MyOwnViewFest, Неожиданная встреча
Когда-то они сообща смогли предотвратить Армагеддон, спасли миллиарды людских жизней. Но теперь Кроули не видел в этом никакого смысла. Момент, когда створки лифта на Небеса сомкнулись перед самым носом Азирафеля, стал для демона точкой невозврата. Он потерял единственного, ради кого стоило терпеть это бесконечное существование на скучной Земле. Он потерял свой смысл, свою полярную звезду.
Мир померк, выцвел, стал похож на старый чёрно-белый фильм — резким, безжалостным и лишённым полутонов. Таким же ослепляющим и пустым, как сцена под софитами, где нет ни зрителей, ни партнёра. Потому что Азирафель был для него всем: и блестящим собеседником, и тихим пристанищем, и самой сутью этой безумной, непредсказуемой вселенной. А без него всё превратилось в пыль.
И тогда разум Кроули, не в силах смириться с потерей, начал подкидывать ему жестокие утешения. Он начал видеть ангела повсюду.
Прошло чуть больше недели с того злополучного дня. Кроули брел по улицам, не видя и не слыша ничего вокруг. Его мир сузился до внутренней боли, острой и всепоглощающей, как незаживающая рана. Он не спал в последние дни. Он просто существовал, перемещаясь из своего холодного, пустого жилища в чуть менее пустой, но от того ещё более болезненный книжный магазин и обратно.
Ноги сами, по старой памяти, понесли его к кофейне Нины. Сюда они часто приходили с Азирафелем — выпить кофе, поспорить о высоком и низком, просто посидеть в уютном молчании.
И тут сердце Кроули, привыкшее за шесть тысяч лет биться в унисон с одним-единственным существом, вдруг екнуло. У стойки, спиной к нему, стояла до боли знакомая фигура в кремовом пальто. Тот самый затылок с вечно взъерошенными светлыми прядками. Та же, отточенная веками, осанка. Все мысли, все планы, с которыми он ворвался сюда, разом испарились, оставив после себя лишь оглушительный звон в ушах. На одном лишь адреналине, без единой мысли в голове, он подошел и напряженно замер рядом, сжимая пальцы в кулаки.
— Решил вернуться? Как мило, — прошипел Кроули сквозь стиснутые зубы, глядя в пространство перед собой, не решаясь встретиться с ним взглядом. Азирафель же не оборачивался, сосредоточенно изучая меню на стене. Тогда Кроули повысил голос, не обращая внимания на то, как несколько посетителей кофейни настороженно подняли на него глаза. — Свалить на Небеса с этим говнюком и просто явиться, как ни в чём не бывало? Думаешь, это так просто прощается?
В этот момент незнакомец обернулся. И Кроули, наконец подняв глаза, увидел не привычное ангельское недоумение, а раздражение и полную, абсолютную растерянность самого обычного человека, чьё утро было безнадёжно испорчено.
— Простите, мы знакомы? — прозвучало ледяным тоном, в котором не было ни капли узнавания.
Черты Азирафеля поплыли, стали чужими, заурядными, лишёнными того внутреннего света, что Кроули знал и любил тысячелетиями. Он резко отпрянул от незнакомца, пробормотал невнятное «Извините, я ошибся» и почти выбежал на улицу, оставив за спиной печальный, понимающий взгляд Нины и раздражённого клиента, который уже возвращался к своему остывающему капучино.
Спустя неделю после унизительного провала в кофейне Кроули снова пересилил себя и направился в книжный. Не потому, что надеялся на чудо — надежда уже сыграла с ним злую шутку, опозорив перед Ниной, — а потому, что боль от воспоминаний, живущих в этих стенах, была куда предсказуемее и почти приятнее, чем гнетущая тишина его собственной квартиры. В магазине он мог в какой-то мере расслабиться, отвлечься от невеселой реальности и отдаться во власть ностальгии.
Кроули медленно, почти нехотя, толкнул тяжелую дверь, и знакомый колокольчик, когда-то возвещавший о начале их встреч, отозвался в его сердце тупым, болезненным уколом. Он вошёл, и мир на секунду остановился.
В луче пыльного света, падавшего из-под абажура, перед столиком стояла Мюриэль. А рядом, склонившись над разложенной стопкой старых фолиантов, был... он. На этот раз — он. Знакомая до боли поза — лёгкий наклон вперёд, выражающий живой, неподдельный интерес. Те самые, ни на что не похожие, старомодные туфли. И это кремовое пальто, в котором он выглядел так, будто только что сошёл с витрины бутика XIX века.
На этот раз Кроули не просто увидел — он узнал. Его демоническая сущность, всё это время сжатая в тугой, болезненный комок отчаяния, резко распрямилась, вырвавшись наружу едким, обжигающим гневом. Это было чёртовым предательством. Предательством вдвойне.
— Мюриэль! — его голос прозвучал как гром среди ясного неба. Звук был настолько громким, что ангел вздрогнула и выпустила из рук книгу, та с глухим стуком шлёпнулась на пол. Она обернулась, и на её простодушном лице застыла смесь испуга и полного недоумения. Но Кроули не смотрел на неё. Его взгляд, сквозь затемнённые стёкла очков, был прикован к фигуре в кремовом, будто пытаясь прожечь в спине дыру.
— Ты что, не могла позвонить? — прошипел он, обращаясь к Мюриэль, хотя слова, острые и отравленные, были предназначены исключительно Азирафелю. — Чтобы, чёрт возьми, предупредить, что он здесь? Или тебе нравится держать меня за шута?
Азирафель наконец оторвался от фолиантов, и Кроули на миг увидел его профиль, освещённый мягким светом настольной лампы. Что-то было не так — крошечная, едва заметная деталь, — но ярость, пылавшая в демоне жарче адского пламени, ослепляла, не оставляя ни секунды на размышления.
— А ты! — рывком шагнув вперёд, Кроули оказался в сантиметрах от Азирафеля. От него пахло старыми книгами и дорогим чаем, но не тем, что всегда пил Азирафель. — Ты серьезно пришел сюда? Сначала к ней? Это что, новый изысканный способ меня унизить? Показать, что я теперь даже не в приоритете?
И тут Азирафель повернулся к нему полностью.
Это был незнакомый ему пожилой джентльмен с аккуратной седой бородкой, в очках с толстой оправой и с выражением полнейшей, абсолютной растерянности на лице. Неловкая, гробовая тишина повисла в воздухе. Мюриэль смотрела то на Кроули, то на покупателя, её губы дрожали, и она явно была готова расплакаться в ту же секунду. Пожилой джентльмен медленно открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег.
— Я... я просто интересовался изданием Диккенса, — тихо и растерянно произнёс он.
Слова прозвучали как приговор. Гнев, секунду назад всепоглощающий и такой реальный, исчез, оставив после себя лишь ледяной, унизительный пепел. Кроули почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он снова это сделал. Снова выставил себя безумцем. Снова облажался. Снова накричал на невинного человека, став заложником фантазии своего больного разума.
Кроули не смог ничего сказать. Не смог вымолвить и слова извинения. Он лишь бессильно, с безмерным отчаянием махнул рукой, развернулся на каблуках и быстрыми, сбивчивыми шагами прошёл вглубь магазина, в самый тёмный угол, где пахло пылью, старой бумагой и воспоминаниями, которые теперь казались не сладкими, а ядовитыми.
Краем уха он уловил тихий, сдавленный всхлип Мюриэль. Он обязательно извинится перед ней позже. Когда-нибудь. Когда этот мир перестанет разваливаться на части у него на глазах.
После сцены в книжном магазине Кроули не появлялся там несколько дней. Стыд жёг его изнутри, как святая вода. Он скитался по Лондону, пытаясь заглушить голос разума, который всё настойчивее подсовывал ему обманчивые видения. Он был демоном, падшим ангелом, существом, созданным из гордыни, и эти унизительные ошибки восприятия били точно в его самое уязвимое место.
Одним из вечеров он всё же потянулся к книжному, как алкоголик к бутылке — и это сравнение было недалёким от истины, ибо Кроули в тот момент был непростительно пьян. Он не зашёл внутрь, а замер напротив, в сырой тени подворотни, впиваясь взглядом в тёплый свет витрины, за которой когда-то парил над книгами его ангел.
И тогда он увидел его. Точно его. Кроули даже протёр глаза, прежде чем позволить себе поверить. Но видение не рассеялось.
Азирафель стоял, повёрнутый к нему почти спиной, у входа в магазин. Плечи его подрагивали от вечерней прохлады, а пальто казалось таким же мягким и безвременно элегантным, как и всегда. Он нерешительно оглядывался по сторонам, и это было так знакомо Кроули — эта его вечная неуверенность, его доброе, растерянное любопытство к миру, его лёгкая потерянность.
На этот раз Кроули не ощутил приступа ярости. Не было в нём ни злобы, ни обиды. Вместо этого его накрыла такая волна щемящей, всепоглощающей тоски, что он едва не задохнулся. Потому что, если это и впрямь был Азирафель, Кроули не мог на него злиться. Не после всех тех раз, когда он ошибался и изливал свой гнев на пустоту. Не после того, как осознал, насколько сильно он по нему скучал.
Не думая, не рассуждая лишний раз о возможных последствиях, Кроули вышел из тени и быстро пересек улицу. Его шаги были твёрдыми, решительными. Он подошёл почти вплотную, и в этот миг Азирафель обернулся. В глазах незнакомца Кроули увидел то самое, знакомое до слёз, бездонное добро. И он позволил себе поверить.
— Эй, — голос Кроули сорвался, в нём не осталось и следа привычной язвительности. Он смотрел прямо в эти, казалось бы, небесно-голубые глаза, блестящие в свете фонарей, с таким отчаянием, будто это был его последний шанс. — Слушай… Я… Я не в обиде. Ладно?
Кроули сделал шаг ближе, продолжая почти шёпотом, доверяя Азирафелю свои самые сокровенные мысли.
— Всё прощаю. Все эти тёрки с Небесами, с Метатроном… всё. Я просто… — он сглотнул ком, вставший в горле, — я безумно рад, что ты вернулся.
Азирафель удивлённо моргнул. И в этот миг иллюзия снова дала трещину.
— Простите, вы говорите со мной? — произнёс незнакомец на ломаном английском, с сильным скандинавским акцентом. На его лице не было ни понимания, ни прощения, лишь вежливое недоумение туриста, к которому пристали на улице. — Я, кажется, заблудился. Не подскажете, как пройти к площади Пикадилли?
Внутри Кроули что-то сломалось с тихим, едва слышимым хрустом. Он чувствовал себя последним идиотом, потому что он им и был. Он, когда-то глубоко уважаемый во всём аду демон, только что вывернул свою душу перед каким-то потерявшимся норвежцем. Он смотрел на это обычное, ничем не примечательное лицо, и его демоническая сущность, оскорблённая и униженная до самого основания, потребовала хоть какой-то, самой жалкой мести.
— Туда, — Кроули мотнул головой в сторону, противоположную от площади Пикадилли, в глубь лабиринта маленьких улочек Сохо. Его голос снова стал гладким и холодным, как лёд. — Идите прямо. Не ошибётесь.
Ему было плевать, сколько часов этот человек будет блуждать в поисках нужного пути. Не сказав больше ни слова, не глядя на растерянно бормочущего «спасибо» туриста, Кроули развернулся и резко толкнул дверь в книжный магазин. Он влетел внутрь, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла в витринах, оставив за спиной не только заблудившегося норвежца, но и последние, жалкие крохи своей надежды.
Мюриэль встретила его поджатыми губами и неуклюже скрещенными на груди руками. Её взгляд был полон упрёка.
Кроули прошёл мимо, не глядя, и бросил через плечо:
— Ну что, ангел? Не хочешь разбавить эту божественную благодать чем-нибудь покрепче? Думаю, тут найдётся что-нибудь подходящее...
За неделю, прошедшую в пьяном тумане, Кроули почти переселился в книжный, превратив его в подобие скорбной берлоги. Пустые бутылки из-под вина, которое Азирафель припасал для особых случаев, выстраивались у ножек его кресла — того самого, в котором теперь сидел Кроули, развалившись с демонстративной небрежностью. Он пил не для веселья, а для забвения, методично и безрадостно, трезвея лишь тогда, когда Мюриэль умоляюще шептала: «Мистер Кроули, вы пугаете покупателей».
Сама Мюриэль, поначалу напуганная его поведением, постепенно привыкла. Она приняла его присутствие как данность и даже пыталась иногда поделиться своим восторгом от какой-нибудь найденной книги. Сейчас она увлечённо расставляла фолианты по полкам, время от времени издавая весёлые, бессмысленные улюлюканья и бормоча что-то про «очаровательные викторианские энциклопедии». Эти звуки резали слух, но Кроули уже почти не слышал их. Он утонул в собственном оцепенении.
И тут раздался тот самый, впившийся в подкорку звон колокольчика, оповещающий о новых посетителях.
Кроули, не отрываясь от кроваво-тёмного вина в своём бокале, краем глаза заметил движение. В проёме возник силуэт. Кремовое пальто. Взъерошенные светлые волосы. Фигура замерла на пороге, отряхивая ладони о ткань — привычный, до слёз знакомый жест. Но на лице Кроули не дрогнул ни один мускул. Не было ни всплеска адреналина, ни укола боли, ни даже раздражения. Пустота. Его разум, исчерпав лимит на боль и надежду, теперь лишь холодно констатировал: «Очередная галлюцинация. Скучно».
Он с презрением отвернулся, поднял бокал, чтобы сделать ещё один глоток, решительно игнорируя призрак. Он больше не поведётся на эти уловки. Он смирился. Он был выше этого.
Но в тишине магазина, нарушаемой лишь его собственным питьём и беззаботным бормотанием Мюриэль, вдруг раздался её голос. Но это был не тот весёлый щебет, с которым она рассказывала об очередном интереснейшем детективе. Нет. Он был тонким, пронзительным, полным настоящего, неподдельного изумления.
Стеклянный бокал выскользнул из пальцев Кроули и разбился о деревянный пол с хрустальным звоном. Алые брызги вина, как капли крови, расцвели по старому персидскому ковру. Он медленно, с невероятным усилием поднял голову. Он боялся дышать. Боялся, что от одного его выдоха этот образ рассыплется в прах.
Мюриэль не могла видеть его галлюцинации.
Настоящим. Не мутным отражением его тоски, а живым, тёплым, лучистым взглядом, который он знал шесть тысяч лет. Азирафель стоял посреди магазина, слегка растрёпанный, его лицо озаряла неловкая, робкая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. Он смотрел прямо на Кроули.
Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Кроули поднялся. Его движения были скованными, будто он не вставал с этого кресла целые столетия. Он сделал шаг вперёд, его взгляд, сквозь затемнённые очки, был прикован к ангелу. Его голос, когда он наконец заговорил, был хриплым от недельного пьянства и сдавленным от бури внутри. В нём не было ни ярости, ни сарказма, только голое отчаяние.
— Если ты сейчас исчезнешь, — тихо, но чётко произнёс Кроули, — если это снова какая-нибудь игра моего воображения, какая-то новая, изощрённая пытка… я тебя никогда не прощу. Серьёзно. Никогда.
Азирафель сделал неуверенный шаг навстречу. Его улыбка дрогнула, стала чуть менее напряжённой, а в глазах вспыхнула та самая, знакомая лишь им двоим, смесь вины, нежности и бесконечного облегчения.
— Это не игра, — он проговорил это так же тихо, его голос прозвучал как бальзам на израненную душу. — Я... вернулся домой, дорогой.