Авиарежим
У гейта на Бангкок люди выстроились в очередь на посадку. Лица выключены. Иногда кто-то поднимает голову — ровно чтобы проверить, не освободилась ли розетка, — и снова опускает взгляд в экран.
На стойке начали проверять билеты.
В самолёте пахнет пластиком и старым ковролином, который чистят, но никогда не отмывают до конца. Паланик бы сказал, что в воздухе пахнет одноразовостью: наушники в пакетах, маски для сна, еда в маленьких контейнерах, дежурные улыбки стюардесс на пластиковых лицах.
Мне нравится запах в самолёте. Он обещает смещение реальности часов через двенадцать: пальмы вместо серого неба, песок под ногами вместо асфальта.
Я иду по проходу между рядами. Люди запихивают куртки и сумки в открытые полки, кто-то переобувается в тапочки. Достают подушки для шеи. Никогда не летал с такой. Мне заведомо кажется это дико неудобным. Другие достукивают последние сообщения перед полётом. Лететь далеко.
Мужчина с задравшейся майкой пытается втиснуть дутую куртку рядом с чемоданом на полку.
Ещё на стойке регистрации я сетовал, что придётся сидеть в проходе. Я знаю, что в «Аэробасе» обычно по два кресла слева и справа салона. Но хотя бы не по центру самолёта, где четыре места.
Как и все, я люблю место у окна — иллюзию контроля: смотришь на облака и делаешь вид, что выбираешь направление. У прохода — иллюзия свободы: можно встать и уйти, никого не задевая.
Я сел, пристегнулся, надел наушники, вытащил телефон. На чёрном экране: 22:22, 21 января. Самое время загадать желание, подумал я. Глупый ритуал, который помню ещё с университета. Загадывать желание, когда цифры на часах совпадают. Загадал, чтобы в этот полёт хотя бы получилось поспать.
Убрал телефон и уставился в чёрную пустоту иллюминатора. Вспомнил ещё одно старое поверье: перед дорогой нужно посидеть на минуту, чтобы путь был лёгким. Сидеть сейчас придется не минуту, а девять часов. Следом промелькнула мысль, что я последнее время всё куда-то лечу, так и не задерживаясь нигде по-настоящему.
Она появилась, когда я уже успел рассмотреть рекламку в кармане кресла: «Дьюти-фри», «страховка», «обмен миль», «как выжить при разгерметизации».
Девушка в клетчатом пиджаке остановилась рядом и что-то сказала — я не услышал из-за шумодава в наушниках. Только жестом указала на место.
— Вы у окна? — я отстегнулся и вышел в проход.
Она протиснулась, села, начала запихивать рюкзак под кресло, и на секунду задела меня плечом. Легко, случайно — но этого хватило, чтобы тело отозвалось коротким, ненужным «может быть».
— Простите, — сказала она и посмотрела на меня. Скромная улыбка, карие глаза, короткое каре, взгляд внимательный, не суетливый и милое анимешное лицо. На вид она чуть старше двадцати.
Посадка уже закончилась, но самолёт ещё стоит. И мне почему-то захотелось сказать ей что-то неуместно честное: «Я так устал от того, что всё исчезает». Вместо этого я выбрал привычное.
— В Малайзию с пересадкой в Бангкоке. А вы?
Она посмотрела в иллюминатор — там была подсветка терминала и наши отражения. Начался инструктаж о правилах поведения в чрезвычайной ситуации. Стюардесса показывает как застегивать ремень, жилет, дуть в свисток.
— У меня там контракт, — сказала моя соседка.
— Нет, — усмехнулась. — Я учитель английского.
— Необычно. Я слышал, что зовут учителей в Китай, — говорю я. — Меня, кстати, Лёша зовут.
— Да, туда тоже звали, — ответила она. — Меня Яна.
По громкой связи попросили перевести телефоны в авиарежим. Я подумал, что в этом есть странная романтика — быть запертым в небе без связи.
Через какое-то время в полёте, когда стюардессы ещё не спросили «курицу или рыбу», мы уже вовсю разговорились. Шум двигателей не мешал. На часах около полуночи. В иллюминаторах — ничего: ни звёзд, ни облаков. Просто чёрное окно в пустоту.
— Давай сыграем, — вдруг сказала Яна. Глаза у неё заблестели. — Есть игра классная: вопрос-ответ. Но вопросы не повторяются.
— То есть я отвечаю, а ты не спрашиваешь «а ты?», а задаёшь новый?
— Я начинаю. — Она повернулась ко мне чуть боком. — Кем ты хотел стать, когда вырастешь?
Яна кивнула, будто отметила что-то про себя.
— Твоё любимое время дня? — спрашиваю я.
— Утро. Особенно если не брать телефон.
— Вообще птицы, — она оживилась. — У меня в детстве, в деревне у бабушки, была курочка, потом попугаи. Мне нравится, какие они милашки-дурашки, и какая у них чуткость. Представляешь, попугайка переставала шуметь, когда я ложилась спать, даже если было светло. И однажды у меня болела голова, она кричала-кричала, а как я прилегла — замолчала. Я тогда впервые подумала, что меня кто-то чувствует.
Я улыбнулся, и улыбка вышла не социальной, а настоящей.
— Мир жесток, — улыбнулся я чтобы отогнать мрачность. — Уйти в горы и лес или лежать на пляже?
— Я умею делать журавликов, — вдруг сказала Яна.
Она взяла салфетку, медленно и сосредоточенно складывала её, выравнивая углы, пару раз ошиблась, начала заново. Потом протянула мне маленького, кривоватого журавля. Тогда я обратил внимание, что у неё красивые руки.
— Пусть будет, — сказала она. — На память.
— Спасибо, — ответил я и поставил журавлика перед собой. Она улыбнулась мне в ответ.
— Какой твой любимый цвет? — продолжала она игру в «вопрос-ответ».
— Ты скорее скромная или наоборот, тебя мало что смущает и можешь говорить на любую тему?
— Между, — она улыбнулась. — Мне нужно освоиться, понять человека. А потом — могу говорить о чём угодно.
— Какие у тебя главные ценности? — спросила она.
— Свобода. Честность. Искусство.
Она смотрит на меня, дольше чем до этого. Видимо, ответ получился излишне серьёзным.
— У меня семья, любовь тоже важны, здоровье, развитие, — сказала она ровно. — Но с семьёй… я уже не очень верю в эту концепцию. Хотя… мне это важно. И важен близкий человек рядом.
— Почему не веришь? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Люди ждут, что собеседник в трамвае, с которым нашлась общая тема для разговора, вдруг станет кем-то важным. Даже не поняв, а нам вообще по пути? — сказала она. — Не ответил сразу — следующий. Стало сложно — удалил. Стало страшно — исчез.
— Потому что сейчас важно выглядеть независимым, — сказал я. — Не показывать интерес. Всегда иметь запасной вариант.
— Все хотят быть важными. Но почти никто не готов показать, что другой — важен.
— У людей просто нет времени узнавать друг друга и тебя настоящего, — сказала она глядя в окно. — Все хотят всё и сразу. А потом «почему-то» теряют интерес.
Яна потянулась к карману кресла, достала одноразовые наушники. Разорвала пакет, вынула их и просто держала в руках, медленно перебирая пальцами тонкий красный провод. Пыталась его распутать.
— А ещё вопрос в том, — сказал я, — какой вообще ты «настоящий» то?
— Ну… для этого надо хотя бы попробовать сначала узнать себя, — тихо сказала она.
Принесли ужин. На часах около двух ночи. Есть не хотелось, но руки всё равно потянулись — как будто нужно передохнуть от последнего диалога. Мы молча ели, каждый думая о своём.
— У тебя есть период жизни, в котором ты любишь себя больше всего? — спросила она, когда подносы унесли. — Такая версия себя, к которой до сих пор теплые и трепетные чувства.
— Наверное, когда я много путешествовал. Или когда только приехал в Петербург.
Я хотел сказать, что тогда было много денег. Про чувство свободы. Про ощущение уверенности. Но понял, что это звучит излишне пошло.
— Тогда у меня было чувство, будто бы что-то начинается заново, — сказал я наконец.
Когда объявили, что самолёт приступает к снижению разговоры вокруг стали обрывочными, как будто всем одновременно напомнили, что дальше каждый сам за себя. Мы тоже замолкли.
Я понял, что начал бояться посадки. Посадка — станет проверкой: что останется от разговора, когда вы выйдете в открытый мир. Я стал собираться. Убрал журавлика в карман пиджака и посмотрел на часы: 8:48 утра. Поспать так и не удалось.
В Суварнабхуми вышли вместе. Шагали молча, в общем потоке. На пути к паспортному контролю Яна сказала:
Она сказала это спокойно, без паузы. Как факт.
Я хотел взять её за руку. Хотел сказать что-то из кино — простое и глупое, чтобы отменить реальность. Хотел доказать, что я не ещё один человек, который исчезнет через пару сообщений.
Мы остановились у указателя «Transfer».
— Тогда… — она замялась на долю секунды. — Тогда я буду рада.
Яна помахала мне рукой и ушла в толпу.
Проходя мимо урны, машинально бросила туда одноразовые наушники, которые крутила в самолёте.
Я ещё стоял, пока поток не вытолкнул меня дальше.
В окне взлётная полоса. Самолёты уходят один за другим. В полёте нас удерживало пространство. В реальном мире удерживать больше нечему.
Ответ пришёл не сразу. Я уже шёл к выходу из аэропорта, когда на экране появилось уведомление. Одно слово.
Я остановился.
И зачем-то подумал, что одноразовый мир не исправляется случайной встречей, а чинится гораздо скучнее. Тем, что ты всё равно пишешь. Даже когда уже знаешь, чем это всё закончится.