Тельман Зурабян и его "Торос Рослин"

В твой век, когда из картин изгонялась плоть, и взгляды, безжизненные, отрешенные, тянулись вверх, к богу, ты смог подняться над канонами и показать красоту сущего. В твоих Христах и богоматерях билось живое сердце. И что бы ни писал ты — рай, ад, радость или скорбь, во всем этом всегда была любовь к человеку, человеческому. Так хвала тебе, мастер, за эту любовь. И да будет благословен час, когда ты взял кисть и увиденное оком твоим воскресло на пергаменте!

Книга эта, на удивление существующая, абсолютна безвестна. Один тираж в двадцать тысяч копий был издан в Армении на русском языке в 1978, за год до ранней смерти автора.

Торос Рослин (ок. 1210–1270) — киликийский художник-миниатюрист, переписчик, работающий в крепости Ромкла в XIII веке. Почти ничего о нём, художнике, пускай и выдающемся, при жизни не писали. Всё, что о человеке этом известно, вычитывается из книг, над которыми он работал: из надписей и сопроводительных текстов, благодарностей и проч. Авторство Рослина подтверждено для семи книг 1256–1268 годов (они им подписаны), строятся предположения о принадлежности его руке, или рукам художников его цеха ещё нескольких рукописей. Почти никакой фактической информации о виднейшем из средневековых армянских художников не имеется. Тем интереснее будет разговор о целом романе, посвящённом этому творцу.

Мастерство киликийца растет. Если в некоторых своих первых работах он несколько бравурен, параден — звонкие узоры хоранов, пестрящие многоцветием павлины, яркие, отсвечивающие синевой часовни, — то уже в «Маштоце» и расписанном позже евангелии 1268 года его живопись обретает интимность, спокойствие. В изображениях киликийца поражает и чувство формы, рельефность предмета. В поисках своих он приближается к передаче светотеней, моделирует более светлыми тонами, порой светлыми бликами, стремится к трехмерности в передаче пространства... Рослин — художник вечных поисков.

Роман не вполне художественен, большая часть написанного — анализ миниатюр, рассказ о киликийском государстве и его правителях, быте средневековых художников, витязей и правителей, цитаты разных исследователей о жизни и творчестве той эпохи, прочие вставки, дающие важнейший контекст жизни Рослина, тем крохам информации, что о нём известны. В какой степени это важно?

Один пример. В иллюстрации с дарами волхвов из Евангелия 1260-ого года над группой пришедших начертано: “сегодня пришли монголы”. Мелочь, но как, оказывается, много может быть сокрыто в одной фразе, по воле художника проскользнувшей в Книгу книг. И чтобы понять это, Зурабян посвящает целую главу отношениям Киликии с самой страшной армией континента. Три слова, будто бы констатирующие факт, при должном рассмотрении начинают играть и надеждой на переход язычников под лоно церкви, и осознанием ужаса положения, в которое попала страна и художник; это и артефакт эпохи, ведь что-то в те дни актуальное проскользнуло в рукопись, этого не предусматривающую. Ужас, отчаяние, смирение — всё это Зурабян видит в заметке художника и постепенно, но убедительно доносит до нас.

Но ведь поместил он их, монголов, на картине рядом с восточными мудрецами, но ведь написал: «Сегодня пришли монголы». Как будто о событии радостном, долгожданном. Однако за этим видишь то, что хотел показать художник, понимаешь его замысел: они стоят рядом с Христом, Марией, волхвами, а лица их безучастны. В них не только не найти благости, ума и прозорливости соседствующих с ними святых и мудрецов, в них нет даже живого, первозданного темперамента стоящих напротив них простых крестьян-пастухов. И присутствие монголов рядом с волхвами и святыми кажется нелепым. Их любопытство близко к безразличию, их созерцание равнодушно. Там, где не убивают, им явно нечего делать. И это в то время, когда на пергаменте все остальное живет, дышит, движется. Да, появление этих персонажей здесь бессмысленно, но сам замысел Тороса полон глубокого смысла. Настоящий художник, Рослин, где бы ни поместил изображения этих воинов — рядом с волхвами или даже с самим Христом, не мог не показать в их облике пустоты и невежества, которые принесли они миру вместе с мечом и разрушениями.

Контекст для этой книги важен бесконечно, он второе действующее лицо, разбитое на миллион частей. Из-за этого порой сложно понять, фон ли существует ради раскрытия личности художника, рассуждений и догадок о нём, или же фигура мастера лишь предлог, годный для того, чтобы поговорить-таки, со вкусом и смаком о Киликии, этом утерянном бастионе Запада на Востоке? Внешние события до того важны, что первая глава романа, “Киликия” — целиком посвящена стране миниатюриста, её положению в мире. Как и многие другие главы, говорят ли они о ереси, войнах или власти.

Стиль автора избыточный в описании чувств и мыслей — всегда лишь предполагаемых, но более чем правдоподобных — порой утомляет. Этот недостаток, вероятно, был бы страшен, являйся “Торос Рослин” чисто художественным произведением, но постоянная смена ракурса, самого литературного жанра, нивелирует проблему. Обилие деталей бытового характера даёт яркую картину жизни людей XIII века, помогает смоделировать жизнь Рослина, поиски им творческой свободы в мире церковных канонов. Это же в какой-то степени негативно сказывается на художественной части романа, очень осторожных попытках автора представить диалоги между правителями, художниками и переписчиками, воинами, мастеровыми, простым людом и священниками. Выходит, что для становления текстом документальным роману не хватает формальных ссылок на источники (да и какие источники могут быть относительно главного героя?), а для восприятия текста как художественного, он слишком стилистически пёстрый, бросающийся от воспоминаний автора о работе над книгой к комментариям исследователей, от бытописания к эмоциям героев, от анализа творчества Рослина к историческим справкам о мамлюках, европейцах, церкви, ереси.

И всё-таки книга воспринимается цельно. Основываясь на очень немногих известных фактах, на огромной эрудиции и фактическом материале об эпохе, движимый одной лишь любовью к живописи и истории, Тельман Зурабян воссоздаёт в тексте то, что обычно имеет форму документального фильма с игровыми вставками. Подобный формат был бы максимально аутентичен, как кажется, привычен, ведь обычно именно так подобные темы и раскрываются.

Но автор писал книгу, и если задуматься, он выбрал единственный вариант в рамках литературы, годный для достижения поставленной цели. Какой? Рассказать о выдающемся, но почти никому неизвестном древнем творце так, чтобы это запомнилось. Читаем в авторском предисловии: "целью ... было показать художника в кругу страстей его современников, развернуть перед читателем картины нравов, обычаев, предрассудков эпохи". Фактического материала о главном герое предательски мало, и составление простой статьи или небольшого рассказа не даст ничего. Необходим анализ творчества. Вне контекста анализ творчества невозможен, но один лишь анализ вне чувств и переживаний не отзовётся в сердце, не заставит запомнить имя Тороса Рослина. Переживания же художника, стоящего на сломе традиции, но всё же ДО полного её слома в эпоху Ренессанса, вещь тонкая, нуждающаяся в понимании духовной жизни эпохи вообще. Решить проблему чисто художественными методами, не прибегая к фантастике, невозможно ввиду вынужденного тогда и излишнего придумывания фактов, если речь будет идти лишь о Рослине. Если же не домысливать слишком много, объём романа займут иные детали, что уже оттеняет художника, рушит саму задумку Зурабяна — показать человека, творца в сложное во всех смыслах время, его борьбу, поиск, его труд, возможные его чаяния, желания и страхи.

Чего добился Зурабян? Доказал уникальность творчества Рослина для своего времени, закрепив это в сердце читателя эмоциями — лучшим из клеев. Закрепил в памяти эту фигуру на очень и очень долго. Читатель, ничего не знающий о Киликии в середине XIII века, получил красочную, запоминающуюся (пускай и без изысков) картину происходящего тогда. И всё же художественной ценности работе по объективным причинам не достаёт — художественности как таковой слишком мало. Как научный текст “Торос Рослин” тоже не является выдающейся вещью, работа просто крепко сбита, не более. Но здесь есть один интересный момент. Никаких больших исследований на русском языке относительно жизни и творчества миниатюриста нет. Этот экспериментальный роман, не имеющий ссылок на источники, но частично научный в плане подхода и подачи — единственный крупный, обстоятельный текст о Рослине…

Чего не хватило книге для того, чтобы остаться на плаву, не потеряться в тоннах литературного хлама, к которому её никак не отнесёшь? Силы и убедительности? Популярности фигуре автора или героя? Рекламы, анализов и рецензий? Может, всего разом? Спустя почти пятьдесят лет с выхода тиража об этом сложно судить. Но с поставленной целью автор справился, что радует. Работая на грани жанров, он создал картину, где герой, о котором неизвестно почти ничего, вышел из небытия, обрёл плоть и кровь, мысли и чувства. Чувства, в которые веришь, которые разделяешь.

«Вопросы перспективы, — писала Дурново, — хотя отнюдь и разрешены им не были, но несомненно, что он подошел к ним, сделав первый сдвиг. Его прогрессивность шла в том направлении, которое впоследствии встало на прочную основу и широко развернулось в Италии как раннее Возрождение»

Увы, экспериментам, даже удачным, не имеющим за собой продолжения, обычно суждено оставаться безвестными: такова цена выхода из традиции. До порыва с традицией Рослин не дошёл, пускай канон им и был частично подорван, потому (возможно) он всё-таки остался с нами — как смелый новатор, как вершина киликийского искусства. Но за привычную нам литературную форму совершенно вышел Тельман Зурабян, и работа его, сама память о ней медленно, но верно растворяется…

Тельман Зурабян (1934-1979), автор романа и ещё трёх книг о изобразительном искусстве: "Краски разных времён", "Несмолкаемое эхо", "Волны счастья".

Филяй Амбарцумян, 2025