Горькое море и Воды смерти: море как концептуальная граница в Месопотамии
Далекие и неведомые земли, такие как горы, леса и море, встречаются в самых разных шумерских и аккадских текстах. Обычно эти географические объекты играют одну из нескольких часто повторяющихся ролей – они могут выступать как фантастические декорации для битв, как чудесные места ключевых (часто климатических) событий и как последняя граница или обозначение самого дальнего края мира. В аккадском эпосе о Гильгамеше, например, далекая страна Кедрового леса, возможно, выполняет все эти функции, представая как отдаленное пространство и чудесное место битвы Гильгамеша и Энкиду с ее чудовищным стражем. Более того, она описана в терминах и с деталями, подчеркивающими ее чужеродную природу и отдаленное положение. [1]
Такие чуждые и фантастические качества присущи описаниям моря в шумерских и аккадских текстах. [2] Даже в большей степени, чем горы, море выступает в роли последней границы — это самая дальняя точка, территория, до которой редко добираются и еще реже ее пересекают, да и то лишь с титаническими усилиями. Эта статья посвящена этим качества моря в текстовых упоминаниях. Я рассматриваю это место в шумерских и аккадских литературных текстах, а также в царских надписях, начиная с III тысячелетия до н.э. В результате анализа этих источников становится ясно, что море играет не одну, а множество ролей в текстах, которые меняются на протяжении долгой истории свидетельств о нем. Оно часто выступает в роли последней, даже конечной границы, но может быть также представлено как препятствие, которое нужно преодолеть, или противник которого нужно победить. Однако в конечном итоге все эти роли способствуют использованию моря в текстах, где оно появляется, и, что еще важнее, акторами, часто элитного или даже царского статуса, которые были с ним связаны.
За пределами текстовых свидетельств море можно увидеть на редких, но все же значимых художественных изображениях. Самым известным из них, несомненно, является табличка I тысячелетия, известная как «Вавилонская карта мира». [3] На этой табличке на аверсе изображена карта мира, а на реверсе – текстовое описание примечательных территорий. Более земные, существующие области мира охвачены большим соленым морем, от которого отходят восемь треугольников, каждый из которых представляет собой более фантастические места. [4] В этом случае море служит четким барьером между землями, которые известны и обитаемы, и тем, что казалось более фантастичным. Хотя «Вавилонская карта мира» — единичный объект, роль моря как окончательного барьера прослеживается и в других, прежде всего, текстовых, свидетельствах.
Море как граница: свидетельства в шумерской литературе
Царские надписи – самый распространенный источник упоминаний о море, но оно появляется и в других текстовых жанрах, в первую очередь в литературных текстах, таких как царские и божественные гимны. Даже при беглом изучении этих надписей характер моря в них приобретает, хоть и не сразу, четкие очертания. [5]
В шумерском языке для обозначения моря чаще всего используются слова ab и a-ab-ba; другой шумерский термин, ab-ša3, может использоваться для обозначения именно «середины моря». Оба термина приравниваются к аккадскому слову tâmtu, которое также встречается в формах ti’amat или ti’amtu. [6] Для обозначения моря могут использоваться и другие слова, хотя и не так часто – однако именно эти термины встречаются в рассматриваемых текстах.
В шумерской литературе, в первую очередь в текстах старовавилонского периода, море предстает как одна из парных географических границ. Литературный текст «Энемеркар и Энсухкешданна», посвященный конфликту между Энмеркаром, царем Урука, и правителем восточной страны Аратты, представляет собой архетипический пример такого использования. Соперничество, лежащее в основе этого повествования, разворачивается в магической битве, ведущейся через колдовских посредников, а не в открытом военном конфликте. Однако мы все же видим проявления военной мощи, например, когда чужеземный колдун заявляет, что все подчиняется войскам Аратты, «от нижней до верхней земли, от моря до кедровой горы» (sig-ta igi-nim-še 3 ab-ta kur ĝišeren-še 3). [7] Здесь море ассоциируется с нижней землей и противопоставляется верхней земле – месту, которое связанно с так называемой «кедровой горой», или кедровыми лесами Ливана. [8]
Этот текст также служит введением в дихотомию направлений, которая подчеркивает большинство упоминаний о море в шумерских и аккадских текстах. Море связано с двумя крайними направлениями и определяется как одно из них – либо «верхнее», либо «нижнее». В приведенном выше примере море приравнивается к более общему понятию «нижней земли», но в других случаях может напрямую называться либо Верхним, либо Нижним морем, а также рядом других связанных, но отличающихся названий. Отнесение моря к «нижней земле» сразу же идентифицирует его как Персидский залив – как мы увидим, только Верхнее море обладает более гибкой и иногда сложной идентичностью, особенно в поздних аккадских царских надписях. [9]
Сочетание Верхнего и Нижнего морей, часто встречающееся в царских надписях более раннего и более позднего периодов, реже встречается в шумерских литературных текстах. Когда оно появляется, то снова функционирует как маркер расстояния, иногда один из многих. Такое использование особенно очевидно в старовавилонском шумерском гимне Думузи и Инанне, где Верхнее и Нижнее моря оказываются одной из нескольких крайних точек, используемых для определения полного объема царского владения:
42 dutu e3-ta dutu šu2-še343 tum9ulu3-ta tum9mir-ra-a-še3 (tu?-mu-ul-lu-ta tu-mu dmi-ra)44 a-ab-ba igi-nim-ta a-ab-ba sig-še345 ĝišha-lu-ub2!-ta ĝišeren-na-še3 (ист: ta)46 ki-en-gi ki-uri-a ešgiri2 šibir šum2-mu-na-ab (ист: ta)42 От Солнца Восходящего до Солнца Заходящего,43 От ветра южного до ветра северного,44 От моря Верхнего до моря Нижнего,45 От дерева Халуб до кедра46 по всей земле Шумер и Аккад, даровали ему посох и жезл! [10]
Здесь Верхнее и Нижнее море соседствуют с другими противопоставленными границами. То, что этот список состоит из четырех таких пар, указывает на еще один распространенный способ демаркации крайних точек пространства, а именно на выражение «четыре угла» мира (часто пишут an-ub-da limmu-ba или kibrāt erbettim), которое могло использоваться в качестве царского эпитета – часто упоминаемого как «царь четырех четвертей».
Перечисленные выше пары не обязательно совпадают друг с другом. Например, восточное восходящее Солнце располагается рядом с южным ветром (tum9ulu3) и Верхним морем, а западное заходящее Солнце – рядом с северным ветром (tum9mir) и Нижним морем. Такое разделение не обязательно является ошибкой, скорее, это результат сложных представлений о пространстве в Месопотамии. Четыре пары, как и четыре угла, могли бы быть более смещенными в своем использовании в качестве конечных маркеров пространства и поворотного пункта для создания ощущения большего, если не полного, господства. Использование ветров указывает на еще одну сложность: ориентация кардинальных направлений была не по линии север-юг-восток-запад, с которой мы наиболее знакомы, а повернута на 45 градусов. Хотя это наиболее заметно в более поздние периоды, представленные в архитектурном плане в ориентации храмов и дворцов, которые в основном датируются I тысячелетием, это не ограничивается Ассирией или более поздними этапами месопотамской истории. [11] Такая ориентация связана с представлением каждой из четырех сторон здания одному из четырех ветров, каждый из которых управлял основным направлением.
Таким образом, если прямое сопоставление мест в первой колонке привело бы к несоответствиям и столкновениям в их ориентации и расположении, то гибкая направленная упорядоченность каждой строки позволяет избежать подобных проблем. [12] Вместо того, чтобы утверждать, что каждый из этих примеров лежит в одной и той же плоскости, в тексте создается окружение через ряд пересекающихся крайних точек: восток и запад, юг и север. В итоге все четыре строки демонстрируют утверждение, выраженное в 46-й строке текста, о владычестве над всем Шумером и Аккадом.
Более образный шумерский язык также может быть использован для создания образа моря как последней границы. В отличие от предыдущих примеров, в которых подразумевается, что герои достигают, но не преодолевают границу моря, в других языках владычество может распространяться и на само море. В шумерском языке такие образы чаще всего используется для описания храмов или городов. Например, храм Экишнугаль, посвященный Нанне в Уре, описывается, как «(храм), тень которого простирается до середины моря» (ĝissu-bi ab-ša 3-ga la 2-a). [13] Подобная образность используется и в шумерских храмовых гимнах: храм Нинмара в Гуаббе назван Эабшагала (e2 ab-ša3-ga la2), или «храм, который простирается над серединой моря». [14] Это более податливое обращение к морю, когда можно дойти от его берегов до середины его вод, проходит нитью сквозь многие упоминания.
Море как препятствие и противник: свидетельства в аккадской литературе
В аккадских литературных текстах море часто встречается лишь вскользь, хотя существует несколько подробных описательных примеров. Упоминания о море обычно относятся к одной из двух категорий: во-первых, море используется как граница или препятствие, выполняя функцию, аналогичную той, что уже рассматривалась в связи с шумерскими литературными текстами. Вторая роль моря, однако, — это роль противостоящей силы или даже активного противника. Эта роль встречается реже, но тем не менее, она близка к роли моря как препятствия для завоевания: господство есть господство, будь то над статичной границей или активным врагом.
В литературных текстах наиболее подробные упоминания о море как о границе встречаются в «Эпосе о Гильгамеше». В нескольких местах море ассоциируется с лиминальными, даже конечными пространствами: после смерти Энкиду Гильгамеш блуждает по диким землям и проходит под мраком горы Машу, чтобы в конце концов оказаться в приморском жилище Сидури. Он должен отправиться еще дальше и переплыть море, чтобы добраться до бессмертного Ут-напишти. Сидури предупреждает его, что такое путешествие невозможно, так как «с давних времен никто не может пересечь океан». [15] Она продолжает объяснять, что только бог Солнца Шамаш может пересечь океан, потому что «переправа опасна, путь ее полон страхов / а между ними – Воды Смерти, что лежат поперек пути» (pa-áš-qat né-ber-tum šup-šu-qat ú-ru-uḫ-šá / ù bi-ra-a a meš mu-ti šá pa-na-as-sa par-ku). [16]
Хотя Гильгамешу в конце концов удается пересечь море (здесь – Персидский залив) и его «Воды смерти», это путешествие совершается лишь благодаря огромным, если не сказать сверхчеловеческим, усилиям. [17]
Необъятность моря, а также его роль как преграды прослеживается и в других аккадских текстах, например, в «Эпосе об Этане», повествующем о том, как правитель Этана поднимается в небеса на спине орла. Известный в первую очередь по старовавилонским источникам, этот текст также встречается в среднеассирийской и новоассирийской редакциях. [18] По мере восхождения Этаны, как рассказывается в новоассирийских копиях текста, орел трижды приказывает ему посмотреть на земли под ним и описать, как они выглядят с большой высоты. С этой точки обзора море постепенно уменьшается, пока наконец Этана не замечает, что море похоже на «канаву садовника» (i-ki šá lu2nu.kiri6). [19]
Вторая роль моря как противника, наиболее заметна в одном тексте, а именно в аккадском мифе о сотворении мира Энума Элиш. Однако это свидетельство распространяется и на другие тексты, в частности, на царские надписи. Энума Элиш подробно описывает конфликт между месопотамским божественным пантеоном, включая Мардука, и первобытными фигурами Тиамат, великого соленого моря, и Апсу, подземного пресноводного источника. В начале текста Апсу убивают, а его тело переделывают под владения бога Эа, и этот акт служит толчком к битве Тиамат с новыми богами. Текст начинается ex nihilo: присутствовали только Тиамат и Апсу, и ими были созданы боги:
3 zu.ab-ma reš-tu-ú za-ru-šu-un4 mu-um-mu ti-amat mu-al-li-da-at gim-ri-šú-un5 a meš-šú-nu iš-te-niš i-ḫi-qu-ú-ma3 Апсу первородный, всесотворитель,4 Праматерь Тиамат, что все породила.5 Воды свои воедино мешали. [20]
Центральная битва в Энума Элиш, а также роль и характер Тиамат были представлены в нескольких вариантах, рассмотренных через призму географического конфликта – разрыв поколений, битва полов, и это лишь некоторые из них. [21] Более того, этот центральный конфликт – изображенный здесь как конфликт между божественным Мардуком и враждебным Морем – оказался популярным тропом, выраженном в других ближневосточных и библейских контекстах. [22] Распространение Энума Элиш и его центральных сюжетов способствовало дальнейшему укоренению связи между морем и чужеземным, а значит, негативным. Эта связь перекликается, в частности, с призывами к морю в ассирийских царских надписях I тысячелетия. Мардук, возможно, был божеством-покровителем южного города Вавилона, но ассирийские цари, особенно на поздних этапах новоассирийского периода, охотно обращались к этому божеству в своих собственных текстах. [23]
Ассирийский правитель Ашшур-Этель-Илани, чье короткое правление (ок. 631-627 гг. до н.э.) последовало за долгим правлением Ашшурбанипала, в одной из своих царских надписей намеренно ссылается на действия Мардука в Энума Элиш, рассказывая о том, как божество прогнало Кингу, «победил разъяренное море (ka-šid tam-tim gal-la-ti), (и) одолел злых». [24] Затем надпись переходит к восхвалению самого правителя и его могущественных деяний, а море, как великий, но в конечном итоге побежденный враг, работает на усиление власти обоих – божества и правителя.
Море в шумерских и аккадских царских надписях
Хотя поначалу упоминания о море в литературных текстах могут показаться разрозненными, нам достаточно переключить внимание на царские надписи, чтобы обнаружить устойчивый поток свидетельств. Учитывая распространенность этих упоминаний, полный их обзор выходит далеко за рамки этой статьи. К счастью, отдельные периоды, такие как I тысячелетие, уже были подробно рассмотрены. [25]
Даже обзор этих упоминаний дает четкое доказательство того, что в литературных текстах продолжают появляться черты, о которых уже было сказано: море предстает как граница, враг и препятствие. [26] Следует отметить, что в определенной степени это разделение между текстовыми категориями является как современным, так и навязанным. Царские надписи могли иметь и имели свои собственные сложные повествования и встроенные поэтические, а также литературные элементы, что особенно ярко проявилось в длинных подробных надписях средне- и новоассирийских царей.
В этой статье это деление в первую очередь (хотя и не полностью) обусловлено целесообразностью. Можно считать, что царские надписи выполняют более открытую политическую функцию, чем многие литературные тексты, но оттенки политических мотивов лежат в основе и многих других текстов. Когда море выступает в качестве границы, оно чаще всего, как и в шумерских литературных примерах, используется в парном наборе из Верхнего и Нижнего морей. Такое использование встречается уже в надписях Лугальзагеси из Урука (ок. 2350 г. до н.э.), [27] чтобы продемонстрировать как владычество царя, так и степень его поддержки божественным покровителем. Божество-покровитель Лугальзагеси, Энлиль, описывает широкие просторы, которые он поставил под контроль царя:
utu e3-tadutu šu2-še3gu2 e-na-gar-ra-au4-ba a-ab-ba sig-ta-taidigna buranun-bia-ab-ba igi-nim-ma-še3gir3-bi si e-na-sa2От восходящего солнца,К заходящему солнцу,Он (Энлиль) подчинил их себе.Затем от Нижнего моря,(вдоль) Тигра и ЕвфратаК Верхнему морю,Он привел в порядок их дороги для него. [28]
Здесь мы видим первое обращение к дальнему горизонту через использование образов восходящего и заходящего солнца, а также первое обращение к паре морей. [29] Однако в отличие от несовпадающих пар, встречающихся в тексте о Думузи и Инанне, здесь текст следует той же логике направления, начиная с Нижнего моря – то есть Персидского залива, расположенного на юге и востоке, — и переходя к Верхнему морю, парному с западом. В отличие от других упоминаний Верхнего и Нижнего моря, в которых они рассматриваются как две независимые и противоположные пограничные точки, это упоминание идет от одного к другому, прослеживая пути Тигра и Евфрата от Персидского залива до Верхнего моря. При этом оно подчеркивает, что вся территория между этими двумя точками теперь является заявленным и завоеванным пространством.
Прямое сопоставление Верхнего и Нижнего моря по-прежнему популярно в царских надписях. Оно несколько раз используется в текстах саргонова периода, как, например, в отрывке из царских надписей Саргона Великого (2340-2285 гг. до н.э.), провозглашающем, что «от Верхнего моря до Нижнего Энлиль отдал (все земли) ему» (a-ab-ba igi-nim-ta a-ab-ba sig-sig-še3 den-lil2-le mu-na-sum). [30] Как и в надписи Лугальзагеси, Верхнее и Нижнее море создают набор абстрактных конечных границ. Даже на этом раннем этапе становится ясно, как использование Верхнего и Нижнего морей становится одновременно и шаблоном, и тропом, клише, используемым для выражения широты образного, если не реального, владычества правителя. Надписи Саргона отличаются от других тем, что море упоминается в более явных военных контекстах, как в этом примере, взятом из того же текста, что процитирован выше:
e 2- dnin-⸢mar⸣ ki e-hul bad 3-bi e-ga-⸢si 3⸣ gu 2-kalam-bi lagaški-ta ⸢a⸣–ab-ba-še3 na-x-[n]e-ne e-hul gištukul-ni a-ab-ba-ka i3-luhОн (Саргон) завоевал Энинмар, разрушил его стены, покорил его округ и Лагаш до самого моря. Свое оружие он омыл в море. [31]
Эта фраза – о том, что он «омыл свое оружие в море», — быстро становится самостоятельным тропом, неразрывно связанным с завоеванием, но здесь мы видим ее более раннее и новаторское использование. [32] Хотя он не отказывается от языка божественного покровительства, используя его лишь несколькими строками позже в том же тексте, царь начинает создавать ощущение собственной власти, особенно в военном контексте. Хотя Энлиль подарил ему эти земли, он также завоевал их сам, пройдя до моря, чтобы смыть с себя кровавые последствия завоевания.
Саргон развивает эту образность в других текстах, повторяя, как он, победив в тридцати четырех сражениях, разрушил стены покоренных им городов «вплоть до берега моря» (i 3-gul-gul za 3 a-ab-ba-ka-še 3). [33] Далее он описывает, как «пришвартовал корабли Мелухха, Магана и Дильмуна у пристани Агаде» (ma2 me-luh-ha ki ma 2 ma 2-gan ki ma 2 tilmun ki kar ag-ge-de 3 kita bi 2-keš 2). [34] Каждое из этих мест связано с Месопотамией через военно-морской контекст, особенно морскую торговлю. [35] Заставив их корабли отправиться в порт Агаде, Саргон утверждает свою власть над наиболее знаковым аспектом каждого из трех мест.
Саргон постоянно объединяет Верхнее и Нижнее море в своих надписях, но его преемники более охотно отходят от этой схемы и используют одно из них как независимую географическую единицу. Хотя сын Саргона, Римуш (2284-2275 гг. до н.э.), также использует тот же парный набор, что и его отец, он рассматривает Нижнее море отдельно. [36] Описывая, как после трехкратной победы в битве над Шумером он «забрал их дань вплоть до Нижнего моря» (á-ra-ab-śu-nu a-dì-ma ti-a-am-tim śa-pil5-tim il-qù-ut). [37] Маништушу (2275-2260 гг. до н.э.) в своей «стандартной надписи» аналогичным образом описывает, как он на кораблях пересек Нижнее море; одержал победу над тридцатью двумя городами – после победы добыл «черный камень по ту сторону Нижнего моря» (śa. du2-e a-bar-ti ti-a-am-tim śa-pil-tim na4.na4-⸢śu⸣-nu ĝi6 i-pu-⸢lam-ma⸣) и перевез его в Агаде. [38] Такая детализация придает его обращению к Нижнему морю большую подлинность и даже реальность: если в паре с Верхним морем оно выступало в качестве абстрактного пограничного маркера, то здесь Нижнее море связано с городами, хотя и безымянными, и осязаемыми природными ресурсами.
Внук Саргона Нарам-Син (2260-2223 гг. до н.э.) тоже ссылается на Верхнее и Нижнее море как на независимое образование, когда это ему удобно. Он ссылается на Нижнее море, описывая свое завоевание Магана, который лежит «посреди моря» (⸢qáb⸣-li ti-[a]-am-tim), постановляя, что после этого он «омыл свое оружие в Нижнем море» (gištukul-kí-śu4 i[n] ti-a-am-tim śa-píl- tim i3.luh). [39]
Рассказывая о том, как Амар-Гирид, царь Урука, поднял против него войска, Нарам-Син перечисляет множество восставших южных городов, в том числе из района Нижнего моря. [40] Верхнее море также упоминается наряду с другими географическими маркерами, которые должны были находиться рядом с ним: «Он (Нергал) дал ему (Нарам-Сине) Аманус, Кедровую гору в Верхнем море» (ù a-ma nam śa.du3 gišerin ù ti-a-am-tám a-lí-tám i-qí-íś-śum6). [41] Горный хребет Аманус, расположенный в юго-центральной части Турции, и Кедровая гора, несомненно, связанная с кедровыми лесами Ливана, действуют вместе с этим упоминанием Верхнего моря. [42] В данном случае Верхнее море – это один ориентир из многих, и его расположение усиливает общее настроение северной кампании Нарам-Сина. Аналогичное, хотя и не идентичное, использование мы видим в период Ура III, когда правитель Шу-Син называет Верхнее море одной из границ мятежных земель Симашки, над которыми он впоследствии одерживает победу: «В то время Симашки, (включающие) земли Забшали, чей натиск подобен (рою) саранчи, от границ Аншана до Верхнего моря» (u 4-ba simaški ki ma-da-ma-da za-ab-ša-li ki za 3-an-ša- an ki-ta a-ab-ba igi-nim-ma-še 3 buru 5-gin 7 zi-ga-bi). [43] Верхнее море упоминается, чтобы продемонстрировать полный охват власти правителя, даже если это была иностранная держава. Конечно, такая тактика все равно усиливает политическую и военную мощь самого Шу-Сина, поскольку в конечном итоге он одерживает победу над силами Симашки.
Хотя отдельные качества могут быть применены как к Верхнему, так и к Нижнему морю как независимым географическим образованиям, их объединение продолжает появляться в царских надписях. Когда они используются вместе, это происходит в более образном и абстрактном смысле. Например, Нарам-Син ссылается на эту пару, когда рассказывает, как он подавил все восстания, которые произошли, когда против него восстали четыре четверти – земли, простиравшиеся от Верхнего до Нижнего моря. [44]
Аналогичным образом правитель Гудеа из Лагаша (2150-2125 гг. до н.э.) упоминает Верхнее и Нижнее море, используя язык, который перекликается с надписями Саргона. Гудеа использует два моря в двух направлениях – демонстрируя как владычество царя, так и степень его поддержки со стороны божественного покровителя, которым здесь является бог Нингирсу:
dnin-ĝir2-sulugal ki-aĝ2-ni-ea-ab-ba igi-nim-taa-ab-ba sig-ga-še3ĝiri3-bi ĝal2 mu-na-tag4Нингирсу,Его хозяин, который любит его (Гудеа),Из Верхнего моря,К Нижнему морю,Он открыл ему (все) дороги. [45]
Использование Гудеа Верхнего и Нижнего моря явно усиливает власть, дарованную правителю: он может заявить о безопасном проходе из одной конечной точки в другую благодаря божественной поддержке своего божества-покровителя Нингирсу.
Аналогичным образом, хотя правитель Ура III Шу-Син ссылается на Верхнее море как на независимое образование, он также использует пару обоих морей ранее в той же надписи, чтобы еще раз выразить степень своего господства и мощь оружия, которым он владеет. [46] Двойное использование морей символизирует развитие использования Верхнего и Нижнего морей в надписях в целом. С одной стороны, и, возможно, на самом базовом уровне, Верхнее и Нижнее моря функционируют как парный набор маркеров расстояния – все более образное и абстрактное представление, вызывающее образ самого отдаленного места. При таком использовании ирреальность этих мест является частью смысла; они в определенной степени отвязаны от какого-либо реального места, чтобы подчеркнуть огромное расстояние, подразумеваемое в обращении. Однако, когда Верхнее или Нижнее море появляется само по себе, в основном в царских надписях, оно привязано к реальному месту. Здесь правитель пытается сослаться на обоснованное и актуализированное место, которое может находится рядом или быть связанным с другими известными местами или народами. Хотя эти места и те, кто там жил, могут находиться на большом расстоянии, они призваны представлять нечто реальное.
Хотя это различие сохраняется по мере продвижения во времени, в первой половине II тысячелетия упоминания о море несколько усложняются. Во-первых, такие упоминания значительно сокращаются в употреблении, особенно в надписях Хаммурапи и его преемников. Вместо этого мы видим разнообразное использование моря рядом других правителей, часто их собственных царств и полисов. Одно из таких упоминаний содержится в надписи Иадун-Лима (ок. 1820-1798 гг. до н.э.), одного из царей Мари, расположенной на территории современной Сирии. Правитель, совершивший поход в Средиземноморье, рассказывает о том, как он достиг моря, куда не подступал ни один другой царь Мари. [47] Он тут же развивает это достижение, рассказывая, как с помощью собственной силы и мощи он «отправился на берег моря и принес морю великую жертву, (подобающую) его царской власти. Его войска омылись в море» (a-na ki-ša-ad ti-a-am-tim il-li-ik-ma a-na a-a-ab- ba ni-qí šar-ru-ti-šu ra-bi-a-am iq-qí ù ṣa-bu-šu i-na qé-re-eb a-a-ab-ba me-e ir-mu-uk). [48] Далее в тексте описывается, как царь подчинил себе землю «на берегу моря» (ma-ta-am ša-ti ša ki-ša-ad a-a-ab-ba ù-ka-an-ni-iš) и принудил к дани. [49] Однако, в отличие от других упоминаний, в Иадун-Лиме море упоминается в более общем смысле, без определения его как Верхнего или Нижнего. Поскольку западные походы были в центре внимания Иадун-Лима, и его текст связан с теми же военными экспедициями, кажется, что различие между Верхним и Нижним морем излишне.
Похожая логика прослеживается и в надписях ассирийского царя Шамши-Адада I (1813-1781 гг. до н.э.). Он также ссылается на свое господство над морем и всеми связанными с ним регионами, рассказывая о том, как он получил дань от Тукриша [50] и царя Верхней земли, а затем поместил свое великое имя и надпись «в земле Ливана на берегу Великого моря» (i-na ma-a-at la-ab-a-an ki i-na a-aḫ a.ab. ba ra-bi-i-tim). [51] Как утверждает Беата Понграц-Лейстен, устанавливая стелу в Ливане и высекая свои монументальные надписи, Шамши-Адад намеренно повторяет поведение более ранних саргоновых царей. Более того, такие действия согласуются с древнеассирийской легендой о Саргоне, которая утверждала, что контроль над этими регионами был дольше, чем на самом деле. [52] Учитывая, что могущественные политические силы на юге препятствовали походам и военной экспансии Шамши-Адада в этом направлении, он не мог стабильно расширяться на восток, несмотря на его призыв к Тукришу. Использование здесь «Великого моря» без других определений, таким образом, указывает на то, что это было единственное море, которое волновало Шамши-Адада. Как и в случае с царями Мари, нет необходимости идентифицировать его как Верхнее море, если Нижнее море никогда не было географическим маркером, представляющим интерес для правителя. Его название также повышает значение и положение Средиземноморья в царских надпиях: он не просто достиг одного из двух возможных морей, но Великого моря, единственного, достойного упоминания. [53]
В средне- и новоассирийский периоды роль моря расширяется. Оно часто упоминается, в паре или в одиночку, в царских надписях, начиная с надписей Тукульти-Нинурты I (1244-1208 гг. до н.э.). [54] В надписях этого правителя представлен обзор некоторых наиболее известных случаев использования моря, многие из которых соответствуют предыдущим упоминаниям. Мы видим, что море – особенно Верхнее море – продолжает быть связанным с другими местами, как видно из следующей надписи: «Когда бог Ашшур послал [меня] в земли [Наири и] земли на побережье [Верхнего] моря, я пронесся там со своей яростной войной и завоевал все [земли] Наири и земли на побережье Верхнего моря» ([mātāt] na-i- ri ù kur.kur a-a[ḫ] a.ab.ba e-le-ni-t[i] qa-ti ik-šu-[ud]). [55] Кроме того, правитель включает два моря в общий список эпитетов, заявляя в одном тексте, что он царь Ассирии и Кардуниаша, царь Шумера и Аккада, Сиппара и Вавилона, Дильмуна и Мелухха, «Верхнего и Нижнего морей» (a.ab.ba an.ta ù šu-pa-li-ti), царь гор и равнин, и еще несколько вариантов, описывающих его владычество над другими землями. [56]
В царских надписях правителей, следующих за Тукульти-Нинуртой, Верхнее море приобретает особое значение. Кроме того, в таких текстах Верхнее море связывается с западом, а также с рядом различных географических мест, например, с землями Наири, как показано в предыдущей надписи. Как только мы попадаем в сферу новоассирийских надписей, лексикон, используемый для обозначения морей, меняется еще больше. В этот период также, что очень важно, мы получаем наиболее подробные художественные изображения как морского, так и речного транспорта (см. рис. 1). Поскольку функция моря в ассирийских царских надписях уже была подробно и глубоко рассмотрена Кейко Ямада (2005), [57] я буду стремиться опираться, а не повторять ее работу по этой теме.
Хорсабаде. Музей Лувра; AO 19888. Полный размер: h. 2,16 м; l. 0,33 м. Фотография
автора.
Сразу бросается в глаза, что диапазон названий, применяемых к Верхнему морю, или «морю заходящего солнца», превосходит те, что применяются к Нижнему морю, или «морю заходящего солнца», как видно из следующего (сокращенного) резюме диапазона, представленного Ямадой в ее работе: [58]
tâmtu elītu/elēnītutâmtu elēnītu ša šalām šamšitâmtu elēnītu ša māt amurritâmtu ša šulum šamši ša māt amurritâmtu rabītutâmtu rabītu ša māt amurritâmtu ša māti amurritâmtu ša māt nairiВерхнее мореВерхнее море заходящего солнцаВерхнее море АмурруМоре заходящего солнца АмурруВеликое мореВеликое море АмурруМоре АмурруМоре Наири
В отличие от этих названий, Нижнее море или Море восходящего солнца (неизменно Персидский залив) [59] обычно представлено в меньшем количестве и менее разнообразно:
tâmtu šupālītu/šaplītutâmtu šupḹītu ša ṣīt šamšitâmtu ṣīt šamšitâmtu rabītu ša ṣīt šamšiНижнее мореНижнее море восходящего солнцаМоре восходящего солнцаВеликое море восходящего солнца
Эти названия также могут быть написаны с помощью шумерограмм, как a.ab.ba an.ta для Верхнего моря и a.ab.ba ki.ta для Нижнего. Однако последнее написание менее распространено, чем первое, и часто пишется слоговым образом, даже если Верхнее море написано логографически. Причина такого различия не совсем ясна, но, возможно, она связана с большей гибкостью, которую демонстрирует Верхнее море, а также с более широким спектром конкретных географических мест – или различных «морей», — которые могут быть прикреплены к этому термину. Логографическое письмо привлекает большее и непосредственное внимание к Верхнему морю, особенно в отличие от слогового письма Нижнего моря, если оно встречается в парном наборе.
Из этого обзора названий для Верхнего и Нижнего морей ясно видно, что Верхнее море имеет более широкий спектр мест, связанных с ним. Верхнее море упоминается в связи с изменением числа реальных мест, включая Средиземное море, озеро Урмия и озеро Ван, а также одну возможную ссылку на озеро Зерибор. [60] Упоминания о Нижнем море, с другой стороны, единообразно указывают на Персидский залив или Индийский океан, лежащий за ним. Это различие обусловлено двумя практическими реалиями: во-первых, география юга определяла Персидский залив как единственный доминирующий водоем, который можно обозначить как Нижнее море. Во-вторых, хотя цари могли говорить о покорении правителей земель, лежащих вдоль Нижнего моря, эти земли – такие как Дильмун, Маган и Мелухха – в основном сталкивались с ними экономическими, а не военными средствами. Среднеассирийские и новоассирийские правители часто направляли свои кампании на контроль территорий как на западе, так и на севере, [61] и в зависимости от конкретного направления могли сталкиваться с различными водоемами, которые служили конечным пунктом для этих конкретных военных действий.
Поскольку в этот период Верхнее и Нижнее море – уже устоявшийся троп, мы видим все большую гибкость в его проявлениях. Море приобретает свой собственный характер, оно используется не только как граница, но и как место экономических чудес. Когда Тиглат-Пилесер I (1114-1076 гг. до н.э.) описывает свой поход на запад, он сначала идет к горе и срывает с нее кедры; затем идет в западные земли Амурру и получает дань от Бибда, Сидона и острова Арвад; и наконец движется к морю, чтобы убить «nāḫiru, которого называют морским конем» (na-ḫi-ra ša anše. kur.ra ša a.ab.ba i-qab-bi-ú-⸢šu-ni⸣). [62] В другой надписи того же правителя описывается, как он получает дань от Арвада, Библа и Сидона, в которую входили «крокодил и большая самка обезьяны с морского побережья» ([nam-s]u-ḫa pa-gu-ta gal-[ti] ša a-aḫ a.ab.ba). [63] По мере того, как развивается независимый характер моря, оно становится связанным с далеким, а значит, фантастическим и воображаемым. Тиглат-Пилесер опирается на эти ассоциации с экзотикой, специально упоминая животных, которые также являются обозначениями чуждого. [64]
Кроме того, мы постоянно видим, что берег моря больше не является окончательной границей – правители уже способны выходить за его пределы. Практическая логистика растущего взаимодействия между новоассирийскими правителями и Кипром, конечно же, способствовала возникновению необходимости обращения к «землям за морем». [65] В кампаниях более поздних новоассирийских царей против Тира и Сидона также использовались такие термины как «середина моря» (murub4 tamtim); [66] Эсархаддон идет еще дальше, когда описывает свои действия при победе над царем Сидона Абди-Милкути: «Я сровнял с землей Сидон, его твердыню, расположенную посреди моря, подобно наводнению, разрушил его стены и жилища и бросил (их) в море» (uruṣi-du-un- nu uru tuk-la-a-ti-šú ša qé-reb tam-tim na-du-ú a-bu-biš as-pu-un bad3-šú u šu- bat-su as-suḫ-ma qé-reb tam-tim ad-di-ma). [67] Как будто, осуществляя контроль над морем, ассирийский правитель сам становился морем. Теперь он может использовать его для уничтожения Сидона, который в противном случае счел бы море своим союзником, основополагающим ресурсом и ключевым аспектом своей национальной и природной идентичности.
Новоассирийские цари продолжают выходить далеко за пределы моря и его берегов. Ашшурбанипал, последний великий царь новоассирийской империи, утверждает, что правит от Верхнего моря до Нижнего, а затем сразу же расширяет только что установленные границы этого утверждения, заявляя, что его власть фактически наложен на «город Тир, который находится посреди Великого моря, и Дильмун, который находится посреди Нижнего моря» (šá e-li uruṣur-ru šá qa-bal tam-tim e-lit u ni. tuk ki šá qa-bal tam-tim šap-lit). [68] И Верхнее, и Нижнее море стали более приземленными и, таким образом, начали терять свое прежнее положение маркеров последней границы. В этом смысле Ашшурбанипал лишь продолжает разработки, которыми хорошо владел его отец, Эсархаддон – правитель также описывает, как он навязывает свою власть и собирает дань с Каны, владыки Дильмуна. [69] Даже это утверждение имеет более ранние отголоски, сделанные собственным дедом Эсархаддона, Саргоном II. [70] Несмотря на постоянно растущее число этих упоминаний, море продолжает сохранять ощущение абстрактности и по-прежнему является ссылкой как на более концептуальную границу. Например, одно из обращений Эсархаддона к морю содержит почти причудливый указ: «Из середины моря враги мои говорили так: «Куда может пойти лиса, чтобы укрыться от солнца?»» (ul-tu qé-reb tam-tim lu2.kur2.meš-ia ki-a-am iq-bu-ni um-ma ka5.a la-pa-an dutu e-ki-a-am il-lak). [71] Это высказывание придает морю и власти Эсархаддона над ним и его врагами пословичный или фольклорный характер.
Другие термины также опираются на литературные тексты: вторя Гильгамешу, ассирийские правители также использовали фразу «Горькое море» или, буквально, «Горькая река» (id2 mar-ra-ti), чтобы обозначить, прежде всего, Персидский залив. Например, Тиглат-Пилесер III использует эту фразу для обозначения Бити-Якина. [72] Сеннахериб использует ее в нескольких контекстах: он упоминает города, расположенные на берегу «Горького моря», [73] и описывает Нагиту, город, связанный с Эламом, как лежащий на «другом берегу Горького моря». [74] Интересно, что Сеннахериб приходит в Нагиту в погоне за бежавшими оттуда халдеями и переплывает за ними море на «лодках земли Хеттов» (gišma2 meš kurḫa-at-ti). [75] Сеннахериб присваивает себе флот другой земли, чтобы переправиться через море, — этот прием он использует и в других надписях, используя моряков Тира и Сидона для управления лодками, построенными, опять же, народом хеттов, который он поселил в Ниневии. [76] Царь продолжает описывать, как он и его люди путешествуют вниз по Евфрату на этих лодках, добираясь до места, где он впадает в море. [77] Здесь, на «берегу Горького моря», он совершает жертвоприношение и возлияния богу Эа, тем самым вновь связывая термин с Персидским заливом. [78]
Заключение
Из этого краткого обзора упоминаний о море становится ясно, что море теснейшим образом связано с выражением власти, используется как конечная точка, иллюстрирующая масштабы Имперского или царского контроля.
Как мы уже видели, это употребление встречается уже в III тысячелетии до н.э., особенно в изложении саргоновых царей, и продолжается далеко за пределами новоассирийского и нововавилонского периодов, что отчетливо видно в надписях, относящихся к империи Ахеменидов. [79] Использование моря колеблется между обращением либо к более приземленной реальности, либо к концептуальной абстракции, и эти две функции вряд ли являются взаимоисключающими: одно упоминание моря – будь то верхнее или нижнее, великая вода или «горькая река» — приобретает и выражает различные оттенки смысла. Такая гибкость употребления отражает аналогичную гибкость ментальных представлений и воображения в отношении моря, а также границ мира в целом.
Текст, известный как «География Саргона», служит полезным руководством по феномену ментального картирования и хорошо подходит для того, чтобы послужить последним примером обращения к морю. Текст любопытен: он найден на двух табличках I тысячелетия, относящихся к новоассирийскому и поздневавилонскому периодам соответственно, и изображает географический маршрут по различным землям, ссылаясь на то, что все они принадлежат царству Саргона Великого. [80] Текст проходит через список названных мест, составляющих границы царского владения, переходя от одного места к другому и проводя пару противоположных границ с каждой строкой текста. В «Географии Саргона» есть свои сложности: хотя она и повторяет некоторые формулировки саргоновых царских надписей, она оторвана от них, и точно так же оторвана от старовавилонских аккадских текстов, в которых рассказывается о героических подвигах саргоновых царей. Датировка композиции также не лишена сложностей. [81] Я сосредоточусь на трех строках текста, встречающихся примерно на двух третях его сохранившейся длины. Набросав размеры ряда различных мест, текст представляет собой сводку всех пространств, которые Саргон, «царь вселенной, завоевывал трижды», [82] земли, которые попадают в следующие границы:
a-na-kù ki kap-ta-ra ki kur.kur bal.ri [a.a]b.ba an.tani.tuk ki má-gan-na ki kur.kur bal.ri a.ab.ba ki.taù kur.kur ultu dutu.⸢e3!⸣.[a] adi dutu.Šu2.aАнаку и Каптара, земли за Верхним морем, Дильмун и Маган, земли за Нижним морем, и земли от восходящего солнца до заходящего солнца… [83]
«География Саргона» представляет собой изменчивую конструкцию ментальной картины мира, и это обращение к морям является одновременно примером и воплощением этого взгляда. В каждой строке представлен пример на географическом материке (Анаку, в Анатолии; Маган в Омане) и остров, лежащий за его пределами (Каптара, или Крит; Дильмун, или Бахрейн). [84]
В «Географии Саргона», как и во всех рассмотренных ссылках, края земли и воображаемая география, лежащая в их основе, по своей природе нестабильны и подвержены изменениям: например, в царских надписях Саргона II одна и та же схема границ упоминает Ядану (Кипр) как остров, лежащий за пределами Верхнего моря. [85] Даже граница, которая может казаться столь же незыблемой, как море, может меняться, приобретая различные качества на протяжении долгой истории своего упоминания. В этом случае различные роли и интерпретации, связанные с морем в Месопотамии, — будь то препятствие или противник, реальное местоположение или воображаемая, абстрактная граница – являются фундаментальными инструментами, призванными помочь текстам, в которых они встречаются. В литературных текстах море может помочь более полно представить обстановку или создать впечатление необъятного пространства. В царских надписях, с другой стороны, хотя и проявляются те же функции, они могут быть как инструментами, так и оружием, призванным помочь не только текстам, но и царю.
Примечания
[1] См. George 2003; Al-Rawi and George 2014.
[2] Отмечу, что в данной работе я ограничиваюсь обсуждением моря, когда оно появляется как обращение или ссылка на реальный водоем (т.е. само море), будь то реализованный или абстрактный. Существует ряд других, более абстрактных референтов, которые потенциально могут быть связаны с морем, например, свидетельства о потопе или других водоемах, разумеется. По аналогичным причинам я также по большей части обойду стороной тексты, в которых море упоминается только как эпитет, например шумерское каноническое причитание «О разгневанное море» (a-ab-ba hu-luh-ha; Kutscher 1975).
[3] Delnero 2017; Horowitz 2011, 20–42.
[4] Каждый из этих треугольных регионов обозначен в тексте как nagû — географический термин, распространенный в неоассирийских царских надписях, который иногда переводят как «районы» (Horowitz 2011, 30). О более концептуальных аспектах географии, изображенной на вавилонской карте мира, см. Ataç 2013, 385-397.
[5] Тема моря в шумерской литературе также недавно была затронута в работе Verderame 2020, хотя и с другой целью и фокусом, чем в данной статье, и опубликованной уже после того, как эта статья завершила свой окончательный процесс представления, что ограничивает ее более подробное упоминание в настоящем документе.
[6] О терминах моря см. Horowitz 2011, 301–306.
[7] Транслитерацию см. в Vanstiphout 2003, 36-37; строка 146, хотя я отмечаю, что мой перевод в некоторых местах отличается от издания.
[8] О роли Кедрового леса в литературных текстах см. в предстоящем издании Konstantopoulos. Кедровый лес в «Гильгамеше» также рассматривается в Klein and Abraham 2000, а в Rich 2017 представлен обширный обзор роли кедра в восточном Средиземноморье.
[9] См. K. Yamada 2005. Мы видим дополнительную степень детализации или конкретизации Персидского залива и за его пределами в эпизодическом использовании термина «море Магана», таким образом выделяя воды вокруг Омана и южные части Персидского залива и подразумевая еще большую дистанцию, а также господство над определенным политическим образованием; см. его использование в письме Пузур-Нумушда к Ибби-Сину (Michalowski 2011, 439-462), где говорится о том, как Энлиль наградил Ибби-Сина контролем над всеми землями от «Хамази до Маганского моря». Аналогичное использование встречается и в другом письме, от Арадму к Шульги, где он описывает, что ему даны указания по всем вопросам, от «моря Дильмун до солоноватых вод у подножия Аморитского нагорья» (Michalowski 2011, 293-304).
[10] Песнь о Думузи и Инанне (ETCSL Dumuzi-Inanna D1); Sefati 1998, 302–305.
[11] Об этом говорится в Schaudig 2019, 100-107. Эта ориентация особенно заметна при сравнении общей планировки и последующей ориентации монументальных зданий в Месопотамии и Египте: в то время как последние, как правило, обращены на (астрономический) восток, месопотамские здания ориентируются на «четыре ветра» (Schaudig 2019, 103).
[12] Наибольшее несоответствие в прямом сопоставлении мест и направлений наблюдается в ассоциировании Нижнего моря (Персидского залива) с заходящим, а не восходящим солнцем, а также в группировке Верхнего моря (Средиземного) с югом. Краткое описание терминов, используемых для обозначения различных морей, упоминаемых в ассирийских царских надписях, см.K. Yamada 2005, 55.
[13] Встречается во фрагментарном гимне богу Нанне, озаглавленном «Нанна G» в номенклатуре ETCSL; издание см. Hall 1985, l, 12.
[14] Издание см. в Sjöberg and Bergmann 1969; сам храм также обсуждается в George 1993, 64.
[15] George 2003; Tablet X: 80.
[16] George 2003; Tablet X: 83–84.
[17] Эта способность Шамаша пересекать границы находит прямое отражение в другом тексте — аккадском гимне божеству. Известный в основном по табличкам из библиотеки Ашшурбанипала, этот текст содержит похвалу, в которой говорится следующее: «Ты (Шамаш) никогда не перестаешь пересекать широкие морские просторы, глубины которых не знают игиги» (Lambert 1960, 128-129). Такие действия подчеркивают как способности самого бога, так и непреодолимость границы, которую представляет собой море.
[18] Описания Этаны как небес, когда он поднимается к ним, так и земли, когда он наблюдает ее внизу, рассматриваются Horowitz 2011, 43–66.
[20] Lambert 2013, 50–51, за которым следует транслитерация; мой перевод немного отличается только в формулировке.
[21] Jacobsen 1976, 189; 1968; and Sonik 2009
[22] Töyräänvuori 2018; Day 1985.
[24] RINAP 5: Aššur-etel-ilani 2, 5. Можно также привести параллели с упоминаниями моря в неоассирийском аккадском литературном тексте «Эрра и Ишум», где в одном месте потенциал боевой ярости Эрры описывается как тот, что заставит горы дрожать, а моря бушевать.
[25] K. Yamada 2005; также 2002.
[26] Эти способы использования пересекаются с ролью моря как чисто топографического маркера, используемого для указания местоположения города или другого отмеченного места. Например, ранние упоминания о районе и городах Лагаша относятся к району Гуаба на юго-востоке. Написанное как gu 2 ab-ba, или «берег моря» на шумерском языке, название, несомненно, указывало на его роль как порта (RIME 1, 77). Гуаба, наряду с другими регионами, вновь появляется в составе Ĝirsu в период Ура III, который затем был разделен на два основных центра в пределах района Гуаба (Greco 2015, 33-34; Laursen and Steinkeller 2017, 71-78).
[27] Мы также видим упоминания о море в надписях Урукагины (ок. 24 в. до н. э.) из Лагаша. На трех глиняных конусах, представляющих одну из редакций его так называемых «Текстов реформ», говорится о том, как правитель расширил выход канала богини Нанше к морю (RIME 1: E1.9.9.1, ii 11-13), (kuĝ-bi ab ša 3-ga mu-na-ni-la 2), в то время как в том же тексте (vii 12-14) говорится о том, что балифы его суда имели юрисдикцию от «границы бога Нингирсу до моря» (ki-sur-ra dnin-ĝir 2-su-ka-ta a-ab-še 3).
[28] RIME 1: E1.14.20.1, i 46–ii 11. Транслитерация здесь в целом соответствует опубликованному изданию Д. Р. Фрейна; я объединил несколько строк вместе для удобства изложения. Об этом отрывке см. Maeda 2005, 5-6; Маэда также полагает, что это самое раннее использование фразы «от Нижнего моря до Верхнего», встречающееся в царских надписях. Этот текст встречается на многочисленных фрагментах каменных чаш из Ниппура; распространенность фрагментов, по-видимому, свидетельствует о его относительной популярности.
[29] О роли восточного горизонта, особенно в поздних текстовых источниках, см. Woods 2009.
[30] RIME 2: E2.1.1.1, 68–72. Отмечу, что этот текст известен только из более поздних источников, обнаруженных на двух старовавилонских табличках из Ниппура.
[31] RIME 2: E2.1.1.1, 42–58. Аккадский язык для этого раздела (который соответствует строкам 44-58) надписи читается следующим образом: é-nin-mar ki SAG.GIŠ.RA ù BAD3-sú ⸢I3.GUL.GUL ù⸣ KALAM.MA ki-sú ù LA.BUR.ŠIR.RI ki a-dì-ma ti-a-am-tim SAG.GIŠ.RA gišTUKUL-kí-sú in ti-a-am-tim I3.LUH.
[32] Краткий обзор этого тропа вплоть до неоассирийского периода см. S. Yamada 2000, 297–299.
[33] RIME 2: E2.1.1.11, 7–8. Аккадский язык для этих строк (8-10) выглядит следующим образом: I3.GUL.GUL a-dì-ma pu-ti ti-a-am-tim.
[34] RIME 2: E2.1.1.11, 9–13. Аккадский язык для этих строк (11-16) выглядит следующим образом: MA2 me-luḫ-ḫa MA2 má-gan ki MA2 tilmun ki in kà-rí-im ši a-kà-dè ki ir-ku-us.
[35] Обычно Мелухха ассоциируется с местом в долине Инда; Маган – с современным Оманом; а Дильмун/Тильмун – с островом Бахрейн в Персидском заливе, и, таким образом, это самое близкое из трех мест; см. Glassner 1996. Об общих контактах между Вавилонией и этими регионами см. Maekawa and Mori 2011; Laursen and Steinkeller 2017, 24-39.
[36] Фраза о том, как бог Энлиль отдал Римушу все земли, от Верхнего до Нижнего моря, открывает короткую надпись (RIME 2: E.2.1.2.9), известную по старовавилонским копиям.
[37] RIME 2: E2.1.2.4, 25–29. О транслитерации и обозначении некоторых староаккадских фонем в этой и других саргонских царских надписях см. в RIME 2, 4.
[39] RIME 2: E2.1.4.3, iv 19–32.
[40] RIME 2: E2.1.4.6, v 1’–21’. Среди городов, перечисленных в этом отрывке, есть и такие: Урук, Ур, Лагаш, Умма, Адаб, Шуруппак, Исин и Ниппур; завершается раздел последним упоминанием о тех, кто «с нижнего моря».
[41] RIME 2: E2.1.4.26, i 21–29.
[42] Как мы увидим в средне- и неоассирийских надписях, Верхнее море имеет более гибкую идентификацию и может быть отнесено к ряду водоемов, включая Средиземное море, озеро Ван и озеро Урмия; K. Yamada 2005, 55.
[43] RIME 3/2: E3/2.1.4.3, ii 14–20. Как отмечает Штейнкеллер (2007, 216), с Шимашками связано шестнадцать областей, среди которых Забшали — одна из самых заметных. Хотя первый правитель периода Ур III, Ур-Намму (2112-2095 гг. до н. э.), в своих надписях не упоминает напрямую Верхнее или Нижнее море, в них есть вспомогательная ссылка на то, что он отвоевал контроль над морской торговлей у морских капитанов, которые ранее контролировали ее; хотя это «море» не определено, это, безусловно, было Нижнее море/Персидский залив, учитывая южный центр правителей Ура III и ссылки в надписи на город Ур (RIME 3/2: E3/2.1.1.20).
[44] RIME 2: E2.1.4.29, 5–15. Аналогичное употребление использует Шар-кали-шарри в своих надписях (E2.1.5.5).
[45] RIME 3/1: Gudea E3/1.1.7.StB, vv. 23–27. В более ранней части Цилиндров Гудеа (Цилиндр A, Col. XV, 16-18) мы видим, что Нингирсу также приказывает принести Гудеа различные экзотические породы дерева для строительства храма божества, включая «древесину моря» (giš ab-ba-bi).
[46] В этой надписи, посвященной богу Энлилю, рассказывается о том, как Шу-Сину было даровано оружие а’анкара, рев которого охватывает «непокорную землю от Нижнего моря до Верхнего». (ki-bal-a dul 9-dul 9-la bal-a-ri a-ab-ba sig-ga-ta [a-a]b-ba igi-nim-ma-še 3); RIME 3/2: E3/2.1.4.3, i 33–36.
[47] О западном походе Иадун-Лима в Средиземноморье см. Malamat 1965, 367–370; 1998, 45–48.
[49] RIME 4: E4.6.8.2, 60–61. Положение Мари в Сирии, несомненно, облегчало ей доступ к Великому/Средиземному морю и связь с ним. Аналогичным образом мы видим, что Идрими, царь Алалаха позднего бронзового века, утверждает в своей надписи, что построил корабли, погрузил на них воинов, а затем подошел к земле Мукиш с моря (Lauinger 2017); о топониме Мукиш см. Lauinger 2015, 165–166.
[50] Тукриш был расположен на востоке и используется здесь как конечный маркер мест, найденных в этом направлении; см. Vallat 1985, 54.
[52] Pongratz-Leisten 2015, 152–157.
[53] И Шамши-Адад, и Иадун-Лим в той или иной форме упоминают «море», а не конкретное Верхнее или Нижнее море. Мы также увидим подобные упоминания, особенно в связи с тем, что могло бы быть Верхним морем, в надписях царей средне- и новоассирийского периодов. Однако, помимо этого, существует также устоявшаяся модель призыва к щедрости или изобилию, обеспечиваемому морем, опять же в общих и неконкретных выражениях. Из этого периода мы видим это в одной надписи Варад-Сина (1770-1758 гг. до н. э.), правителя Ларсы на юге. В его тексте говорится о том, как бог Ашимбаббар возвышает город Ур, даруя ему «изобилие гор и моря» (hur-sag a-ab-ba), RIME 4: E2.2.13.21, 35. Эта образность уже присутствует в шумерских текстах старовавилонского периода, как видно из расхожего отрывка в литературном тексте «Энки и Нинхурсаг», где Дильмун описывается как получивший богатства моря (Konstantopoulos 2017, 13-14).
[54] Обращение ассирийских царей к морю также обсуждалось в Lang and Rollinger 2010.
[55] RIMA I: A.0.78.26, 7–14. Тукульти-Нинурта использует Верхнее море подобным образом и в других надписях, в том числе в одной (RIMA I: A.0.7826), где он описывает, как после победы над землями Наири и теми, что находятся на берегах Верхнего моря, он стал правителем сорока царей этих коллективных земель. Он развивает эту тему в другой надписи (RIMA I: A.0.78.26, 7-16), снова покоряя сорок царей.
[56] RIMA I: A.0.78.24, 12–20.
[57] См. также диаграмму в K. Yamada 2002, 3 о различных названиях моря, использовавшихся ассирийскими царями.
[58] Полный перечень названий см. в K. Yamada 2005, 55. В целом я ограничил это резюме названиями, которые засвидетельствованы многократно и, таким образом, не являются единичными случаями.
[59] Одно из упоминаний в надписях Адад-нарари III относится к (RIMA 3: A.0.104.8, 10–11) его путешествиям к берегу великого моря на востоке (tam-tim GAL-ti šá na-paḫ dUTU-ša), которое и К. Ямада (2005, 38), и Сиддалл (2013, 72) идентифицируют как Каспийское море.
[60] Текст, найденный на бронзовых Балаватских воротах Шалманесера III, описывает его военное господство над землями, которые, по его словам, были ограничены чередой морей, простирающихся от «внутреннего моря земли Наири, внутреннего моря земли Замуа и великого западного моря земли хеттов» (RIMA 3: A.0.102.5, ii 2b-3). К. Ямада (2005, 55) полагает, что второе из этих трех морей относится к озеру Зерибор.
[61] Западные походы ассирийских правителей, а также их попытки контролировать территории, лежащие в этих направлениях, например, вдоль левантийского побережья или в Анатолии, хорошо изучены как в свете действий конкретных царей (S. Yamada 2000), так и конкретных мест, например, недавний обзор М. Фалеса (2017), посвященный Финикии в неоассирийский период. Обзор последних исследований, посвященных взаимодействию ассирийцев на левантийском побережье, см.Thareani 2016, 77–78.
[64] Как отмечает Атач (2013, 397-398), надписи Тиглата-Пилесера I не только являются одним из самых ранних текстовых примеров такого рода коллекционирования экзотики, но и представляют это явление очень подробно, даже по сравнению с более поздними источниками.
[65] Об этом тексте см. Malbran-Labat 2004 and Radner 2010.
[66] См., например, RINAP 3/1: Sennacherib 4, 32, упоминание Сидона; RINAP 3/1: Sennacherib 15, iv 33’, ссылается на город Нагите-ракки; RINAP 3/2: Sennacherib 45, 3’, ссылается на Кипр, а побежденный король, кроме того, описывается как бегущий «как рыба» (ki-ma nu-ú-ni). Эсархаддон повторяет этот образ, описывая свою победу над царем Сидона, которого он поймал, «как рыбу, из середины моря и отрубил ему голову». (RINAP 4: Esarhaddon 6, ii 18’). Эсархаддон упоминает ряд мест, расположенных посреди моря, таких как Тир (RINAP 4: Esarhaddon 60, 7’); Sidon (RINAP 4: Esarhaddon 60, 2’), а также приводит в пример покорность всех царей, находящихся посреди моря, от Кира и Ионии до Тарса (RINAP 4: Esarhaddon 60, 9b’).
[67] RINAP 4: Esarhaddon 1, ii 68–70; см. также Lang and Rollinger 2010, 238–241 о роли Сидона и его положении «посреди моря» в ассирийских царских надписях.
[68] RINAP 5: Ashurbanipal 114, 9. См. онлайн-издание на сайте http://oracc.org/rinap/Q003813 (24.06.2020).
[69] RINAP 4: Esarhaddon 60, 5’.
[70] Как говорилось в Lang and Rollinger 2010, 228–231.
[71] RINAP 4: Esarhaddon 1: vv. 24–25. Richardson (2017, 119, n. 149; 123) обсуждал, как в ассирийских царских надписях действия иноземных царей могут быть облечены в звериные образы или другие нечеловеческие термины, на что также ссылается эта строка.
[72] RINAP 1: Tiglath-Pileser III 47, 3; 51, 3; and 52, 3.
[73] RINAP 3/1: Sennacherib 1, 48–49. В этом примере перечислены следующие города: Бит-Забидия, Ларса, Эриду, Киссик, Немед-Лагуда, Дур-Якин и Кар-Набу, последний из которых особенно упоминается как лежащий на берегу Горького моря.
[74] RINAP 3/2: Sennacherib 44, 30. Сеннахериб объединяет Нагиту с рядом различных городов и описывает, как он завоевал их все и увел народ царя Элама вместе с их богами.
[75] RINAP 3/2: Sennacherib 44, 28.
[76] RINAP 3/2: Sennacherib 46, 56–61.
[77] В частности, аккадский термин «Горькое море» или «Горькая река» намеренно используется поздними ахеменидскими правителями: Дарий использует этот термин в аккадской надписи для описания границ своего правления, которое простирается между «этим берегом Горькой реки и дальним берегом Горькой реки»; см. Haubold 2012, 10.
[78] RINAP 3/2: Sennacherib 46, 78.
[79] Haubold 2012; Rung 2015, 509–513.
[80] А именно, текст сохранился на VAT 8006 и BM 64382+82955. Недавнее издание текста с комментариями см. Horowitz 2011, 67–95.
[81] Liverani 1999/2001, 57–58. Как отмечает М. Ливерани (1999/2001, 58), географические названия, перечисленные в «Географии Саргона», хронологически стратифицированы: с третьего по середину первого тысячелетия. Это привело к предположениям о более раннем тексте, который впоследствии был сильно отредактирован, или о более позднем тексте, который опирается на более ранние хронологии.
[82] География Саргона, строка 44; см. издание и перевод в Horowitz 2011, 73.
[83] География Саргона, строки 41-43; см. издание и перевод в Horowitz 2011, 72–73, с небольшими изменениями в переводе; см. также Grayson 1974/1977, 60 относительно издания текста.
[84] Как отмечает Ливерани (1999/2001, 65-67), представление о Верхнем и Нижнем море как о соединенных с удаленными островами смещается. Они переходят от этих границ, показанных в «Географии Саргона», к примерам, используемым в царских надписях Саргона II, в которых вместо этого упоминается Ядана (Кипр) как остров, лежащий в пределах Верхнего моря.
[85] См. обсуждение в ibid., 65–67, особенно карты, на которых изображены различные границы, определяемые тем, что он называет «внешними морями».
Сокращения:
RIME 1 Frayne, D. R. 2008. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Presargonic Period (2700–2350 BC). Toronto: University of Toronto.
RIME 2 Frayne, D. R. 1993. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Sargonic and Gutian Periods (2334–2113 BC). Toronto: University of Toronto.
RIME 3/1 Edzard, D. O. 1997. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Gudea and his Dynasty. Toronto: University of Toronto.
RIME 3/2 Frayne, D. R. 1997. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Ur III Period (2112–2004 BC). Toronto: University of Toronto.
RIME 4 Frayne, D. R. 1990. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Old Babylonian Period (2003–1595 BC). Toronto: University of Toronto.
RIMA 1 Grayson, A. K. 1987. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Assyrian Rulers of the Third and Second Millennia BC (to 1115 BC). Toronto: University of Toronto.
RIMA 2 Grayson, A. K. 1991. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Assyrian Rulers of the Early First Millennium BC (1114–859 BC). Toronto: University of Toronto.
RIMA 3 Grayson, A. K. 1996. Royal Inscriptions of Mesopotamia: Assyrian Rulers of the Early First Millennium BC II (858–745 BC). Toronto: University of Toronto.
RINAP 1 Tadmor, H. and Yamada, S. 2011. The Royal Inscriptions of Tiglath-Pileser III (744–727 BC) and Shalmaneser V (726–722 BC). Winona Lake: Eisenbrauns.
RINAP 3/1 Grayson, A. K and Novotny, J. 2012. The Royal Inscriptions of Sennacherib, King of Assyria (704–681 BC). pt. 1. Winona Lake: Eisenbrauns.
RINAP 3/2 Grayson, A. K. and Novotny, J. 2014. The Royal Inscriptions of Sennacherib, King of Assyria (704–681 BC). pt. 2. Winona Lake: Eisenbrauns.
RINAP 4 Leichty, E. 2011. The Royal Inscriptions of Esarhaddon, King of Assyria (680–669 BC). Winona Lake: Eisenbrauns.
RINAP 5 The Royal Inscriptions of Ashurbanipal, Aššur-etel-ilāni, and Sîn-šarra-iškun, online database: http://oracc.org/rinap/rinap5 (29.10.2019).