Fleur Juliette Duval
Известная модель, одна из самых востребованных лиц европейских модных домов. Несмотря на молодой возраст, уже считается человеком с громким именем, вокруг которого постоянно рождаются слухи. Также является амбассадором «Dior».
Флёр обладает той внешностью, которую невозможно назвать красивой в классическом его понимании, но именно она заставляет людей оборачиваться ей вслед. В девушке нет вычурности или нарочитой сексуальности: её притягательность строится на контрастах. Она кажется одновременно хрупкой и опасной, почти неземной, словно случайно оказалась среди людей.
Фигура высокая, составляющая 175 сантиметров, очень стройная и вытянутая. Длинные ноги, узкие бёдра, тонкая талия и острые ключицы придают силуэту почти эфемерный вид. Каждое движение выглядит плавным и экономным, без лишней суеты. Даже в повседневной жизни Флёр двигается с той естественной грацией, которую невозможно выучить, словно постоянно находится на подиуме.
Кожа очень светлая, с холодным фарфоровым оттенком. Она почти не загорает, а потому на солнце кажется полупрозрачной. На плечах и переносице можно заметить россыпь едва различимых золотистых веснушек, которые становятся заметнее летом. Из-за хронической усталости и бессонницы под глазами часто залегают лёгкие сероватые тени, придающие её лицу ещё более загадочное выражение.
Лицо вытянутое, с утончёнными, почти скульптурными чертами. Высокие, чётко очерченные скулы делают профиль благородным, а узкий подбородок добавляет лёгкой хищности. Нос прямой и аккуратный, без выраженной горбинки, а губы достаточно полные, но редко складываются в искреннюю улыбку. Чаще на них появляется едва заметная усмешка: холодная, понимающая и немного насмешливая.
Главная особенность Флёр — её глаза. Большие, светло-голубые с серебристо-серым оттенком, они кажутся почти прозрачными при ярком освещении. Их взгляд редко бывает тёплым. Обычно он спокойный, тяжёлый и внимательный, словно девушка постоянно изучает окружающих, подмечая каждую мелочь. Перед объективом камеры её глаза полностью меняются: становятся пронзительными, дикими, почти хищными, из-за чего фотографы говорят, что Флёр умеет "разговаривать одним взглядом".
Её волосы густые, светлые, цвета выбеленного солнцем пшеничного льна. Натуральный блонд с холодным платиновым отливом. Волосы доходят до середины спины, слегка волнистые и достаточно жёсткие по структуре. В повседневной жизни Флёр редко заботится об идеальной укладке: чаще всего они свободно лежат на плечах, выглядя немного растрёпанными, словно их постоянно треплет ветер. Во время съёмок Дюваль легко соглашается на любые эксперименты с причёсками, но после работы всегда возвращается к своему естественному образу.
Брови светлые, но выразительные, с мягким естественным изгибом. Длинные светлые ресницы подчёркивают холодный оттенок глаз. Макияж использует редко и предпочитает максимально естественный вид, позволяя визажистам полностью менять её образ только во время показов и фотосессий. На внутренней стороне обоих запястий скрываются тонкие белёсые шрамы. Обычно они незаметны под одеждой или тщательно замаскированы косметикой. Кроме них, на левом колене есть небольшой едва различимый шрам, оставшийся после детской травмы.
Голос у Флёр низкий, спокойный и немного хрипловатый. Она почти никогда не говорит громко, поэтому окружающим невольно приходится прислушиваться к каждому её слову. В одежде вне работы предпочитает минимализм. Чаще всего её можно увидеть в свободных белых рубашках, потёртых джинсах, кожаных куртках, длинных шерстяных пальто и грубых ботинках. В модельной индустрии Флёр известна тем, что умеет кардинально преображаться. На одном показе она выглядит холодной аристократкой, на другом почти дикой девушкой с суровым, пронзительным взглядом. Однако даже под самым ярким макияжем остаётся неизменной одна деталь: ощущение внутренней свободы и опасности, которое невозможно скрыть ни одеждой, ни светом софитов.
Флёр — человек, который всегда ставит собственные интересы выше чужих. Она не испытывает угрызений совести из-за того, что выбирает себя, считая подобное поведение единственным разумным способом существования. По её мнению, каждый отвечает только за свою жизнь, а потому никто не вправе требовать от неё самопожертвования или бескорыстной помощи.
Дюваль свободолюбива до упрямства. Любые ограничения, навязанные правила или попытки контролировать её вызывают внутренний протест. Флёр терпеть не может, когда ей указывают, как жить, что говорить и какие решения принимать. Даже если совет оказывается разумным, она скорее поступит по-своему, чем признает чужую правоту.
Девушка крайне импульсивна: она редко просчитывает последствия своих действий, предпочитая доверять интуиции и собственному желанию. Если ей внезапно приходит в голову идея, светловолосая может сорваться в другой город, отказаться от выгодного контракта или изменить планы в последний момент, совершенно не беспокоясь о том, что подумают окружающие. Рутина быстро начинает её тяготить, поэтому Флёр постоянно ищет новые впечатления и неосознанно тянется к ситуациям, в которых чувствует азарт.
Жюльетт обладает живым умом и прекрасной наблюдательностью. Флёр быстро считывает настроение собеседника, замечает детали, которые большинство людей упускает, и умеет использовать эту информацию себе на пользу. Девушка хорошо разбирается в человеческих характерах и редко ошибается в первых впечатлениях.
Её язык остёр не меньше, чем ум. Светловолосая язвительна, саркастична и не привыкла подбирать слова ради чужого комфорта. Если кто-то заденет её или попытается унизить, Флёр ответит так, что собеседник ещё долго будет вспоминать этот разговор. При этом она не устраивает конфликты ради удовольствия, просто никогда не позволяет обращаться с собой пренебрежительно.
Дюваль не любит раскрывать свои чувства. Она предпочитает производить впечатление спокойного и уверенного человека, даже если внутри переживает тяжёлый период. Просить помощи для неё почти невозможно. Та скорее будет молча искать выход самостоятельно, чем признает собственную слабость перед кем-либо.
В работе Флёр удивительно дисциплинированна. Несмотря на импульсивность в обычной жизни, во время съёмок она полностью сосредоточена на деле. Модель быстро понимает, чего хочет фотограф, легко перевоплощается в нужный образ и обладает редкой способностью буквально оживать перед объективом камеры. Именно поэтому многие готовы мириться с её непростым характером.
Ей чуждо слепое восхищение авторитетами. Известный режиссёр, влиятельный дизайнер или знаменитый актёр не произведут на неё впечатления только благодаря своему имени. Флёр уважает людей исключительно за их поступки, талант и профессионализм.
Жюльетт любопытна и любит нарушать границы дозволенного. Запретные места, закрытые двери и темы, о которых не принято говорить, вызывают у неё неподдельный интерес. Иногда это качество втягивает её в неприятности, но сама Флёр считает, что скучная и безопасная жизнь хуже любого риска. За холодной внешностью скрывается человек, который очень ценит искренность. Ложь, лицемерие и притворство она чувствует почти мгновенно и относится к ним с откровенным презрением. Именно поэтому круг людей, которым Дюваль действительно доверяет, крайне невелик.
Со стороны девушка кажется недосягаемой, высокомерной и даже опасной. Однако те, кому всё же удаётся заслужить её уважение, знают: Флёр умеет быть удивительно надёжной. Она не станет разбрасываться громкими обещаниями, но если дала слово, то выполнит его, даже если это окажется неудобно для неё самой.
Флёр Жюльетт Дюваль никогда не должна была появиться на свет. За практически год до её рождения молодая рыжеволосая француженка Марион возвращалась домой поздним вечером. В одном из подземных переходов её остановил незнакомый мужчина. Всё произошло быстро. Его лица она так и не запомнила — только запах дешёвого табака, тяжёлое дыхание и холодный асфальт под спиной. Полиция никого не нашла, а сама Марион после случившегося надолго замкнулась в себе.
А через несколько недель выяснилось, что она беременна. Марион осталась наедине с пережитым ужасом. Новость стала для неё приговором. Девушка не могла смотреть на собственное отражение, не говоря уже о будущем ребёнке, который казался живым воплощением той ночи. Она презирала существо, росшее в её чреве и была готова самолично вырезать его острым ножом. Рыжеволосая никогда не хотела стать матерью и детей тоже не любила, а потому новость стала для неё двойным ударом. Марион практически ничего не ела, перестала выходить в люди, посещать ванную комнату, а про то, чтобы открыть рот и сказать хоть пару слов и речи идти не могло.
Она всерьёз собиралась прервать беременность, несмотря на то, что это погубит её репутацию, но рядом оказался Жан Дюваль — её жених. Несмотря ни на что, он отказался оставить любимую женщину. Мужчина убедил её сохранить ребёнка, пообещав воспитать его как собственного. Флёр Жюльетт Дюваль появилась на свет шестнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят девятого года в Лионе. После рождения девочки Жан официально дал ей свою фамилию и никогда, ни разу за всю жизнь, не позволил себе назвать её чужой.
Семья была обеспеченной. Будучи вхожими в высшее общество, Дюваль жили в роскошном особняке. У них были красивые наряды, лучшая еда и куча прислуги. Все окружающие думали, словно чета Дюваль решила наконец обзавестись детьми. Поздравляли Марион с рождением Флёр, жали руку Жану, гладили маленькую дочь в расшитой золотыми нитями колыбельке. Невозможно выразить словами то, насколько мадам Дюваль было тяжело держать лицо, принимая все эти поздравления. Внутри женщины копилась ненависть и брезгливость к маленькому, беззащитному существу, росшему в её животе долгих девять месяцев. Она не чувствовала с дочерью той связи, которая возникает между матерью и её ребенком. Жан стал для Флёр он был настоящим отцом, но Марион так и не смогла стать матерью.
Каждый день она всматривалась в лицо дочери, словно искала в нём черты человека, разрушившего её жизнь. Иногда ей казалось, что она их находила. Цвет глаз и волос, линия подбородка, выражение лица — любая мелочь могла вызвать приступ ненависти. Она всё реже брала дочь на руки, почти перестала разговаривать с ней ласково. Постепенно холодность сменилась раздражением, а раздражение — откровенной жестокостью. По иронии судьбы, Флёр не унаследовала от матери ничего, кроме части ДНК. Мадам Дюваль была рыжеволосой красавицей с карими глазами, напоминающими чем-то тёплый шоколад. Глаза Флёр же напоминали бескрайние ледники и серое небо, а волосы — лунный шелк во плоти, струящийся по спине нежными, блестящими прядями. Вид её был для матери как плевок в лицо. Лишнее напоминание о трагедии. О том злосчастном дне, навеки изменившем жизнь.
Флёр росла, искренне не понимая, почему мама никогда не улыбается ей так же, как другим детям улыбаются их родители. Она старалась заслужить любовь всеми возможными способами: училась аккуратно складывать игрушки, приносила рисунки, собирала для матери полевые цветы, читала вслух стихи, которые та когда-то любила. Но каждый её поступок встречал лишь равнодушный взгляд или раздражённое замечание. Иногда Марион смотрела на дочь так, словно перед ней стоял не ребёнок, а человек, виновный во всех её несчастьях. Даже былые занятия в модельной школе для девочек больше не приносили радости.
Жан старался сгладить ситуацию. Он проводил с Флёр всё свободное время, водил её в музеи, парки, покупал книги и учил никогда не винить себя за то, чего она не совершала. Однако работа юриста часто заставляла его уезжать в командировки, оставляя дочь наедине с матерью. Самыми страшными были вечера. Мадам Дюваль могла запереться в спальне на несколько суток, не выходя даже поесть. Иногда она часами сидела перед зеркалом, не двигаясь. Иногда начинала кричать на дочь без всякой причины. Случалось и так, что она хватала Флёр за плечи, всматривалась в её лицо и дрожащим голосом повторяла:
— Почему ты так похожа на него..?
Светловолосая не понимала, о ком говорит мать, ведь она была слишком маленькая. Когда девочке исполнилось десять лет, всё рухнуло окончательно. Вернувшись однажды из школы, Флёр не услышала привычной тишины дома. Повсюду горел свет, на втором этаже была открыта дверь в просторную гардеробную матери, где та обычно проводила часы среди дорогих платьев и украшений. Именно там Дюваль нашла её. Изабель покончила с собой, повесившись на длинном шёлковом шарфе, закреплённом под потолком гардеробной. Девочка ещё долго не могла понять, что происходит. Она звала мать по имени, пыталась дотянуться до неё, думая, что та просто не отвечает. Лишь спустя несколько минут соседи, услышав крики ребёнка, вызвали полицию и скорую помощь.
После похорон Флёр переехала к Жану. Впервые в жизни она почувствовала, что такое настоящий дом. Отец никогда не повышал на неё голос, не обвинял и не заставлял забыть прошлое. Мужчина терпеливо ждал, пока дочь снова начнёт улыбаться. Они вместе готовили ужины, смотрели старые фильмы, ездили за город. Казалось, жизнь наконец начала становиться нормальной. Однако пережитое детство не исчезло бесследно. Дюваль стала замкнутой и раздражительной. Она с трудом доверяла людям, болезненно реагировала на критику и страдала от галлюцинаций. В школе её считали странной. Она редко заводила друзей, часто ввязывалась в конфликты и совершенно не умела контролировать собственные эмоции.
К семнадцати годам всё изменилось вновь. Жан познакомился с молодой женщиной по имени Лизабетт. Через несколько месяцев они поженились, и та переехала в их дом. Лизабетт была почти на двадцать лет младше мужа. Красивая, улыбчивая, безупречно воспитанная, она лишь делала вид, что пытается найти общий язык с падчерицей. Но чем больше она "старалась", тем сильнее Флёр её отталкивала. Для девушки появление новой жены отца стало настоящим предательством. Ей казалось, что место её матери заняли слишком быстро; что единственный человек, который всегда был рядом, постепенно начинает забывать о ней. Любое слово со стороны Лизабетт воспринималось в штыки. Было видно, что женщина терпеть не может падчерицу.
Именно тогда эмоциональное состояние Флёр стало стремительно ухудшаться. Она начала уходить из дома без предупреждения, пропадать на несколько дней, связываться с сомнительными компаниями, злоупотреблять алкоголем и искать любые способы заглушить внутреннюю пустоту. Светловолосая всё чаще ввязывалась в драки, провоцировала окружающих, совершала импульсивные поступки, совершенно не думая о последствиях. Каждая ссора с отцом заканчивалась одинаково: Флёр кричала, что он предал её, а Жан безуспешно пытался объяснить, что его любовь к дочери никогда не исчезала. Но мужчина закрывал глаза на поведение Лизабетт. Женщина не стыдилась вести себя не самым приятным образом и перед мужем, заворачивая это всё в обёртку заботы.
Однажды конфликт достиг предела. После особенно тяжёлой перепалки девушка сорвалась: она разгромила часть дома, разбила несколько зеркал, порезала руки осколками и заперлась в своей комнате, отказываясь выходить. Когда дверь всё же удалось открыть, прибывшие врачи обнаружили Флёр в состоянии тяжёлого нервного срыва. После длительного психиатрического обследования специалисты пришли к выводу, что девушка нуждается в принудительном лечении и постоянном наблюдении. Так Флёр Жюльетт Дюваль оказалась в стенах психиатрической лечебницы.
« Дождь начался ещё вечером. Тяжёлый июньский ливень барабанил по панорамным окнам дома Дювалей, превращая сад за стеклом в размытую серую массу. Внутри было подозрительно тихо, как будто это не здесь ещё несколько минут назад звучали крики.
Флёр стояла посреди гостиной босиком, в тонкой белой рубашке, перепачканной кровью с разбитых костяшек. Пол вокруг неё был усыпан осколками зеркала, стеклом от фоторамок и перевёрнутыми книгами. Огромное зеркало, висевшее над камином, лежало разбитым на десятки острых фрагментов. В одном из них отражался её глаз: светлый, пустой и совершенно неподвижный. Жан пытался подойти ближе осторожно, словно к раненому животному.
— Флёр.. пожалуйста, посмотри на меня. Давай просто поговорим, — она не ответила. Только сжала пальцы сильнее, и по ладони снова потекла кровь.
Лизабетт стояла в дверях, бледная, прижимая к груди телефон. Она уже вызвала скорую, но Жан всё ещё надеялся справиться сам.
— Ты не понимаешь, — наконец тихо произнесла Флёр. Голос был хриплым, сорванным. — Вы оба не понимаете.
— Нет. — девушка резко подняла на него взгляд. — Ты просто решил, что можно заменить всё это новой жизнью. Новым домом, новой женой! Будто ничего не было. Словно она не.. — слова оборвались. Жюльетт судорожно вдохнула и вдруг с силой швырнула в стену последнюю уцелевшую рамку с семейной фотографией. Стекло разлетелось по комнате. В этот момент в дверь позвонили.
Двое врачей и санитар вошли быстро, но без резких движений. Они сразу оценили обстановку: разбитая мебель, кровь, состояние девушки. Один из врачей опустился на корточки на безопасном расстоянии.
— Флёр, меня зовут доктор Рикар. Мы не собираемся делать тебе больно. Можно я посмотрю твою руку? — Дюваль молчала.
— Ты поедешь с нами, хорошо? Просто на обследование.
— Я никуда не поеду, — это прозвучало спокойно, почти равнодушно, и от этого стало только страшнее.
Когда санитар сделал шаг вперёд, Флёр дёрнулась назад и прижалась спиной к стене, как загнанный зверь. На несколько секунд всем показалось, что она снова сорвётся. Но вместо этого девушка вдруг обмякла. Села прямо на пол среди осколков и закрыла глаза.
— Делайте что хотите, — прошептала она. — Мне всё равно.
Ей обработали руки, накинули на плечи тёплый плед и вывели из дома под дождь. Флёр не сопротивлялась. Светловолосая шла медленно, глядя перед собой так, будто уже не видела ни вспышек фонарей, ни мокрой дорожки, ни отца, который пытался что-то сказать ей вслед.
В машине скорой помощи пахло антисептиком и влажной тканью. Доктор задавал вопросы: имя, возраст, понимает ли она, где находится. Флёр отвечала односложно, не поворачивая головы к собеседнику. Когда автомобиль остановился у ворот клиники, она впервые подняла взгляд. Высокий забор, тусклый свет в окнах, металлические двери и табличка с названием психиатрического центра казались декорацией к чужому фильму. Санитар открыл дверь.
Мадемуазель Дюваль вышла под моросящий дождь и на мгновение замерла. За её спиной осталась прежняя жизнь : дом, отец, Лизабетт, всё знакомое и привычное. Впереди были только длинные белые коридоры и неизвестность. Тяжёлая дверь закрылась за ней с глухим металлическим звуком. И именно в этот момент Флёр впервые по-настоящему испугалась. Не врачей или возможного диагноза, а того, что, возможно, отсюда она уже никогда не выйдет прежней. »
Мадемуазель Дюваль сидела в кресле кабинета доктора Эскофье и разглядывала маятник Ньютона, стоящий на столе слева. Шарики методично ударяли друг друга, качаясь из стороны в сторону, чем и приковывали внимание девушки. Сегодня был третий день, как она находилась в этой чёртовой психиатрической клинике для проблемных детей из обеспеченных семей. Поместье «Клерваль» среди пациентов всё же чаще называли просто: «Светлая Долина».
Место было направлено на стабилизацию состояния пациентов и воспитания тех до привычных «социальных норм». Сюда попадали проблемные подростки после шестнадцати лет и люди до двадцати пяти, все из обеспеченных семей. Родители отдавали их сюда, когда те пытались разрушить репутацию дома, вели себя неподобающим образом, страдали бессонницей, выгорали к любимому делу. Да буквально по любому поводу. Дети обеспеченных родителей должны смиренно нести свой крест и выполнять то, чего от них хотят. Если же ты выбивался из общей массы — тебя нужно было устранить.
— Здравствуй, Флёр, — привлёк её внимание доктор Эскофье. — Как ты чувствуешь себя сегодня?
Впервые к Эскофье её привели три дня назад: когда она, страдающая от сильнейшего психоза, будучи вся в крови, абсолютно ничего не осознавала. А потому и не могла сказать, что очень хорошо и четко помнила их первую встречу.
— Вам не идёт Ваша фамилия, — отозвалась Флёр, цокнув языком. — Странная. Зачем с такой фамилией идти в медицину? — приподняв бровь, недовольно насупилась девушка. Словно одна только его фамилия воспринималась, как личное оскорбление. «Эскофье» обозначало "одевать", или же кожевников. Но также стала именем нарицательным благодаря знаменитому шеф-повару Эскофье.
— Хорошо, как скажешь, Флёр, — спокойно ответил Данте, не повёвшись на провокацию, а лишь снисходительно глянув на светловолосую. — Как твой день? Уже успела подружиться с кем-то? — шариковая ручка щёлкнула, и мужчина что-то написал на бумагу, хотя Дюваль ещё ничего не сказала.
— Нормально, — неохотно выдала она. — Когда я поеду домой?
За всё время мсье Эскофье ни разу не встретился с девушкой взглядом. Но сейчас, слыша этот вопрос, замер, прекратив что-то записывать, и встретился своими зелёными глазами со светло-голубыми.
— Не думаю, что у меня есть ответ на этот вопрос, Флёр.
Девушка закатила глаза. Она слышит эту фразу абсолютно от всех, но кто, если не Данте ответит ей? От директора Шастене светловолосая не узнает ни капли — уже пробовала. А медсёстры лишь недовольно глядят на неё, записывая что-то в свою уродливую тетрадь.
— У Вас никогда нет ответа. Вы бесполезны. Зачем Вы сидите здесь, если ничего не решаете?! — не выдержала девушка, вскочив с кресла и стукнула кулаками по чужому столу. На этот всплеск резко открылась дверь, за ней показались громадные санитары.
— Не стоит, господа. У меня всё под контролем, — поднял руку Эскофье, успокаивая санитаров, на что те кивнули и вернулись наружу. — Я бы не стал делать поспешных движений, Флёр, — обратился тот уже к ней. — Тебе ведь ещё предстоит уживаться со всеми этими людьми. И со мной тоже, — губы мужчины растянулись в мерзкой, на взгляд Дюваль, улыбке.
Он постоянно подтрунивал, скрывая всё за заботой и нужными вопросами. Но Флёр знала, что все здесь ненавидят пациентов. Каждый из медперсонала мечтал провести подростков по всем семи кругам ада, начиная изолятором и заканчивая электрошоком. Сегодня она познакомилась с девушкой, по имени Лилу, и она ей это рассказала. К слову, Лилу было двадцать, и она лечилась тут уже три года, что определённо пугало Флёр: она не хотела для себя такого.
Её заключение в этой лечебнице закончилось спустя год. И ни разу за всё это время отец не приехал навестить её. Флёр была уверена, что во всём виновата мачеха: Лизабетт только и ждала возможности избавиться от падчерицы. Будучи всего на несколько лет старше её самой, темноволосая ощущала некую конкуренцию. Точнее, Дюваль думала, что ощущала, ведь иначе объяснить причины такого скотского поведения было нельзя.
Августовское солнце заливало внутренний двор клиники таким ярким светом, что белые стены казались почти ослепительными. Воздух был тяжёлым и тёплым, пах нагретым камнем, свежескошенной травой и цветами, высаженными вдоль дорожек. За высокими коваными воротами шумела обычная жизнь — проезжали автомобили, смеялись дети, где-то вдали звонили церковные колокола. Мир продолжал существовать так, словно за этими стенами никто никогда не ломался.
Флёр стояла на широких ступенях главного корпуса с небольшой дорожной сумкой в руках. Всё её имущество уместилось в неё без особого труда. За прошедший год вещей стало меньше. Привычек тоже. Когда массивные двери за её спиной закрылись, девушка невольно обернулась. Она провела в этих стенах четырнадцать месяцев: достаточно, чтобы возненавидеть их, привыкнуть к ним и в какой-то степени начать считать их единственным местом, где от неё хотя бы не требовали быть кем-то другим.
За воротами уже стоял тёмный автомобиль. Жан приехал заранее. Он вышел первым и выглядел так же, как год назад, но будто постарел сразу на несколько лет. В его волосах прибавилось седины, на лице появились новые морщины, а улыбка, которой он пытался встретить дочь, казалась слишком осторожной, словно любое неверное движение могло снова разрушить то хрупкое равновесие, которого они с таким трудом достигли. Рядом стояла Лизабетт. Она тоже изменилась. Не внешне, но в её осанке появилось едва уловимое напряжение. Женщина держалась спокойно, но слишком внимательно следила за каждым движением Флёр, будто боялась, что та сошла с ума и нападет на неё.
Жюльетт медленно подошла к машине. Она не чувствовала радости, не чувствовала облегчения. Только странную пустоту, растянувшуюся где-то под рёбрами. Год назад ей казалось, что стоит выйти за ворота клиники и жизнь сразу станет прежней. Теперь светловолосая понимала, что прежней она уже не будет никогда. За этот год девушка стала тише. Исчезла привычка вспыхивать от каждого резкого слова. Исчезла потребность постоянно сопротивляться всему вокруг. Даже движения стали другими — более медленными, осторожными, будто она заново училась существовать среди людей. Но вместе с этим исчезла и часть прежней Флёр. Той, что смеялась громко, жила импульсом и бросалась вперёд, не думая о последствиях.
Теперь каждое действие сопровождалось секундной паузой. Каждая эмоция словно проходила через невидимый фильтр. Девушка всё ещё не доверяла людям. Всё ещё плохо переносила чужие прикосновения и слишком громкие голоса. Только теперь вместо вспышек гнева внутри оставалась глухая усталость. Флёр молча села на заднее сиденье автомобиля. Когда двери закрылись, салон наполнила почти осязаемая тишина. Все трое понимали, что за прошедший год изменились, но никто не знал, что делать с этими изменениями.
Машина медленно тронулась с места. Через заднее стекло клиника становилась всё меньше, пока окончательно не скрылась за поворотом. Флёр долго смотрела в ту сторону, не замечая, как пейзаж сменяется один за другим. Дюваль покидала место, где её пытались собрать заново, но собрать человека ещё не значит вернуть ему самого себя. В тот день домой возвращалась уже совсем другая Флёр. Более тихая, сдержанная. И, наверное, гораздо более одинокая, чем была год назад.
За время её отсутствия Лизабетт полностью обустроила интерьер по своему вкусу. Исчезли старые фотографии, которые когда-то расставляла мать Жана, появились новые картины, дорогая мебель и свежие цветы в вазах. Всё выглядело красиво, дорого и безукоризненно, но Флёр не могла избавиться от ощущения, будто её место здесь давно заняли. Жан искренне старался вернуть дочери чувство семьи. Он предлагал вместе ужинать, интересовался её самочувствием, пытался вовлечь в разговоры, приглашал выбраться за город. Но между ними словно выросла невидимая стена. Они по-прежнему любили друг друга, однако больше не понимали, как говорить друг с другом. Каждая беседа заканчивалась тяжёлым молчанием.
Флёр стала гораздо спокойнее, чем прежде, но вместе с этим — значительно холоднее. Девушка больше не устраивала скандалов, не убегала из дома и не бросалась вещами, теперь она просто исчезала эмоционально. Могла часами сидеть у окна, читать книги или бесцельно смотреть на дождь, отвечая односложно на любые вопросы. Галлюцинации никуда не исчезли. Чуть-чуть притупились, но по прежнему накатывали в самый неожиданный момент. А каждая годовщина смерти матери порождала ещё большие страдания. Лизабетт первое время старалась быть терпеливой.
Она убеждала себя, что девушке просто нужно время. Покупала ей одежду, пыталась пригласить на прогулки, интересовалась её увлечениями. И в целом делала добрые вещи исключительно показательно, чтобы Жан видел её участие. Однако Флёр неизменно оставалась вежливо отстранённой. Постепенно терпение закончилось. Лизабетт всё чаще смотрела на падчерицу с плохо скрываемым раздражением. Её пугало постоянное молчание Флёр, её тяжёлый взгляд и способность одним своим присутствием делать атмосферу в доме невыносимо напряжённой. Женщина всё чаще говорила Жану, что дочь никогда не станет «нормальной», что лечение оказалось бесполезным и что ей не место рядом с их будущей семьёй.
Сама Флёр никогда не отвечала на эти выпады, она лишь делала вид, что ничего не слышит, но каждое подобное замечание откладывалось где-то глубоко внутри. Спустя несколько месяцев после выписки Жан решил отвезти дочь в старый торговый квартал Лиона, надеясь хоть ненадолго отвлечь её от однообразных дней. Именно тогда произошло событие, которое позже Флёр назовёт случайностью, изменившей всю её жизнь. Возле одного из книжных магазинов её остановил пожилой фотограф. Несколько секунд он внимательно рассматривал девушку, а затем неожиданно спросил, не работала ли она раньше моделью.
Вопрос застал Флёр врасплох. Именно тогда она впервые за долгие годы вспомнила один почти забытый эпизод из детства. Когда ей было около восьми лет, отец однажды отвёл её на небольшой благотворительный показ детской одежды, организованный знакомой владелицей бутика. Маленькая Флёр тогда совершенно не понимала, зачем её поставили на импровизированный подиум среди других детей. Зато прекрасно запомнила яркий свет прожекторов, вспышки фотоаппаратов и то странное чувство спокойствия, которое неожиданно возникло, когда десятки незнакомых глаз были обращены только на неё. После смерти матери эти воспоминания словно растворились. Теперь же они вернулись с пугающей ясностью.
Фотограф настоял, чтобы девушка пришла на пробную съёмку, а Дюваль согласилась скорее из любопытства. Светловолосая совсем не ожидала ничего особенного. Но стоило ей оказаться перед объективом камеры, как произошло нечто странное. Всё напряжение исчезло, она больше не думала о том, как выглядит, куда деть руки или что о ней подумают окружающие. Перед камерой девушка впервые за долгие годы почувствовала абсолютную свободу. Фотографии произвели впечатление на владельца небольшого агентства, и через несколько недель Флёр подписала свой первый контракт.
Карьера развивалась стремительно. Её необычная внешность резко выделялась среди других моделей. Высокая, почти эфемерная блондинка с холодным взглядом и аристократичными чертами лица мгновенно привлекла внимание фотографов. Они говорили, что Флёр не нужно объяснять, как двигаться перед камерой, она будто интуитивно понимала свет, композицию и настроение каждого кадра. Первые показы сменились съёмками для французских журналов. Затем последовали контракты с европейскими брендами, а через несколько лет её имя уже знали далеко за пределами Франции. Дюваль даже стала звездой «Vogue» — её печатали в нескольких разных выпусках. А также спустя время Флёр стала амбассадором «Dior».
Работа стала единственным местом, где Флёр чувствовала себя по-настоящему нужной. Она могла сутками не разговаривать с коллегами, но стоило фотографу дать команду, превращалась в совершенно другого человека. Дом же с каждым годом становился всё более чужим. Жан всё реже пытался наладить отношения с дочерью. Он видел, что светловолосая добилась успеха, искренне гордился ею, вырезал из журналов статьи с её фотографиями и складывал их в отдельную папку, хотя никогда не признавался в этом вслух. Дюваль отвечала ему уважением, но прежней близости между ними уже не существовало. С Лизабетт всё оказалось куда хуже: та перестала скрывать неприязнь. Её раздражало буквально всё: поздние возвращения Флёр после съёмок, её постоянные перелёты, молчание за семейным столом, статьи в прессе, внимание журналистов. Мадам Дюваль считала модельный бизнес легкомысленным занятием и всё чаще говорила, что известность окончательно испортила характер падчерицы.
Со временем между ними установилось негласное перемирие. Они почти не разговаривали, а если пересекались дома, обменивались лишь короткими формальными фразами. Каждая из них делала вид, будто другой вовсе не существует. Когда Флёр исполнилось двадцать два года, она окончательно переехала в Милан.
Формально причиной стали работа и новые контракты, но на самом же деле она просто перестала искать в доме то чувство, которого там давно не осталось. Иногда Жан приезжал к ней на показы; иногда они вместе ужинали; иногда даже смеялись, вспоминая детство. Но каждый раз, прощаясь, Флёр ловила себя на мысли, что они уже никогда не станут теми отцом и дочерью, которыми были до того, как жизнь однажды раскололась на «до» и «после».
Её называют «ледяной музой Милана». Одни считают Флёр настоящим гением модельного искусства, другие — крайне сложным человеком, с которым невозможно работать.
За ней закрепилась репутация девушки, способной испортить настроение всей съёмочной группе, но одновременно спасти провальную фотосессию одним единственным кадром. Флёр боятся, обсуждают и копируют.
— профессиональное позирование.
— французский, итальянский и английский языки.
— быстрое перевоплощение перед камерой.
— хорошее чувство композиции и моды.
— умение скрывать настоящие эмоции.
— замкнутые психиатрические учреждения.
— боязнь потерять собственную репутацию.
