MyOwnViewFest, Старое письмо
Для Джона, когда-то питавшего к Бейкер-стрит самые теплые чувства, возвращение сюда после нескольких лет семейной жизни с Мэри стало мучительным испытанием. Это было сродни старого, когда-то любимого пиджака, который оказался на удивление тесным в плечах и коротким в рукавах. Все было знакомо до боли — скрип ступенек, запах пыли, старых книг и химикатов, потертый ковер в гостиной, — но сам Джон внутри уже не был тем человеком, который когда-то здесь жил. Он отвык от вездесущего присутствия Шерлока, конечностей в холодильнике, появляющихся там каждую неделю, и вечного беспорядка, теперь усугубляемого Рози.
Первые дни были самыми странными. Джон чувствовал себя призраком, после смерти оказавшимся в своем старом и горячо любимом когда-то доме. Пальцы сами тянулись к ноутбуку, чтобы написать новый пост в блог, а потом он замирал, понимая, что не сможет вымолвить ни слова. Дело было не в отсутствии материала — Шерлок с первого же дня погрузил его в водоворот расследований с прежней одержимостью, — а в том, что слова «мой друг Шерлок Холмс» стали застревать в горле колючим комом. Джон мог сколько угодно продолжать делать вид, что не держит обиды, но это не отменяло едкой горечи от мысли, что самый близкий человек попросту бросил его. Друг. Это слово теперь обжигало. Потому что друзья не лгут. Друзья не заставляют хоронить пустой гроб и два года жить с мыслью, что их нет.
И сквозь всю эту мешанину из бесконечной обиды на Шерлока, тоски и непонятного, едва уловимого облегчения проступала одна простая правда: несмотря ни на что, здесь, в этих стенах, рядом с этим невыносимым человеком, он снова мог дышать полной грудью. Именно это и стало главной причиной, по которой он, не раздумывая, вернулся на Бейкер-стрит.
Он по привычке искал вилку не в том ящике, по утрам, торопясь отвести Рози в ясли, а самому сбежать на работу, натыкался на дверные косяки, отвыкнув за годы от тесной планировки. Ему было нелегко вновь приспособиться к сумасшедшему ритму Бейкер-Стрит, ранним подъемам и вечному шуму, доносящемуся с кухни, тяжело было втягивать в этот хаос Рози. Но в глубине души Джон знал, что это — самое правильное решение, наверное, за всю его жизнь. Он жаждал с головой окунуться в водоворот шерлоковых дел, вновь ощутить пьянящий прилив адреналина во время погони, когда к вечеру им могла грозить решетка. Ему хотелось носиться по ночному Лондону, чувствовать плечо Шерлока, доверить ему свою жизнь и получить такое же доверие в ответ. Но для начала предстояло заново освоиться в когда-то родной квартире и просто быть хорошим отцом.
Джон, прекрасно зная отношение Шерлока к чистоте, героически взял уборку на себя. В свободное от работы время он занимал Рози игрушками, а сам, не без помощи миссис Хадсон, принимался пылесосить ковры, намывать полы и оттирать все поверхности от пыли. Это был его способ убежать от мыслей. Лишний раз не думать о Мэри. Не переживать о будущем Рози. Не беспокоится о Шерлоке, который наверняка в эти моменты находился либо под дулом пистолета, либо с ножом у горла. Миссис Хадсон, воркуя, как голубка, пересказывала последние сплетни, жаловалась на бедро и не переставала шутить. И это, как ни странно, помогало.
Однажды утром, пока Шерлок на несколько часов пропал в объятиях нового дела, любезно предоставленного Грегом, а Рози с упоением разбирала старый набор для вскрытия замков (подарок «дядюшки Шерлока», вызвавший у Джона лёгкий приступ паники), Джон сам решил навести порядок в комнате приятеля. Он не заходил сюда с самого возвращения. Это было его личное табу. За время «смерти» Шерлока и их странного воссоединения после они отдалились друг от друга, и Джон не был уверен, что уровень их нынешних отношений позволяет влезать в это личное пространство. Но, черт побери, его сводило с ума от одной мысли, в каком состоянии может находиться спальня человека с патологической страстью к хламу. Именно поэтому он наконец решился.
Джон вошел в спальню Шерлока, аккуратно прикрыв за собой дверь, и замер, медленно проводя взглядом по комнате. На удивление, все оказалось куда лучше, чем он мог предполагать. По крайней мере, одежда не была разбросана по всей комнате в пылу творческого беспорядка, а стены не были обклеены стикерами с неровными заметками к очередному делу. Но до стерильной чистоты, разумеется, было далеко. Вздохнув, Джон приступил к делу.
Перебирая стопку старых медицинских журналов, которые Шерлок хранил лишь по великой лени, Джон наткнулся взглядом на потрепанный том «Практического руководства по идентификации ядовитых грибов». Книга казалась неестественно толстой и тяжелой. Джон не был тем, который любит копаться в чужом нижнем белье, но в тот миг им овладело острое, щекочущее нервы любопытство. Почти не думая, он потянулся, раскрыл книгу на оглавлении — и замер. Кто-то аккуратно, скальпелем или тонким лезвием, вырезал внутри страниц углубление. А в этом импровизированном тайнике лежал конверт.
Он был запечатан, на нём не было ни имени, ни адреса. Его не собирались отправлять, обрекли пылиться в старой книге, которую давно пора было выбросить на свалку. И это лишь разогревало интерес. Джон украдкой глянул на дверь, прислушался к возне Рози в гостиной, и дрожащими пальцами вскрыл конверт. Внутри лежал один-единственный, помятый листок.
Сердце Джона пропустило удар, когда он узнал почерк Шерлока. Тот самый, что он видел на бесчисленных записках и схемах преступлений. И Джон, прекрасно понимая, что не имеет права, все же позволил глазам скользнуть взглядом по бумаге, по неровным строкам, написанным в спешке.
Сначала он не понял. Потом — понял слишком хорошо. Это не были заметки для дела. Это было что-то личное. Признание. Неуклюжее, отчаянное, полное эмоций, которых он никогда за Шерлоком не замечал. Он писал о том, что слова, всегда бывшие его верными слугами, предали его, когда дело коснулось Джона. Писал о «необходимом отклонении химической реакции человеческого сердца», о «дедукции, бессильной перед иррациональностью чувств». Он писал, что любит его. Сначала — завуалированно, на языке формул и логических цепочек, а потом — просто, ясно и так пронзительно, что перехватило дыхание: «Я люблю тебя». Он писал, что любит так сильно, что это мешает ему дышать, думать, жить. И поэтому он выбрал самый трусливый и самый храбрый поступок — изложить это на бумаге.
Джон перечитывал каждую строчку, пока комната не поплыла вокруг. Записка была написана до. До крыши Бартса. До того звонка. До двух лет ада. Он понял это по той легкости и беззаботности, с которыми Шерлок описывал их отношения. По той легкости и беззаботности, которые они потеряли уже давно. Шерлок собирался отдать ему это. Шерлок любил его. И вместо того, чтобы сказать это, он спрыгнул с крыши.
Джон прислонился лбом к прохладной стене, сжимая в руке хрустящий листок. А что сейчас? Прошло столько времени. Всё изменилось. Он стал отцом и похоронил жену. Он стал человеком с тяжелым прошлым, багажом травм и маленьким ребенком на руках. И Шерлок стал свидетелем того, как круто перевернулась его жизнь. Были ли эти чувства давно забытой частичкой их прошлого, или они, как и это письмо, все еще тлели в его сердце? А что чувствовал сам Джон? Гнев? Жалость? Или что-то ещё, что-то тёплое и пугающее, что всегда было где-то там, глубоко внутри, но на что он никогда не позволял себе обращать внимания?
В этот момент в комнату ворвалась Рози, таща за собой игрушечного жирафа, большее ее самой в два раза. Ее голос доносился до Джона, будто из-под толщи воды.
— Папа, смотри! Он хромает! — воскликнула она по-детски неразборчиво, так, что понять смог бы только родитель. И, конечно, Шерлок.
— Что? Да, солнышко, я… я посмотрю позже, — он не мог сосредоточиться. Мир сузился до бумаги в его руках и до хаоса в его душе. Он пытался представить Шерлока, пишущего эти строки. Шерлока, который боялся. Шерлока, который любил. И этот образ не казался ему чужим, потому что это всегда и делал Шерлок — прятать самые важные чувства в потаенные тайники.
Именно в этот миг, когда Джон стоял, разбитый ощущением собственной беспомощности перед листом бумаги, а Рози кружила вокруг него, пытаясь понять его расстерянность, в дверном проёме появилась тень.
На пороге стоял Шерлок. Его длинное пальто было слегка влажным от лондонского дождя, а взгляд был прикован к листку в руке Джона. В его пронзительных глазах мелькнуло мгновение чистой, животной паники — то самое чувство, которое когда-то заставило его спрятать эти слова в книге, — а затем их взгляды пересеклись. В квартире повисла оглушительная тишина.