MyOwnViewFest, Потертые клавиши

Тёплые летние вечера владелец лондонского книжного магазинчика всегда любил больше всего. Они были пропитаны запахом старых переплётов, наполнены уютным, привычным беспорядком, что он годами создавал вместе с Кроули, и густым ароматом чая, в который всегда подмешивали немного коньяка. Для него эти часы стали синонимом покоя и полного умиротворения. Но сегодня всё было иначе. По-домашнему мягкая, комфортная тишина сменилась едва заметным ощущением волнения и предвкушения. Виной всему был изящный конверт с приглашением на годовщину Мэгги и Нины.

Азирафель, перечитывая его в десятый раз, испытывал знакомую приятную дрожь — он обожал подобные человеческие ритуалы. Его пальцы скользили по словам, выведенным изящным курсивом, в глазах танцевали отсветы от камина (которого физически не было, но который он всегда мысленно достраивал в углу для уюта). Он представлял себе этот праздник: улыбки, смех, тепло человеческого общения. И его ангельская сущность, жаждавшая делать добро и дарить радость, требовала соответствующего ответа. Он просто обязан был подготовить безупречный и запоминающийся подарок. Но не что-то материальное, нет — нечто большее. Эмоции. Яркие, искренние и незабываемые.

— У Нины и Мэгги годовщина, — Азирафель произнёс это с придыханием, поворачиваясь к Кроули. — Им нужен подарок. Что-то... возвышенное. Душевное.

Кроули, развалившись на винтажном диване, отнюдь не разделял подобного энтузиазма. Он издал нечто среднее между хрипом и усмешкой, но не сказал ничего против — спорить с Азирафелем, пребывающим в состоянии поэтического порыва, было бесполезно. Он медленно снял очки, протёр их краем своего безупречно тёмного пиджака и вновь скрыл взгляд за тёмными стёклами.

— Что, собрался дарить им хаос в банке? Или очередное чудо, из-за которого за нами будет гоняться половина рая?

— Не смейся, — мягко упрекнул его Азирафель, но в уголках его губ дрогнула улыбка. — Я думаю... лучший подарок — это живая музыка. Нечто уникальное, сиюминутное. Я сыграю для них.

Он произнёс это с такой непоколебимой уверенностью, словно объявлял о нерушимом законе мироздания. В его голосе не было и тени сомнения. Потому что Азирафель действительно умел играть. Когда-то. Он помнил себя восхитительным пианистом, способным удерживать на себе внимание слушателей, завораживать их своей музыкой и заставлять чужие сердца замирать в восхищении. И, конечно, он мог бы сыграть и сейчас.

Однако у каждой возвышенной идеи есть неприятная привычка упираться в приземлённые проблемы. Они материализовались на следующее утро, когда Азирафель, с энтузиазмом подобравший несколько нотных тетрадей с полки, оглядел свой магазин. Между стеллажей, заваленных фолиантами, в проходах, где на полу громоздились коробки с нераспакованными книгами, не было ни сантиметра для рояля. Да и самого рояля, собственно, тоже не было.

Энтузиазм начал медленно сдуваться. Азирафель попытался представить компактное фортепиано в углу, но мысленный образ выглядел жалко и неубедительно. К тому же его фантазии не могли сотворить музыки нигде, кроме его собственной головы. Ему требовался настоящий инструмент. С душой, с богатым, объёмным звучанием. Нечто... грандиозное. Или хотя бы что-то.

В течение последующих дней лёгкая грусть стала преследовать его на постоянной основе. Азирафель пытался скрыть её за чашкой чая, за разговорами о погоде, за перестановкой книг. Но Кроули, который за всё время стал ему так близок, не мог не заметить. Он видел, как взгляд Азирафеля затуманивался, когда по радио играла классическая музыка, как его пальцы бессознательно перебирали что-то на столе, будто старались отыскать несуществующие клавиши.

За неделю до торжества Азирафель спустился в магазин чуть раньше обычного. В помещении, как всегда, царил полумрак из-за плотных занавесок. Он привычно провёл рукой по корешкам любимых томов на пути к выключателю, уже мысленно составляя список альтернативных подарков — может, редкое издание? Или изысканный чайный набор? Но достойная идея упрямо не шла в голову, а навязчивая мысль о музыке не желала отпускать.

Кончики пальцев, тем временем, мягко коснулись выключателя.

Щелчок. Свет мягко залил зал.

И Азирафель замер. Сердце его пропустило удар, а потом забилось с безумной частотой.

В самом центре зала, на выцветшем персидском ковре, стояло Оно. Стеллаж с поэзией романтизма бесследно исчез. На его месте возвышалось фортепиано, явно видевшее лучшие дни, но оттого не менее величественное. Его корпус из тёмного дуба был покрыт паутиной мелких царапин и потёртостей, сквозь которые в некоторых местах проглядывала более светлая древесина. Лак на углах слегка потрескался, как высохшая земля. Одна из медных ножек была слегка искривлена, будто кто-то когда-то неосторожно передвинул его, не приподняв.

Азирафель не спросил вслух: «Откуда?». Он не побежал в панике проверять дверные замки. Медленная, тёплая волна накатила на него, смывая всю недельную грусть. Он расплылся в самой широкой, сияющей улыбке. Кроули. Конечно, это был Кроули. Только он мог сделать что-то настолько дерзкое, театральное и безмерно щедрое одновременно.

Он не задавался вопросами. Как демон умудрился внести сюда полуторатонный инструмент, не разбудив его? Украл ли он его из Королевского зала искусств? Сотворил из воздуха? Или, может, «уговорил» фортепиано самостоятельно переместиться сюда в обмен на обещание вечной жизни? Азирафель не хотел этого знать. Законность и логика отступали перед щемящей благодарностью, которую он испытывал по отношению к Кроули в эту секунду и, впрочем, всегда.

С замиранием сердца он откинул тяжёлую, немного скрипящую крышку, обнажив ряд клавиш. Слоновая кость пожелтела от времени, на некоторых виднелись едва заметные трещинки, а чёрное дерево потеряло былой глянец. Азирафель опустился на потёртый бархатный табурет, почувствовав, как инстинктивно выпрямляется. Память тела, дремавшая десятилетиями, просыпалась.

И вот, наконец, подушечки его пальцев мягко, но уверенно нажали на первые клавиши. Звук был тихим, немного дребезжащим, с легкой хрипотцой, но для Азирафеля он прозвучал лишь далеким эхом того, что творилось у него в голове.

Азирафель уже не видел потрепанные клавиши под пальцами. Он видел блестящий белый лак и отполированную до зеркального блеска слоновую кость в салоне какого-то венского аристократа. Его пальцы, сильные и уверенные, порхали в виртуозном легато, перетекая от ноты к ноте. Он исполнял сложнейшее арпеджио. Динамика менялась от оглушительного фортиссимо, заставлявшего вибрировать хрустальные подвески люстры, до нежнейшего пианиссимо, которое заставляло слушателей затаить дыхание.

Потом он увидел их: Нину и Мэгги, сидящих рядом в гостиной. Нина, обычно скептичная и собранная, вдруг размякла, ее глаза странно блестели, а Мэгги смотрела на неё с такой любовью, что сердце Азирафеля сжималось от восторга. Он никогда не был просто музыкантом. Он всегда был творцом. И в эту секунду тоже — творцом их счастья, волшебником, чья музыка становилась аккомпанементом к их любви.

В дверях возникла знакомая темная фигура, залитая утренним светом. Кроули прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как Азирафель, полностью погруженный в свой внутренний концерт, раскачивается в такт несуществующему мощному ритму. Уголок губ демона дрогнул в едва заметной, почти нежной усмешке, которая могла принадлежать только его ангелу.

А потом Азирафель открыл глаза, и иллюзия рухнула.

Вместо волшебного потока он наконец-то услышал реальность. Пальцы, которые в его фантазии бегали по клавишам с легкостью, на самом деле двигались неуверенно и цеплялись за соседние клавиши. Легато распадалось на отдельные, корявые звуки. А те самые блестящие арпеджио и сложные пассажи и вовсе свелись к простой, ученической гамме, сыгранной с ошибками и запинками.

Для посторонних, ничего не смыслящих в музыке — для Нины, для Мэгги, для любого среднестатистического человека — это, возможно, прозвучало бы мило, душевно, «по-домашнему». Но не для Азирафеля, который помнил, на что был способен.

Разочарование, горькое и острое, накатило волной, сдавив горло. «Даже ангелы могут разучиться, — с горечью подумал он, глядя на свои предательские пальцы. — Шесть тысяч лет, а запомнить, как играть, не могу. Какая глупость...». Он чувствовал себя древним и бесполезным, как это фортепиано — полным истории, но уже утратившим свой голос.

Он закончил играть на середине, резко оторвав руки от клавиш.

— Ну, ничего себе, — раздался голос Кроули. Он оттолкнулся от косяка и медленно, почти беззвучно приблизился к Азирафелю. — Вполне сносно. Почти не резало слух. Всего пара фальшивых нот, для антуража.

Азирафель не смотрел на него. Он пристально разглядывал свои руки, лежащие на коленях.

— Да, — отстраненно произнес он, уже без былого энтузиазма. — Инструмент... с характером.

— Я бы сказал, с бунтарским духом, — парировал Кроули, остановившись рядом. — Где-то из 1880-х. Слушал, наверное, как Брамс ворчал на критиков.

Азирафель лишь кивнул. Его восхищение подарком, его первоначальная радость сменились стыдом и горечью провала. Он больше не хотел ни смотреть, ни думать об инструменте, который всего несколько минут назад вызывал бурю положительных эмоций. На самом деле, он не был уверен в том, что вообще когда-нибудь захочет.

— Знаешь, для кого-то, кто последний раз серьезно играл, когда эту хрень только начали собирать... — Кроули сделал паузу, пытаясь поймать его взгляд, но ангел упорно смотрел в пол.

— Музыкальный подарок, — резко, перебивая его, сказал Азирафель, — был не такой уж и хорошей идеей. — Он отодвинулся от фортепиано, табурет издал жалобный скрип. — Я... растерял навыки. Мы должны искать новую идею для подарка.

Он поднялся и отошел к своему столу, больше не произнеся ни слова. Тишина затянулась. Затем Азирафель услышал мягкие шаги позади. Кроули подошел вплотную. Он не дотрагивался до него, но Азирафель и без прикосновений чувствовал его теплое присутствие где-то сзади, ощущал его на своей спине, словно физическое давление.

— Слушай, — голос Кроули утратил свою обычную язвительность и стал на удивление тихим. — Ты слишком строг к себе. Я слышал, как ты играл. И это было хорошо. Не идеально, чёрт возьми, но никто и не ждет от тебя совершенства, кроме тебя самого. А у нас... — он сделал паузу, и в ней висела вся их общая, невысказанная вечность, — у нас впереди целая вечность. Думаю, пара недель — и ты вернешь себе эту... превосходность. Легко. Как пирог съесть.

Азирафель медленно обернулся. В темных стеклах очков Кроули он увидел свое собственное растерянное отражение.

— Правда? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала детская уязвимость.

— Ни капли не сомневаюсь, — со стальной уверенностью бросил Кроули. И затем, словно по щелчку, переключился на другую тему. Он отошел к фортепиано и похлопал его по потертой крышке. — Ну, а пока... Надо же что-то дарить голубкам. Что-то, чего у них точно нет, да? Я мог бы раздобыть одну книжечку. «Гастрономические предпочтения лондонских голубей с 1800 года по наши дни». Или «Искусство создания идеальной пены на капучино, основанное на трактатах алхимиков». Бессмысленно и абсолютно бесполезно. Думаю, им понравится. Или... я знаю! Заказать для них звезду и назвать ее «Нина и Мэгги, очевидный выбор»? Технически, это возможно. Немного демонического вмешательства...

И, стоя рядом со старым, душевным фортепиано, они начали обсуждать идеи — одна нелепее другой. И горечь в сердце Азирафеля понемногу таяла, сменяясь знакомым, теплым чувством, которое возникало всегда, когда они были вместе. Подарок для Нины и Мэгги еще не был найден, но что-то гораздо более важное — уверенность, поддержка и ощущение, что он не один, — уже было подарено ему.