.
Скажи, бородатый хрен с горы,
зачем ты убил свою тайную дочь?
В кромешных сутках Евразии
не было часа подлей и ниже.
Помнишь вечер, когда ты трубил
в мёртвые кости её гнусавым
воздухом и тусклые черви
с крыльями вились над тобой?
Даже в их раскалённых глазах,
видевших смерть миров и похуже,
чем этот, ты сидел, как соринка,
ничтожная, но язвящая взгляд.
И старые боги, как пни, шевеля
корнями, сбегались на околоток
подышать новым дымом, пока
ты плясал эту трупную пляску.
Может, это была не дочь, а дичь,
а ты, охотник в дурацкой шкуре,
загонял её своим колпаком
в яму неискупимой смерти?
Может, это была не дочь, а двач,
и ты завайпал её своими
раденьями о мерзости внутри
мёртвого сердца твоей пустыни?
Века для убивца — это объятия
железной девы, и тысячелетья —
как ведро с цементом на ногах
у края невыразимой лужи.
Даже создавший её не сумел бы
отразиться на мутном её лице,
и в словаре его нет имени для
утонувших в бездонной плоскости.