Парадоксы жизни IV. Это просто я такой
В предыдущей статье мы остановились на странном месте. Человек может годами тренировать какой-то способ, всё быстрее входить в него, всё точнее замечать привычные сигналы, всё реже рассматривать другие продолжения — и в какой-то момент вообще перестать видеть происходящее как использование способа. Он уже не говорит: «В таких ситуациях я обычно делаю вот это». Он говорит проще: «Я просто такой».
На первый взгляд разница почти стилистическая. Какая разница, назвать человека осторожным или сказать, что при неопределённости он быстро переходит к снижению риска? Назвать прямым или описать, как он сокращает расстояние между собственной оценкой и высказыванием? В обычной речи первая форма даже удобнее. Нам не приходится каждый раз рассказывать историю собственного обучения, перечислять десятки эпизодов и объяснять, каким образом когда-то собирался привычный способ.
Но вместе с этой историей исчезает возможность увидеть кое-что важное: между ситуацией и действием вообще когда-то существовал способ.
Когда ребёнок впервые учится завязывать шнурки, всё видно: пальцы, последовательность, ошибка, переделка. Действие существует отдельно от ребёнка — его приходится осваивать. Когда взрослый завязывает шнурки утром, никакого «навыка завязывания шнурков» в его переживании почти нет. Есть ботинок, две руки — и через несколько секунд узел готов.
Чем лучше действие освоено, тем меньше оно выглядит освоенным.
В этом и состоит первый парадокс: один из результатов успешного обучения — исчезновение следов того, что здесь вообще было обучение. Для простых моторных действий это никого не удивляет. Интереснее становится тогда, когда тем же способом уходят из поля внимания не движения пальцев, а способы разговаривать, спорить, избегать, добиваться своего, выдерживать неопределённость, реагировать на критику или распределять ответственность.
Когда-то человек мог специально учиться говорить жёстче. Ему приходилось собираться, подбирать слова, преодолевать собственное желание уступить, а после разговора ещё и разбирать, где он снова сдал назад. Через несколько лет ничего этого уже нет. Он не «использует жёсткость» и не вспоминает выученную последовательность. Он просто говорит так, как считает нужным.
Когда-то он внимательно следил, чтобы не раскрывать сырую идею раньше времени: несколько неудачных попыток научили его сначала проверять мысль самому. Потом необходимость в специальном контроле исчезла. Теперь он просто «не любит болтать впустую».
И вот здесь легко перепутать две совершенно разные вещи: естественность действия и происхождение действия. Если способ запускается без внутреннего усилия, не требует инструкции и субъективно ощущается своим, это очень похоже на свидетельство того, что он соответствует нашей природе.
Но именно так и должен ощущаться хорошо освоенный навык.
Получается второй парадокс: то, что сегодня кажется человеку самым естественным, вполне может быть результатом длинной истории обучения. Это не значит, что за каждым свойством личности скрывается однажды выученная техника. Такое объяснение было бы столь же примитивным, как идея врождённости всего привычного. Речь о другом: само ощущение «для меня это естественно» почти ничего не говорит о происхождении способа. Оно скорее сообщает, насколько свободно этот способ сейчас доступен человеку.
И тогда возникает неудобная проблема. Если старый способ ощущается естественным, новый почти неизбежно сначала будет ощущаться менее естественным.
Руководитель привык быстро вмешиваться, когда команда буксует. Теперь он пытается в некоторых ситуациях выдержать паузу, не забирать решение и вместо готового ответа задать ещё один вопрос. Первые разы это может ощущаться ужасно: медленно, искусственно, как будто он зачем-то изображает другого человека. Он совершенно искренне может сказать: «Это не мой стиль», — и будет прав. В одном смысле это действительно пока не его стиль: способ ещё не встроился в привычный рисунок действий.
Но из этого не следует, что он ему не подходит.
Вот третий парадокс: действие может быть более подходящим к новой ситуации и одновременно ощущаться менее естественным, чем старое действие, которое к ней уже не подходит.
Мы привыкли использовать внутреннюю естественность как навигацию. «Это моё». «Это не моё». И иногда она действительно помогает. Но если способ долго тренировался, ощущение естественности начинает отражать не только соответствие ситуации или человеку. В нём есть ещё одна составляющая — история повторений.
Старый способ имеет преимущество не обязательно потому, что он правильнее.
Особенно хорошо это видно там, где новое действие противоречит уже не только привычке, но и сложившемуся описанию самого себя. Человек много лет считает себя прямым. Теперь он оказывается в ситуации, где прямое высказывание собственной оценки разрушает разговор раньше, чем собеседник успевает что-то сделать с содержанием. Он пробует сначала задать несколько вопросов — и неожиданно чувствует себя не более гибким, а менее честным.
Другой всю жизнь гордится тем, что «никогда ни от кого не зависит». В какой-то момент ему требуется попросить о помощи. Технически он умеет это сделать, но само действие переживается почти как нарушение внутренней конструкции: если я попросил, значит, я уже не тот человек, которым себя считал.
Третий привык быть тем, кто всех вытаскивает. Он замечает чужую проблему, быстро включается, находит решение, помогает. А когда впервые сознательно не решает проблему другого вместо него, внутри возникает не ощущение большей точности, а совсем другое: «Я что, теперь стал равнодушным?»
Во всех трёх случаях меняется вроде бы только действие. Но субъективно происходит нечто значительно большее. Старый способ уже давно присутствует не только в поведении; он успел войти в ответ на вопрос «какой я». Поэтому попытка расширить репертуар может переживаться не как добавление новой возможности, а как изменение самого себя.
Отсюда четвёртый парадокс: чем прочнее навык встроен в самоописание, тем легче новый способ принять не за расширение собственных возможностей, а за предательство самого себя.
И тогда невинный совет «будь собой» становится значительно сложнее, чем кажется. Каким именно собой? Тем, кто быстрее всего появляется автоматически? Тем, кем человек был последние десять лет? Тем, кем он обычно бывает в знакомых обстоятельствах? Или тем, кто способен в новой ситуации сделать то, чего раньше делать не умел?
Если подлинным считать только привычное, почти любое серьёзное обучение на каком-то этапе будет переживаться как искусственность. Новичок вообще часто искусственен. Он слишком много думает, запаздывает, следит за собой, пробует непривычные формулировки, ошибается в дозировке. А затем — если способ действительно входит в репертуар — большая часть этой искусственности исчезает.
Вчера: «Мне приходится специально следить, чтобы не перебивать». Через год: «Я обычно дослушиваю людей». Ещё через несколько лет: «Я человек, который умеет слушать».
История действия постепенно сворачивается в характеристику владельца.
И здесь возникает пятый парадокс. Мы привыкли объяснять поведение через самоописание: «Я так делаю, потому что я такой». Но иногда направление было обратным. Человек настолько долго действовал определённым образом, что в какой-то момент одним словом назвал устойчивую историю собственных действий.
Самоописание может быть не источником поведения, а его поздней компрессией.
Это не делает самоописание ложным. Если человек десятилетиями действует определённым образом, вполне разумно считать это его характеристикой. Проблема начинается не в тот момент, когда появляется слово «осторожный», «прямой», «самостоятельный» или «заботливый». Она начинается тогда, когда перестаёт быть заметно, что этим словом мы свернули длинную историю поведения и теперь используем получившееся название как объяснение той же самой истории.
Сначала человек говорит: «В таких ситуациях я часто поступаю так». Через некоторое время — «Это мой обычный способ». Потом — «Мне это свойственно». И однажды вся последовательность схлопывается в короткое: «Я такой».
Вместе с этим меняется и сам вопрос, который можно поставить к происходящему. Пока перед нами действие, можно спросить: почему именно здесь оно возникло, что дало, какие условия сделали его подходящим, какие ещё варианты были доступны? Пока перед нами навык, его можно совершенствовать, ограничивать, расширять, переносить в другие контексты и проверять границы применения.
Когда тот же способ уже включён в ответ на вопрос «кто я», масштаб происходящего меняется. Предложение действовать иначе задевает уже не только конкретное действие. Оно касается того, каким человек привык себя знать.
До сих пор мы смотрели на то, как история обучения исчезает внутри хорошо освоенного действия, как освоенное начинает ощущаться естественным, а затем постепенно сворачивается в характеристику самого человека. И здесь возникает следующая проблема.
Пока человек видит перед собой собственный способ, с ним ещё можно работать как со способом. Но когда он давно стал частью самоописания, попытка действовать иначе начинает затрагивать то, что человек привык считать собой.
Андрей Бояркин
тренер НЛП, психолог
VK: vk.com/codenlp
Telegram: t.me/codenlpru