.
Иначе, не успею я моргнуть, а на меня уже навесят какое-нибудь нелепое обвинение и под шумок избавятся. Нет, мне ужасно повезло, что никто из принимающей комиссии не обмолвился и словом посторонним лицам, что они выставили это как «человек в Академии», что меня никто и словом не попрекнул после обрушенного на них недовольства эльфов. И всё же, другим знать… нельзя.
Такой тёплый, такой хороший день. Я не хотел ссориться, не хотел выяснять отношения. Глаза закрывались сами. Мне определенно станет хуже, стоит всему этому недоразумению закончиться. Моё здоровье обязательно подведёт. А потом, я…
Мою завалившуюся на бок голову мягко подхватили. Я не открывал глаз — догадывался, кто там.
— Привет, — мягко, практически у самого моего уха прозвучал голос Эграссы, — вы что, с Вальдом опять подрались?
— Может, — выдохнул я, всё же открывая глаза и щурясь от солнца, — может и подрались.
Своей спиной я ощущал присутствие Эграссы, как он почти-почти касался меня, но я боялся обернуться. Он тихо хмыкнул.
— Сдал уже всё, да? Результаты многих уже известны, слышал, у тебя самый высокий балл.
Эграссель перешагнул ограду и присел рядом со мной. Он улыбался чему-то — впервые спокойный за столько дней, понял я.
— Конечно выше моего. Я же ничего не сделал.
Эграсса весело расхохотался, стоило моему недоумению отразиться на лице. Из всех учеников… Ссель? Эграссель, что с первого курса везде, у каждого, даже самого мерзкого преподавателя получал лишь высокие отметки? Что ни разу не был на пересдачах, так усердно учился, что даже своим здоровьем жертвовал, что…
— Но они всё равно выпустили меня.
— Представляешь, — насмешливо фыркнул он, — я пришёл к ним с пустыми руками, так и сказал, что у меня ничего нет, я ничего не готовил. Ни наработок нет, ни чертежей, да… ничего нет! Я вообще не делал, понимаешь, Лоло. А что они сказали?
Весёлый настрой его не долго продержался — если вообще был не просто прикрытием для злости, что сочилась в его словах. Он размахивал руками, имитируя говор одного из эльфов комиссии:
— Сын Великого Отца науки, видите ли, не может не выпуститься из Академии. Плохая репутация, пф, и так уже подпорченная… — он осёкся, но я тут же понял, кем подпорченная, — …всяким разным. Хах. То есть, не важно, вкладывался бы я в этот проект все-ей душой, или приди я с пустыми руками, результат один и тот же. Тц, хоть бы сказали, что это из-за моей идеальной учёбы до… а не из-за этого…
А не этого психа. Этого параноика. Этого кого-то, кто оставил шрамы на его руках.
Я поджал губы, впиваясь ногтями в ладони до больного — так сильно сжал кулаки. Жить в тени чего-то, что ты не выбирал и не контролируешь. С этим клеймом, что не сотрёшь с себя, как ни пытайся.
Все они будут смотреть лишь на одно.
— …Меня они тоже спрашивали глупости всякие. Как меня приняли, что родители думают, почему именно к эльфам… даже на проект мой толком не смотрели.
— Хм, — уже веселее ответил Эграсса, — ну, хоть не я один так отличился. А что ты делал, кстати?
Я потянулся в сумку, нащупал гладкое дерево проводника. На чтобы я там ни надеялся, было очевидно, что мои пути с Эграссой разойдутся. Где оборванец типа меня, а где сын (кажется) уважаемого учёного? Даже если мы и встретимся позже, даже если он меня не забудет… кто знает. Сейчас, или возможности может и не быть.
— Да так… а ты чем занимался тогда?
Но Эграссель мой вопрос, наверное, и не услышал — наклонился поближе к вязи звездочек, рассматривая, и я расправил её, схватившись за концы.
Я вдохнул, преодолевая смущение, и аккуратно развернул звёздочки внутренней стороной — там, где виднелись магические написания.
— Магический… проводник, — я отвёл взгляд от лица Эграссы и стал сбивчиво пояснять, — я… ну короче, это подарок тебе. Я захотел сделать что-то лёгкое и устойчивое на голову после твоего рассказа, и украшения выходят у меня неплохо, так что… подумал тебе… понравится.
— Это… Это так прелестно, Лоло, — мои щёки явно покраснели от того, сколько благоговения было в голосе Эграссы.
Мне казалось, что небо с моей груди сняли: так резко легко стало, так растеклось облегчение по всему моему телу.
— Думаешь? — нервно улыбнулся я, даже сквозь всю радость опасаясь уличить хоть толику разочарования, и всё же вернул взгляд на его лицо. Полное восторга, с широкой улыбкой, и меня передёрнуло, стоило нашим взглядам встретиться.
Стоило мне увидеть всю эту нежность в его глазах. В ушах зашумела кровь.
— Да! — он резко выпрямился, — А как это носить?
— А, сейчас, — я развернул проводник, — приподними чёлку.
Эграссель послушался тут же, и я прильнул ближе, невольно краснея сильнее. Мои пальцы подрагивали от того, как резко Эграсса оказался близко, как он в волнении прикрыл глаза, держа чёлку. Я аккуратно приложил центральную — самую крупную — звёздочку ему на лоб и оплёл вереницу звездочек поменьше вокруг его головы. Концы встретились идеально и с тихим щелчком я легко застегнул украшение. Ненароком пальцами и ладонями я касался его мягких волос, и золотистые звёздочки блестели на них.
— Вот. — я отдёрнулся, стоило убедиться, что проводник не свалится стоит мне отпустить его, — Удобно, плотно прилегает? Не давит?
Чёлка прикрыла звёздочки, оставив видимой лишь центральную и кусочки всех соседних, и я задержал дыхание, ожидая вердикта. Эграсса аккуратно ощупал их, поправил немного волосы и приподнял брови.
— Н-нет, — голос дрогнул, — позолота просто. Но он всё ещё должен быть стойким.
— …Ух ты… — выдохнул он себе под нос, а после улыбнулся, — Ну что, мне идёт?
Звёздочки блестели на солнце, приковывали взгляд, такие яркие, оттеняемые его кожей, и так прелестно дополняющие его светлые волосы. Да, эльфы были прекрасны, а Эграсселя я готов был разглядывать-разглядывать-разглядывать, очарованный его внешностью. Я так боялся испортить его красоту своим глупым украшением — но оно вписывалось так естественно, казалось таким очевидным.
Да, я точно знал: Эграсса и звёзды были слишком очаровывающим сочетанием. И в груди теплело, а лицо горело сильнее от мысли, что это моё украшение. Смотря на довольное лицо Эграссы и неровности, и неприкрытая местами даже краской грубая шлифовка, сделанная в спешке, и рыжие разводы вылетели из головы.
— Очень… — выдохнул я сдерживаемый воздух, улыбаясь разбитыми губами так широко, что я аж почувствовал, как тонкая, не до конца зажившая кожа на них натянулась и засаднила.
В груди сердце забилось сильнее.
Эграссель тихо хихикнул, взмахнул рукой и пошевелил пальцами едва ли заметно — на их кончиках забегал проблеск света, что через мгновение взмыл золотистыми искрами в воздух и исчез.
— Ого… Так легко, — тихо сказал он, смотря на руку, — так легко исполнять! Я такого ещё не чувствовал…! — поднял на меня глаза, распахнув их в полнейшем восторге, и я хмыкнул в ответ, — …Спасибо, Лоло. Правда, спасибо.
В миг он оказался ближе, и лицом я уткнулся ему в шею. Эграссель обнял меня. Сжал так крепко, и мою спину, бока обожгло теплом от его рук, нос забился его запахом, и я, верно, вспыхнул аж до плеч. Или мне так тепло стало от его тела?
В миг вспотевшими руками я несмело дотронулся его предплечий, сглотнув и промямлив что-то вроде «да ладно, не за что».
Долго объятия не продлились — меня самого отстранили. Слишком быстро, с каким-то разочарованием заметил я, слишком. Впрочем, даже так я не мог стереть улыбку со своего лица, всматриваясь в лицо Эграсселя.
Только вот он чего-то перестал улыбаться. Глаза всё были прищурены в остатке улыбки, но в миг он как-то даже неуместно посерьёзнел. Он осмотрел меня задумчиво, и улыбка спала с моего лица.
— Слушай, — неуверенно начал Эграсса, и тогда остатки радости исчезли под волной беспокойства, — я… эм.
Эграссель осёкся, замолк на пару секунд — как когда он обдумывал задачи и словно вот-вот приходил к решению, но мне говорить не осмеливался. А после приблизился, и я невольно задрожал, стоило его дыханию коснуться моего уха:
— Сможешь через пару дней после вручения встретиться со мной? Сумеешь попасть в центр эльфийского района?
Я кивнул, протягивая тихое, едва ли слышимое «да». Восхищение, смятение, облегчение и даже настороженность: всё смешалось в неясное, распирающее изнутри месиво.
— Тогда замечательно, — Эграсса отстранился от меня, и улыбнулся.
Это была ни улыбка облегчения, ни радости. Самоуверенная, резкая.
четвертая глава - тап