Телочка на троечку
Ажур лениво окинул взглядом кровать. На смятой простыне алели пятна крови. «Придется выбросить», — подумалось ему.
Слушая льющийся из ванной шум воды, он рассеянно прокручивал в голове события последних дней. Все почему-то было так невовремя.
Эта чертова проверка на мусороперерабатывающем заводе отняла у него последние силы и средства — пришлось вложить собственные деньги, чтобы заткнуть некоторых особенно принципиальных чинуш.
Напряжение требовало выхода, но та, с кем Игорь привык расслабляться, сбежала пару месяцев назад, спешно побросав вещички в чемодан и хлопнув дверью так, что в подъезде посыпалась штукатурка. Привычный скандал на тему «нового уровня отношений» сам вышел на новый уровень и закончился расставанием. Ленка всегда рассчитывала на что-то большее, нежели просто ежевечерние потрахушки и посиделки с вином перед телевизором — бывшая Ажура мечтала о семье и обязательно о двух прелестных детишках. Журина же выворачивало при одной мысли о сопливом, обосранном создании, живущем с ним под одной крышей.
Если бы не вынужденный целибат, Игорь никогда бы не полез в эту клоаку под названием «Онлайн-знакомства». От разного рода маргиналов, проституток, мамаш с прицепом в поисках теплого гнездышка рябило в глазах. Наверное, поэтому он и обратил внимание на неуместно скромно оформленный профиль Лили. Неказистая девчушка забито улыбалась с фотографии. Интересы, цель знакомства, графа «О себе» — ничего не заполнено. Ажур бы ни за что не клюнул на такую второсортную телку, если бы не отчаяние и не ищущая выхода похоть, распирающие его изнутри. Он написал шаблонное «Привет, познакомимся?», не слишком морочась, словно бросал бутылку с запиской в море. Курсор уже двигался к следующей вкладке, на которой его ждала сорокалетняя разведенка, когда Лиля написала ответ.
Добазарился Игорь быстро. Даже слишком. Он, конечно, не сомневался, что все будет в ажуре и потрахаться он себе, как и всегда, организует, но на этот раз все произошло как-то совсем стремительно. Несколько односложных ответов, ничего не значащие фразы и затухающий диалог не намекали на продолжение, поэтому Журин просто написал: «Как насчет встретиться, выпить вина, посмотреть фильм?» — ни на что особенно не надеясь. Каково же было его удивление, когда девчонка, вопреки ожиданиям, не кобенясь и не юля, просто согласилась на встречу.
В кафе она себя вела, конечно, как отбитая. Нацепила на себя, похоже, все лучшее, что нашла в шкафу — вечернее платье в пайетках, красная сумка, какие-то сапоги на невероятных каблуках. Накрасилась тоже как на бал-маскарад — стрелки уходили под залитые лаком до хруста черные локоны, губы казались кроваво-красным пятном на бледной коже.
Лиля избегала смотреть Журину в глаза, была какая-то дерганая, нервная. Когда он увидел, как та ест пасту «карбонара» ложкой, будто кашу, чуть не сгорел со стыда. Разговор не клеился: оказалось, что «овечка» отвечает односложно не только в сети, но и в офлайне. Впрочем, вскоре дурочка окосела буквально с пары бокалов вина, и ее прорвало. Слушая вполуха ее жалобы на излишне строгую семью, какой-то дебильный «путь» и «Великий Цикл», Ажур плотоядно облизывал взглядом ее стройную талию, тонкую белую шею и корявенькие ножки «иксиком», упакованные в черный нейлон. «Телочка на троечку!» — думал он в тоскливом предвкушении.
В постели Лиля не подтвердила поговорку о тихом омуте и чертях. Раздевалась сама, стыдливо прикрываясь, будто в общественной бане. Легла на кровать, сложив руки на груди, точно в гроб — бледная, как привидение. Черные волосы на лобке и кроваво-красные губы — единственные яркие пятна на фаянсово-белом теле. Во время секса девчонка стонала и изворачивалась, как будто от боли, шепча какую-то белиберду навроде: «Матушка Морена-заступница, помоги-защити…» Пришлось зажать дурочке рот — сбивался весь настрой. С презервативом Ажур провернул старый трюк: надел и сдернул перед тем, как войти. Безопасность безопасностью, но ощущения все же не те. Резинка испортила бы впечатление от вечера окончательно и бесповоротно. Тем более не похоже, чтобы Лиля могла его чем-то «наградить». На случай всяких непредвиденных обстоятельств он скормит ей таблетку-другую «Постинора» из домашней аптечки.
Сейчас, когда Лиля отправилась после соития в душ, он понял, что партнеров у нее до Ажура не было вовсе. Кровавое пятно посреди простыни оказалось последним кусочком пазла, дополнившим картину зажатости и неуверенности девчонки.
«Дурочка какая! Кто же в интернете партнера на первый раз ищет?» — безразлично подумал Игорь. А может, это просто он такой неотразимый? Оглядев свое накачанное, покрытое капельками пота тело, он довольно хмыкнул. Теперь нужно как-то эту девчонку пограмотнее слить. Конечно, проблем добавляло то, что она — девственница. Ну, была полчаса назад. «Теперь пристанет как банный лист!» — поморщился Ажур. Надо бы ее как-то похитрее развести. Наплести что-нибудь про тяжелую болезнь или отъезд куда-нибудь на Север.
«Точно! — порадовался он своей находчивости. — Скажу, что валю в Норильск курировать открытие нового завода!»
Девчушка, конечно, может быть, еще позвонит пару раз, потреплет нервы, даже, чем черт не шутит, подежурит у подъезда, но потом сдастся. «Надо ей только Постинор скормить — дабы не плодить бастардов».
— Телочка на троечку, — довольно усмехнулся Ажур, подбирая с пола свои трусы. Посмотрел туда, где валялось разбросанное девчачье белье: покрытый зелеными горошинами лифчик, трусики с изображением дебильно-жизнерадостного плюшевого медведя. «Какой же она все-таки еще ребенок!»
Вскоре дверь в ванную открылась. Игорь услышал, как босые ноги прошлепали на кухню. Следом раздался голос:
— Извини, пожалуйста… Мы можем поговорить?
«Так… началось…» Натянув джинсы, Ажур отправился на зов.
От Лили пахло свежестью и мужским гелем для душа. Она вышла из ванной в его любимом халате.
— Я внимательно тебя слушаю! — снисходительно усмехнувшись, отрапортовал Ажур.
Лиля спешно подобрала болтающиеся края пояса халата, завязала их и, стыдливо скрестив ноги, застыла у кухонного стола. В руках у нее была красная безвкусная сумочка.
Запустив руку внутрь, Лиля достала оттуда книжицу в черной обложке, стилизованной под кожу.
— Посмотри, пожалуйста, — сказала она и, открыв паспорт, ткнула пальчиком с коротким обгрызенным ногтем туда, где была указана дата рождения.
Бросив небрежный взгляд на алую страничку, Ажур наспех облизал пересохшие губы, сглотнул ком, подкативший к горлу: Лиле Самойловой месяц назад исполнилось пятнадцать лет. Лишь сейчас разрозненные тревожные звоночки сложились в оглушительный, панический набат. На все эти сигналы стоило бы обратить внимание гораздо раньше.
— Ну… кхм… — Лиля уселась на стул. Края банного халата обнажили ее колени, правая рука, державшая паспорт, слегка дрожала.
— Ну говори, раз начала! — Ажур отошел подальше к плите. Что последует дальше, он уже предполагал.
— Знаете, мне самой очень неловко… — Пожевав губами, Лиля спрятала паспорт обратно в сумку. — Вы же сами знаете… Мне восемнадцати нет… и…
— Стопэ, ты это сейчас к чему? — протянул Ажур, не желая осознавать происходящее с ним.
— Ну, мы же… — Лиля зажато кивнула в сторону спальни. — Вы ведь… ну… вот, после того, что было… Мне просто деньги нужны… Я вам зла не желаю…
«Вот же тварь!» — зло подумал Журин.
— И сколько? — Ему удалось сохранить лицо. Ажур задал этот вопрос с чинным интересом, будто речь сейчас шла не о шантаже, а о деловой сделке. На прошлой неделе пришлось заплатить хороший откат чиновнику из городской управы, чтобы тот закрыл глаза на неизбежные на любом предприятии нарушения. Можно сказать, что Ажур был сейчас на мели. Спокойствие давалось ему нелегко.
— Триста… тысяч. — Лилин голос дрожал.
— Долларов? — Игорь все еще надеялся, что чудовищный, пугающий диалог обернется глупой, несмешной шуткой.
— Рублей, — почти шепотом сказала Лилия, не зная, куда девать глаза. Было видно, что и ей шантаж дается нелегко.
— Ну-у-у… Нехило. Знаешь, свободных денег у меня на руках сейчас нет, все лежит на счетах. — В нем закипала злость, шипела и скворчала изнутри, норовила выбраться из котла в виде густой черной пены. Прежняя невозмутимость после озвученной суммы давалась Журину с трудом. В голове его роились мысли, напрыгивая друг на друга. Изворотливый разум Игоря, как всегда, искал выход. — Слушай, у меня сейчас наличкой столько нет. Давай вот как поступим: ты сейчас запишешь мой номер телефона, поедешь домой, а как только у меня появятся деньги, я пришлю тебе их онлайн-переводом на карту. Идет?
— Нет! — неожиданно твердо сказала Лиля. — Деньги мне нужны сейчас, извините. Иначе я позвоню в полицию!
«Ах ты маленькая… За вот это вот самое — триста штук? Облезнешь!» — подумал Игорь, скрипя зубами.
— Ладно, иди одевайся, сейчас поскребу по сусекам.
Лиля вернулась в комнату, а Журин остался на кухне. Дрожащей рукой он нацедил себе полный стакан бурбона и залпом его опрокинул. Девчонка его взбесила. Черный зверь злобы царапал когтями, пускал в лицо душную пыль. Глаза случайно скользнули по красной сумочке из искусственной кожи, оставленной сучкой на кухонном столе. Впереди забрезжила надежда — может, удастся хоть что-то выяснить. Времени оставалось мало, нужно действовать быстро. В сумке лежала дешевая китайская косметика, купленная явно в переходе, и какие-то заношенные и уродливые, явно домашние, шмотки — похоже, мамка с папкой не знают, где и с кем та шляется.
Паспорт оказался во внутреннем кармане. Открывая вновь эти кроваво-алые страницы, Игорь заметил иконку, выпавшую из-под обложки. Изображенного на ней святого Ажур никогда не видел ни в книгах, ни на церковных иконостасах. Жутковатый приземистый бородач с широкой трещиной, рассекавшей верхнюю губу и нос надвое, с укором пялил черные лягушачьи глаза прямо на Журина. Под изображением змеились стилизованные под старославянскую вязь буквы: «Наволод Извечный, реки Смородины покоритель». Рот Игоря наполнился кислой слюной. Нарисованный в этом архаичном иконописном стиле уродец внушал тревогу. Журина передернуло. Он поспешил вернуть картонку на место и вернулся к изучению паспорта. «Ивантеевка, значит… улица Хлебозаводская… та-а-ак… ясно». Нашелся и старый кнопочный телефон. В записной книжке были только номера родителей и какой-то Анисьи Федоровны.
«Мда… особо не разгуляешься. И зацепиться не за что!»
Ажур поспешил вернуть найденное обратно в сумку, с трудом подавляя волнение и ярость. Он открыл кухонный кран, набрал в ладони холодной воды и плеснул в лицо.
«Действовать надо быстро!» — мысленно повторил он, имея в виду уже совсем другое. В этот момент его воспаленное воображение проигрывало ночной кошмар, грозивший обернуться реальностью: Лиля угрожает ему судом, а стервятники-журналисты позорят его на всю страну. Стучит деревянный молоток по кафедре, с лязгом закрывается дверь камеры, и синие от татуировок уголовники готовятся его «прописать». Что делают с насильниками в тюрьме, Ажур хорошо себе представлял. Откуда-то из глубин сознания вздымалось нечто темное, выискивая путь к рассудку, чтобы затмить глаза кровавой пеленой и заполнить легкие звериным ревом. Оно расползалось по телу, почти добралось до его рук, змеилось и заполняло собой все уязвимые трещины в его организме.
«Она все расскажет, она лишит тебя всего, чего ты так долго добивался, сломает жизнь. Этим сукам нужны только деньги! На одной сумме она не остановится, войдет во вкус…»
— Она блефует, это же понятно! Зассыт она, не посмеет! До суда ничего не дойдет! Ничего не будет, — шепотом спорил Игорь с тихим вкрадчивым голоском у себя в голове, уже заранее признав поражение.
«Не зассыт… Ты же сам это прекрасно понимаешь. Ты боишься себе в этом признаться. Все будет именно так. Сожри или будь сожран. Третьего не дано. Тебе придется принять эту пилюлю, чем быстрее, тем лучше».
— Игорь, извините, пожалуйста, можно вас? — Голос Лили шел из спальни, противный, писклявый, будто сотканный из мартовского дождя и подтаявшего черного снега. Одним словом, слякоть. Мерзость.
— Моя сумка осталась на кухне. — Снова ее голос провернулся в голове Ажура, как острая ледышка. — Вы… принесете деньги?
— Ага. Сейчас. Погоди. — Решение было принято.
«Нужно поскорее с этим заканчивать!» Ажур отыскал на кухне прочный пакет, напихал туда бумажных салфеток, прихватил с собой и ее сумку.
— Борзоты тебе не занимать! — откликнулся Ажур.
Он явился в спальню и бросил сумку на пол. В руке висел пакет с бутафорией; салфетки заметно оттягивали днище, увеличивая его в объеме.
Она сидела на краю кровати в своем лоховском платье и грызла ногти. Лицемерная дрянь робко улыбнулась при виде пакета.
— А за каким тебе столько капусты, а, Лолита? — сказал он, оттопыривая края пакета и дожидаясь момента, когда Лиля склонит голову, чтобы посмотреть содержимое.
— Мне… Не могу больше жить с родителями. У меня свои планы на жизнь.
«Бегляночка! Это будет даже проще!»
— Но это же… — Она не успела договорить. Ажур набросил пакет ей на голову, пачки бумажных салфеток посыпались на пол. Полиэтилен плотно облепил изумленное девчачье лицо.
— Вот так, сучка! Во-о-о-т та-а-ак!
Лиля с усилием взбрыкнула, пытаясь стянуть пакет с головы, сучила и брыкалась ногами. Ажуру приходилось плотно прижимать пакет к ее голове, чтобы та не выскользнула. Девчонка задергалась яростнее, из облепленного полиэтиленом рта вырвался надсадный стон. Лиля пыталась ударить душителя пяткой в колено или пах, но Ажуру удалось кое-как уклониться от ударов. Свободными руками она ухватила его за запястья и вонзила в них свои острые коготки, сжав изо всех сил.
— Ах ты маленькая тварь! — Завязавшаяся борьба только раззадоривала Игоря, придавая силы. Плевать на кровь и на следы — потом все можно будет отмыть.
Лиля издавала ртом громкий хлопающий звук, полиэтилен не давал ей дышать. Ажур сдавил сильнее, уперся коленом ей в спину, повалил брыкающуюся девчонку на пол. Та стала вырываться еще яростней, руки ее молотили и царапали воздух.
«Прибей суку! Прибей прямо сейчас! Не медли!»
Лиля дергалась. Мощная пятерня Ажура сильно толкнула ее в затылок. Облепленное полиэтиленом лицо с влажным хрустом врезалось в пол. Сдавленно мыча и хлюпая разбитым носом, Лиля отчаянно брыкалась в попытке выбраться из-под его тяжелой туши. Последовал еще удар, в который Журин вложил всю свою силу и ярость. Обтянутое полиэтиленом лицо девчонки напоминало черную восковую маску. В тщетной попытке глотнуть кислорода она втянула в рот пленку полиэтилена, а ее подергивания становились все хаотичнее. Свободной рукой ей удалось схватить его за шею, обгрызенные ногти впились под кожу.
— Мерзкая дрянь! — Тяжелый кулак Ажура впечатался в затылок — девчонка притихла. Резко выпрямившись и обхватив края пакета, Ажур уперся коленом ей в спину, с силой потянул на себя подбородок девчонки. Надсадный хруст шейных позвонков забрался в ушные раковины, коснулся нервов и осел осклизлым зародышем в уютном чреве.
Убийство высосало все силы. Наступило тяжелое осознание; дурные мысли со знанием дела крутили нехорошее кино о грядущих последствиях. Ажур почувствовал нечто тупое и давящее в собственном затылке. Темный внутренний голос, руководивший им все это время, с чувством исполненного долга ушел обратно в глубокую бездну, оставив его один на один с трупом. Острое чувство презрения к самому себе сменилось гневом, а затем Ажура разобрал приступ взрывного неудержимого хохота.
Дождавшись темноты, Журин подогнал машину к подъезду. Заскочил перед самым закрытием в хозяйственный магазин через дорогу, купил клейкую ленту и толстый рулон черной пленки. Затем он упаковал ставший таким неподатливым и угловатым труп.
Перед выходом в ночь липкий, навязчивый страх расползся по телу, залез под кожу, резал и кромсал по живому. Мешок с Лилиным трупом он оттащил в предбанник подъезда, спрятав его в темноте. Открыл дверь, воровато озираясь по сторонам. В окнах окрестных домов свет не горел. Вроде никого. Можно выходить.
Мартовская ночь давила ледяной моросью, щипала кожу холодным пронизывающим ветром. Подошвы ботинок вязли в грязно-желтом месиве из дождя и снега. Машина стояла перед крыльцом, заслоняя убогую детскую площадку. Откуда-то издалека приближались хмельные, подвывающие голоса.
«Свидетели!» — в панике подумал Журин. Нырнуть обратно в подъезд он бы не успел. Нужно было как можно быстрее спрятать чудовищный груз.
Голоса становились громче и отчетливее, а темнота скрывала фигуры. Багажник, как всегда набитый всякой всячиной, будто отказывался поглощать жертву Игоря. На горизонте в свете фонарей мелькали тени, и сам этот факт, будто остро заточенный клинок, резал по рукам и ногам, безжалостно обжигал кожу сильнее промозглого ветра.
«Ну же! Ну же, давай! Ну дава-а-а-ай!» Журин втискивал труп в багажник, наблюдая за приближением случайных прохожих. Они шли вдоль подъездной дороги, мимо детской площадки, двигались прямо в его сторону. Ладони вспотели, а страх оказаться пойманным с поличным только усиливал напряжение.
Порывы ветра бросали в лицо холодную морось, свет фар выудил пьяные лица из весеннего ночного мрака. Время поджимало. Надавив изо всех сил, Журин втолкнул неподатливое тело Лили в узкий багажник. Что-то влажно хрустнуло: кажется, нога девчонки неестественно выгнулась, и страшный груз наконец разместился на дне багажника. Хлопнув крышкой, Ажур облегченно вдохнул морозный воздух. Выудил из кармана пачку сигарет и с удовольствием затянулся горьким дымом, провожая взглядом компанию загулявших работяг — все еще в робах и с пятнами сажи на руках. Те, проходя мимо, даже не взглянули в его сторону.
Журин забрался в машину. Пьяная компания швыряла в ночь лающий смех и куплеты дурацких песен и проследовала мимо его машины.
Журин подъехал к шлагбауму. Сегодня, если память ему не изменяла, дежурил Квашнин. Игорь посигналил в темноту. Из окошка будки на КПП высунулось сердитое одутловатое лицо сторожа. Увидев знакомую машину, тот расплылся в виноватой улыбке.
— Вечерочек добрый, Игорь Сергеич!
— Здорово, Петруха! Не спишь еще?
— Да куда там — бдим, понимаешь! А вы чего так поздно? Стряслось чего?
— Да уж стряслось! Терешин, башка дырявая, опять отчетность запустил, а нынче — сам видел — проверка за проверкой. Не пройдем — будет жопа, не расплатимся потом!
Шлагбаум поднялся, впуская машину на территорию завода. По давно известному маршруту машина Журина катила вдоль нестройных рядов свалок и угрюмых подсобных строений. Впереди чернел циклопический и инфернальный в мартовской ночи мусоросжигательный цех.
Журин припарковал машину возле главных ворот. Он водрузил тело в мешке на плечи и проследовал к торцу здания. Открыв ключами служебную дверь, прошел к основному помещению по коридору, освещенному мигающими люминесцентными лампами. В контейнерах скреблись и царапались крысы, вездесущие паразиты сновали по цеху в поисках пропитания.
На втором этаже упала и звякнула какая-то железка. Ворвавшийся с улицы ветер приотворил ближайшую к Журину дверь, обнажая чернеющий зев подсобной комнаты с проступающими из тьмы высокими неподвижными тенями. Казалось, все здесь — такое знакомое и понятное днем — стало враждебным и опасным сейчас, в ночь его, Игоря, грехопадения. Подавляя неуютные мысли, он сбросил неудобную ношу на строительную тачку, так кстати оказавшуюся поблизости.
Подсвечивая себе фонариком телефона, Журин отыскал взглядом прессовочную машину. Подвез тачку с Лилиным трупом к конвейеру. Вывалив пакет на ленту, отошел к пульту, нажал кнопку «Пуск». Механизм пробудился и заурчал. Видавший виды шершавый язык уходил в темный провал механического рта. Надев заблаговременно приготовленные перчатки, Ажур принялся набрасывать в тачку новый мусор из приготовленного со вчерашнего дня контейнера, после чего отвозил и сбрасывал его на ленту. «Достаточно!» — решил он, скормив четвертую порцию отходов конвейеру. Пульт управления прессом змеем-искусителем свисал с потолка на толстом кабеле. Вдавив кнопку до боли в большом пальце, Журин привел в действие страшную, неумолимую машину.
Следом за характерным механическим щелчком брызнула в нос мерзкая вонь от бытовых отходов. Ощущение, будто его самого сдавливают изнутри, калечат и перемалывают вместе с обломками отходов, влилось в кровь Ажура и разлилось по венам свинцовой тяжестью. Игорь наблюдал, как мощные челюсти бесстрастной машины с характерным хрустом и треском перемалывают и сдавливают труп, превращая его в прессованное месиво из костей, мяса и мусора, замешивая одни отходы с другими, формируя из тела Лили и вонючей дряни единое целое. Перед уходом из цеха Журин напоследок взглянул на график розжига печи, сверился с календарем. Уже завтра, ровно в девять часов утра, тело Лили сожгут вместе с остальным мусором.
Закрыв дверь в квартиру, Игорь утомленно опустился на корточки, уткнулся лицом в колени и прислонился к гладкому дерматину.
«Ты все правильно сделал. Эта сука могла сломать твою жизнь! Ты не должен был этого допустить!» — шептал гадкий голосок где-то на задворках сознания, ничуть не утешая. Он смотрел на собственные руки со странным ощущением отторжения — будто не желая признавать их частью своего тела.
Раскормленный, жирный червь вины ворочался где-то под легкими, давя на желудок. Игоря стошнило прямо на его лакированные туфли, к которым налипли остатки мусора с завода. Горькая желчь лилась на пол, брызгая на джинсы, оставляя гадкий привкус во рту. В горле копошились комья рыданий, но сколько убийца ни пытался их подавить или выпустить наружу вместе со слезами, плакать не получалось. Его воспаленные ярким светом коридорной лампы глаза сосредоточенно пялились в желтую лужу блевотины, пока мозг мужчины кипел, терзаемый жуткой картиной того, как еще несколько часов назад живая, молодая и красивая девчонка превращается в испорченную, сломанную вещь. Так, надо взять себя в руки. Игорь хорошо знал классику, читал Достоевского и прекрасно осознавал, что чувство вины способно заставить его отправиться в опорный пункт полиции и написать чистосердечное признание. Или хуже того — оно может свести с ума. Нужно просто перестать думать об этом, а еще лучше — и вовсе забыть.
Крякнув, Ажур поднялся и отправился на кухню за бумажными полотенцами. Начисто убрав рвоту с паркета — не хватало еще, чтобы тот пошел пузырями, — он прихватил с собой початую бутылку виски и уселся в кресло. Спать сегодня в кровати — той самой, где он лишил сначала девственности, а после и жизни Лилю — ему совершенно не хотелось.
Степенно, деловито раздеваясь и складывая вещи на спинку стула, Игорь усиленно поддерживал нормальность своих действий, подвергая все сомнению: а всегда ли он клал подобным образом брюки? Вынимал ли зажигалку из карманов, прежде чем раздеться? Ношеное белье и носки он послушно, словно под чьим-то присмотром, отнес в ванную и бросил в корзину для грязного белья, прямо на мокрое полотенце, которым пользовалась… Нет-нет-нет, нельзя об этом вспоминать! Тщательно почистив зубы — по тридцать движений на каждую часть челюсти, — Игорь достал из шкафа запасные одеяло и подушку.
Закутавшись поплотнее — отопление уже отключили, — он удобно устроился в раскладном кресле и включил телевизор. Как назло, раздалась до боли знакомая мелодия передачи «Чрезвычайное происшествие».
— Сегодня в районе станции «Северянин»… — вещал лощеный ведущий, глядя на Игоря прямо с экрана.
Срочно переключить! Следующий канал — вечерние новости. Тоже ничего хорошего. Следующий — симфонический концерт. Игорь не был готов воспринимать прекрасное в таком состоянии. Следующий. Какой-то документальный фильм. Пойдет. Откупорив бутылку, Журин жадно приложился к горлышку, словно от этого зависела его жизнь. Подобно голодному младенцу, он присосался к бутылке, не чувствуя ни тонкого аромата синглмолда, который так любил, ни обжигающей горечи, катящейся жидким пламенем по глотке и пищеводу и смывающей набрякшие где-то за кадыком комья рыданий. Диктор монотонно вещал из динамика на фоне каких-то обгоревших руин.
— …К сожалению, нам так никогда и не удастся узнать, какую цель преследовал так называемый «Святой Наволод», собирая вокруг себя послушную паству.
В кадре появилась зернистая фотография заросшего, кривоногого мужичка, чье лицо рассекала надвое разросшаяся в утробе заячья губа. Изображение показалось Игорю знакомым, как и имя неведомого главы секты.
— …В пожаре погибло более пятидесяти человек — почти все члены секты «Смородинов Скит». Несмотря на попытки пожарных вытащить их из горящего здания, сектанты отказывались покидать здание культа «Смородинов Скит» и оказывали яростное сопротивление спасателям. Лишь несколько человек удалось спасти против их воли — только после длительной психологической реабилитации они смогли вновь стать полноценными членами общества…
Алкоголь делал свое дело, успокаивал нервы, расслаблял мышцы, и вскоре речь диктора слилась в бессмысленное, неразличимое жужжание. Веки Игоря уже опустились, но он все же нашел в себе силы осторожно поставить бутылку рядом с креслом — главное, соблюдать нормальность. После этого убийца уснул спокойным, крепким сном без сновидений.
Что его разбудило, Ажур понял не сразу. С неохотой разлепив глаза, Игорь посмотрел на электронные часы рядом с телевизором — те показывали три часа ночи. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы дойти от Северянинского моста до его дома пешком? По расчетам получилось как раз около шести часов. Нет, прочь бредовые мысли. Мерцание телевизора окрашивало комнату в холодный нежно-голубой цвет. Тот омерзительно гудел, наполняя мозг болезненным, «синим» шумом. Экран с укором пялился на Игоря настроечной таблицей. При должной фантазии в переплетении расположенных в каком-то хаотичном порядке символов можно было бы разглядеть лицо: по крайней мере, в детстве у него получалось. Игорь сощурился, но на этот раз ничего не вышло. Видимо, мозг взрослого на такое просто неспособен.
Гудение раздражало, раскалывало голову надвое, а глотка Игоря по ощущениям напоминала вонючую, покрытую высохшей слизью водопроводную трубу. Казалось, будто какой-то неведомый шутник, пока он спал, решил прочистить ему горло грязным туалетным ершиком. Растерянно он пошарил рукой вокруг кресла и под одеялом, но пульта от телевизора не нашел. Значит, придется встать. Уже опустив ногу на пол, Игорь услышал шлепок. Шлепок босой, мокрой ступни, раздавшийся в унисон со шлепком, который издала его собственная нога, точно кто-то пытался скрыть свои шаги, наступая на пол одновременно с хозяином квартиры. Холодный пот мгновенно выступил на лбу, все естество Игоря сжалось, сосредоточилось в одной точке где-то под легкими, остановив дыхание, согнав всю кровь в сердце и заставив его панически, беспорядочно биться, словно шахтерская канарейка, почуявшая газ в забое.
Журин шлепнул пальцами ноги по полу еще раз, на пробу, точно проверяя, не ответит ли ему тем же звуком неизвестный в коридоре. Но звука не было. Игорь шумно, облегченно выдохнул. Нет, конечно же, он в квартире один. Не стучатся в дверь менты, чтобы заломить ему руки и уткнуть мордой в пол, не разыскали его каким-то неведомым образом родители Лили, чтобы отомстить. И, разумеется, никто не топает по его, Игоря, паркету в коридоре.
Стоило так подумать, как из-за двери в комнату раздался еще один шлепок. А за ним следующий. И каждый звучал ближе предыдущего. Челюсти Игоря сжались до боли — казалось, зубы сейчас треснут, но он не мог ничего поделать. Тело сковало ледяными, душащими цепями страха. Дыхание замерло, застряло и вырывалось наружу тонкой струйкой — бессмысленным, исступленным сипением. В узорчатом стекле на двери покачнулся какой-то тонкий, вытянутый, неправильный силуэт. Словно кто-то сложил человечка из палок и отправил гулять по городу, а тот ненароком забрел в его, Игоря, квартиру. Блестящая желтым металлом дверная ручка медленно, неохотно поползла вниз, будто у того, кто стоял по ту сторону, не хватало силенок. Журин вздрогнул от громкого звука — ручка двери вернулась в исходное положение, точно у того, кто стоял по ту сторону, соскользнула ладонь. Но вскоре последовала вторая попытка. И вместе с тем как бликующий в свете телевизора металл полз вниз, опускалось куда-то и сердце Игоря.
Не дожидаясь, пока дверь откроет свой темный зев и явит глазам то, что лишит его рассудка, Игорь подчинился самому естественному инстинкту напуганного человека, знакомому каждому с детства. Одеревеневшими от ужаса пальцами он схватился за одеяло, сжал его до боли в ногтях и резко рванул на себя, накрывшись полностью. В ласковой, теплой темноте было уютно и спокойно, но лишь до тех пор, пока Ажур не услышал, как собачка замка гостеприимно спряталась внутрь двери, а давно не смазанные петли скрипнули, впуская ночного гостя в комнату. Теперь шлепки, не заглушаемые дверным полотном, раздавались совсем рядом. От двери до кресла было не более семи шагов, даже если идти такими миниатюрными ножками, как у… «Не произноси ее имя!»
Раз, два, три. Ковер. Теперь звуки пропали, еле слышное шуршание слилось воедино, потерялось в звоне статики и писке настроечной таблицы. По подбородку потекло что-то теплое, соленое, ногти впились в ладони, а зубы продолжали раскусывать губу. Через одеяло что-то мягко, почти ласково прикоснулось к нему с той стороны, погладило и ухватилось за край. Игорь жалобно скулил, зажмурив глаза, пока спасительная ткань ползла вниз. В нос ударил резкий запах чего-то протухшего, кислого, тошнотворного — словно сократились полиэтиленовые легкие, набитые отходами, и мусорный контейнер выдохнул зловонные миазмы прямо ему в лицо. Мокрые, холодные, как мартовская слякоть, пальцы легли Игорю на веки правого глаза и принялись растягивать их в стороны. Поджав губы, словно ребенок, он отчаянно выл, продолжая надеяться, что неведомый ночной гость сжалится, отступит, оставит его наедине с ночными кошмарами, но нет, омерзительно воняющие пальцы оставались неумолимы.
Когда перед Игорем предстала Лиля, его мочевой пузырь не выдержал. Теплая жидкость стекала по одеревеневшим ногам, впитываясь в обивку кресла, а он выхватывал отдельные детали облика чудовища, не рискуя соединить их воедино.
Лиля, раньше невысокая, теперь вытянулась, истончилась, растянулась. Череп, неровно сплющенный, торчал осколками из-под волос, а глаза теперь располагались несимметрично, один выше другого на целый палец. Ведьмовскими лохмотьями висели обрывки черного мусорного пакета, в который Игорь упаковал тело несчастной, прежде чем бросить под промышленный пресс. Искореженная грудная клетка топорщилась обломками ребер, из лопнувшего живота сизыми червями свисали кишки. Тело девушки было облеплено мелким мусором — скорлупками яиц, пылью, осколками. Дурно пахнущая, непрозрачная жижа вытекала из ноздрей несчастной; из-под ключицы торчал погнутый кусок штакетника, а к торчащей наружу тазовой кости приклеился использованный презерватив. Игорь, не дышавший уже секунд пятнадцать, невпопад подумал: «Точно не мой». За плечами девушки беспокойно копошилось что-то черное и бугристое. Один из бугорков шмыгнул вперед, хлестнул Лилю по лицу червеподобным хвостом и впился мелкими зубками в веко девушки, оттянув его в сторону и обнажив подсохшее, облепленное кусочками пенопласта глазное яблоко. Нижняя челюсть, сломанная посередине, медленно поползла вниз; из перебитой трахеи вырвалось натужное кряхтение. Ребра шевельнулись, изуродованный, сплющенный труп набрал воздуха в деформированные легкие, и из черного зева вертикального рта, похожего теперь на влагалище, раздался ритмичный, крысиный писк.
— Пип-пип-пип-пип-пи-и-ип… Мертвая девушка до боли оттягивала веко Игоря почти на самый лоб и издавала жуткий, режущий слух писк, раздававшийся с равными интервалами. Писк набирал силу, становился все громче и громче, пока не наполнил голову Журина бесконечным, пронзающим звоном, не ослепил и не оглушил его полностью. Тогда Игорь заорал от ужаса и бессилия страшным, нечеловеческим криком, который можно услышать лишь в пыточных застенках, когда крысы пожирают свою жертву заживо. И только после этого ему удалось проснуться. Стылое мартовское солнце скупо освещало гостиную, будильник на электронных часах продолжал надрываться, увеличивая громкость каждого следующего писка.
— Пип-пип-пип-пип-пи-и-ип… Мокрое одеяло неприятно липло к ногам. Бедра уже чесались — наверняка будет раздражение кожи. Брезгливо откинув в сторону грязное белье, Игорь встал на ковер и ощутил, как под большим пальцем что-то хлюпнуло. Медленно, будто надеясь, что, пока он переводит взгляд, этот след мерзкого сна развеется, Журин опустил глаза себе под ноги. Под ногой, словно раздавленная, выброшенная на берег медуза, лежал вздувшийся от нажатия использованный презерватив, наполненный чьим-то семенем.
Утро навалилось тяжелой грудой на голову, грозя выдавить гудящие мозги на замызганную наволочку подушки. Хмурое ноябрьское солнце показалось из-за туч только чтобы прервать сон Ажура и снова спрятаться в мокрой грязной вате. Оторвав голову от подушки, Журин с отвращением вдохнул густой, теплый смрад собственного жилья. Пахло один в один как в мусоросжигательном цехе — грязью, разложением и отходами. Этот запах преследовал его даже после увольнения. Игорь не был уверен: так пахнет настоящая груда мусорных пакетов, скопившихся в углу кухни, или что-то другое, поселившееся в его жизни в ту проклятую мартовскую ночь…
В ванной Ажур привычно отметил присутствие высокой, тощей тени за шторкой, но даже не попытался посмотреть, кто там находится. Зачем? Он и так все знал. Здесь миазмы стали почти нестерпимы, и Журин, достав член из штанов, чтобы пописать, вместо этого согнулся над унитазом и выблевал едкую желчь. За спиной слышались квакающие смешки и крысиное попискивание. Смешно тебе, сука? Весело, да? Игорь вернулся в комнату и пошарил под диваном в поисках недопитой вчера бутылки.
После увольнения — с документами он все же накосячил — так любимый им бурбон пришлось заменить водкой. Поначалу была «Белуга», когда на счету еще оставались запасы, а будущее не казалось черной клоакой. Потом были «Журавли», и стало ясно, что придется подзатянуть поясок. Теперь же в его руке поблескивала пузатыми боками бутылка «Медали». Резко свернув крышечку, словно шею, он жадно присосался к горлышку.
Легко было думать, что все это — лишь галлюцинация, пока крысиный помет, яичные желтки, какие-то бумажки и пластиковые фантики не начали хрустеть под ногами, оказываться в холодильнике, в постели, в шкафу с бельем. Лишь тогда Ажур понял, что Лиля вернулась за ним. Сначала приходил поп, тряс кадилом, взял трешку и важно пробасил, что «бесы ушли». Потом какой-то эзотерик из новомодных — навонял благовониями, понарисовал знаков на полу, а потом сам же и сбежал с тонким визгом, когда шкаф сам по себе отодвинулся от стены, а из щели пахнуло мусорным контейнером. Игорю казалось, что решение найдено, когда он сдал квартиру и съехал на съемную квартиру куда-то в Марьино. Но уже вечером, попытавшись расслабиться в ванной, он понял, что Лиля проследовала за ним и сюда: из-под душистой пены всплыл мерзкий, склизкий окурок, а следом — корка заплесневелого хлеба. В надежде избавиться от призрака он покинул Москву. Пришлось собираться в спешке, но зато появилась хоть какая-то надежда оторваться от мстительного духа.
Но Лиля всегда была рядом, незримо присутствовала, оставляя свои бесконечные следы повсюду. На постельном белье возникали дурно пахнущие влажные пятна, в коридорах — мусорные дорожки; по ночам раздавался бесконечный крысиный писк, а шкаф или сервант вечно оказывался отодвинут на несколько дюймов. И с каждым месяцем зазор становился все больше, точно что-то росло там, в темной щели. Кажется, она обитала именно там. Ажуру иногда приходила в голову мысль переселиться в комнату с абсолютно пустыми стенами, чтобы твари было негде прятаться, но он с ужасом отказывался от этой идеи — ведь если твари негде будет прятаться, ему придется наблюдать жуткое зрелище постоянно. Поэтому теперь Игорь просто пил, надеясь заглушить собственные сенсоры, лишь бы не ощущать ни мерзкого запаха мусорной свалки, ни странных звуков по ночам, ни черной тени, шастающей по квартире.
Вечер наступил резко и неожиданно, как это всегда бывает на Севере в ноябре. Алкогольная дрема здорово сокращала дни, превращая их в серую осклизлую массу, похожую на старый обмылок, которая мягко проскальзывала через мозг Журина, не оставляя никаких воспоминаний. И вот в коридоре раздалось привычное шлепанье босых ног. В последние пару месяцев оно было грузным, тяжелым, точно Лиля разрослась в размерах и прибавила в весе. Игорь уже знал эти звуки и почти перестал их замечать, но на этот раз они раздавались непривычно близко и громко, точно тот, кто их издавал, хотел, чтобы его заметили.
— Ми-и-илый! — скрипуче проник в сознание голос, звучавший, казалось, отовсюду. — Милый мой! Помоги мне! Тяжело идти…
Скованный по рукам и ногам привычным, свинцовым ужасом, Ажур просто ждал, пока закончится очередная галлюцинация. Странно, раньше она с ним не заговаривала.
— Ми-и-илый! Мне нужна твоя помощь!
Дверь в спальню была открыта — никакое препятствие не стояло на пути чудовищного воспоминания, которое, кажется, твердо вознамерилось свести Игоря с ума. Он даже не повернул голову в сторону дверного проема и лишь краем глаза заметил, что раздувшаяся, искривленная долговязая тень неловко вышагивает по старому паркету, роняя капли зловонной жижи и какие-то ошметки. Шаг, еще шаг. Нет смысла закрывать глаза. Она все равно найдет способ заставить его смотреть, как и в прошлый раз.
Сплюснутая тощая фигура теперь даже отдаленно не напоминала оттраханную и убитую Ажуром Лилю. Тлен прошелся кистью с грязно-желтой краской по ее телу, изменив облик бедняжки до неузнаваемости. Темнели многочисленные гнилостные язвы на изломанных бедрах и иссохших грудях, лицо же превратилось в сплошную вертикальную язву, посередине которой сидела жирная лоснящаяся крыса, треплющая сочащийся сукровицей серый язык. Но была в облике Лили и новая деталь. Теперь стало ясно, почему с каждой неделей шкаф или сервант, за которым прятался призрак, отодвигался все дальше.
— Ты разве не рад, милый? Ты ведь сам стянул резинку! Я все еще ощущаю твое горячее семя внутри! И сам же меня убил! Не для того меня мама рожала, нет! Ох, святой Наволод да Матушка-Морена, что же ты натворил, Игоряша! — шкворчала выгнившая глотка, пока тощая, сломанная посередине рука поглаживала вспухший, точно нарыв, беременный живот. Тот источал слизь, казался надувшимся до предела, будто сейчас лопнет. — Ты мне кое-что должен, милый. Ты кинул меня с деньгами, так что придется разориться на алименты! И да завершится Великий Цикл! Батюшка-Наволод за речку сходил, пора назад возвращаться!
Ажур с выпученными глазами смотрел, как мерзкое создание неловко подступает к нему, выпятив брюхо с натянутой, словно на барабане, кожей. Сразу под ним начинались какие-то чудовищные набрякшие складки в разводах нечистот, а из-под них густым потоком лилась околоплодная жидкость, от запаха которой даже привыкшего к вони Игоря тут же вывернуло наизнанку, и его блевотина смешалась с красноватой слизью, растекавшейся по паркету.
— Возьми же нашего первенца! — хрипела Лиля, пока складки внизу живота сами по себе раскрывались и распадались влажными волокнами плоти, являя глазам мокрую, покрытую черными волосами головку. Ажур зажмурился и вжался в диван, ожидая, когда же очередная галлюцинация закончится, но даже это его не спасало от влажного хлюпанья и натужного мычания давно сдохшей малолетки, чье нутро он сдуру набил собственным семенем. Что-то гулко стукнулось о паркет, а следом раздался влажный плеск.
Наконец звуки стихли. Журин просидел так минут пятнадцать, не рискуя открыть глаза, чтобы не наткнуться на очередной кошмар, который приготовила ему мертвая любовница, но, кажется, все закончилось. Медленно, по миллиметру поднимая веки, он выдергивал из натюрморта, оставшегося на полу, отдельные элементы — куски черного полиэтилена, какой-то кусок штакетника, яичные скорлупки, фантики, пакетики из-под чипсов и, конечно же, омерзительную лужу, растекшуюся вокруг переломанных костей его последней женщины. А в середине кучи лежал…
— Безумие какое-то! — пробормотал Игорь, вставая с дивана и протягивая дрожащие руки к измазанному кровью и мерзкой жижей сизому младенцу. Сидевшая рядом крыса догрызала пуповину. Недовольно пискнув, когда Ажур оказался слишком близко, зверек убежал к стене и просочился куда-то под плинтус.
— Да что же ты… — Младенец не дышал. Холодное тельце лежало на ладонях своего невольного родителя, а маленькие ручки безвольно свисали. Ажур не очень хорошо представлял себе, что делают с новорожденными, но вспомнил какую-то сцену из фильма и совершенно машинально хлопнул широкой ладонью по спине ребенка. Комнату наполнил какой-то кислый, слабый визг, будто из сломанной игрушки. Словно только сейчас осознав, что произошло, Журин похолодел. Неужели… Может, именно это его шанс загладить собственные грехи? Может, это его предназначение — загубив одну жизнь, спасти другую?
— Сейчас-сейчас, маленький… — растерянно проворковал он и почти бегом понес младенца в ванную — кажется, в первую очередь ребенка надо отмыть. Включив кран, он дождался, пока ржавую и холодную воду сменит чистая и теплая. Младенец лениво сучил кривыми ножками и, кажется, был в полном порядке. Смывая омерзительную жижу с собственного сына, Ажур совершенно машинально приговаривал:
— Сейчас мы тебя отмоем! Все будет в Ажуре! Папочка здесь, папочка с тобой!
И лишь добравшись до лица, Игорь похолодел. Огромная красная трещина рассекала лицо ребенка надвое, словно от удара топором. Малыш смотрел на побледневшего, покрытого холодным потом отца умными, темными глазами. Глазами уродца с той самой иконы…