56. Вересковый Рай.
— Ну значит так, Meine Liebe (Моя Любовь), — сказал Плут, ведя за собой Сущность — Как и обещал, я расскажу тебе все то, что ты так хотела знать обо мне, но только один раз. Просто слушай и не перебивай – я больше всего на свете не хочу повторять этих слов.
— Gut, ich höre (Хорошо, я слушаю), — ответила Сущность.
Плут на ходу, покашливая, начал рассказывать краткую историю всей своей жизни, пока они шли по грязным улочками Суровска в единственно место, которое по его же собственному признанию «не было похоже на Суровск». Говорил он довольно тихо без своих придурканутых интонирований, даже как-то буднично, о таких ужасах и непотребствах своего детства, отрочества и юности, будто давно готовился к этому разговору. Даже привыкшая уже ко всем закидонам своей вечной, как сама Смерть Любви, Сущность, обычно громко озвучивающая все свои претензии аки хмельной гном заносчивому эльфу быстро притихла и, внимая магии слов Евгения, сама стала безжизненной, как растоптанный осенний кленовый лист перед холодной зимой.
Не было от Плута его привычного позерства, фраз на иностранных языках и многозначительных взглядов в пустоту неба – только бездушная информация: что, как, зачем и почему. И потухший обесточенный взгляд мертвеца вместо привычных искорок в глазах бессовестного театрала, продавшего душу Дьяволу за доски кулис. За половину пути бывший Пересмешник выдал как на духу своей пассии все свое тайное, не вдаваясь в свои излюбленные лирические отступления переполненные пафосностью и жеманностью, а вторую они вообще прошли молча. Плут явно все силился подобрать нужные слова к будущему совсем непростому разговору со своей сестрой, а Сущность только ближе к концу пути осознала, что боевая раскраска ее полностью пришла в негодность – слезы снова предательски катились по ее лицу уже второй раз за день, даже когда Евгений давно и, казалось бы, уже насовсем и навсегда замолчал:
— Ирония Судьбы, mein Raubspatz (мой Хищный Воробушек), — наконец-то нарушил свое гробовое молчание Пересмешник — Исповедовался пред тобой я, а плачешь страшным грешником после Исповеди уже ты.
— Плут… — хрипло прошелестела Готическая Табуретка — Gott, du bist so ein Idiot… (Боже, какой же ты идиот…) Просто конченный. Я порой забываю, за что же я так люблю такого неисправимого клоуна, как ты.
— Зато я никогда не забывал, за что вечно и бесконечно нам суждено быть вместе.
Евгений рассмеялся своим скрипучим смехом и запел:
«I would've never thought you could be crying
Angels never same since they stopped flying…»
(«Я никогда бы не подумал, что ты начнешь рыдать,
Когда увидишь Джеймса Дина в «Великане»,
Ангелы перестали быть прежними с тех самых пор, как больше не летают…»)
— Да ну тебя! — взревела аки раненая медведица Сущность и в прыжке сильно толкнула Плута в плечо — Полудурок!
— Я рад, моя Сущность, что твоя нелюбовь к «Вампирам из Хельсинки» сильнее всего на свете, — разошелся пуще прежнего Плут вместо того, чтобы заткнуться — Даже сильнее всего того, что я тебе умудрился понарассказывать. С Возвращением! Кстати, мы уже почти подобрались к пункту нашего назначения. Вы можете оставить ваши предложения и ваши вопросы до прибытия на конечную остановку…
— У меня только один вопрос, Плут, — недоверчиво хмыкнула Готическая Табуретка, всерьез взвешивая свое намерение непременно сломать плутовской нос в ближайшем будущем — Все, что ты мне только что наплел – это правда?
— Хотел бы я, чтобы это было неправдой, чтобы выбить из тебя «пожалейку», а не мое выбитое плечо, — гадливо прокряхтел Плут, вправляя свой вывих обратно оставшейся здоровой рукой — Если тебе так будет проще… Считай, что все, что я только что рассказал для твоего Высшего Ангельского Суда про свою жалкую и грешную персону было неправдой. Мне в таком случае точно было бы проще…
— И не мечтай, Ziege! (Козлище!) — разозлилась еще больше на Евгения его Боевая Полторашка, а ее Пересмешник чуть не порвал себе рот, разойдясь в улыбке до ушей только завидя, как же кипятится реактор ее ядерного сердца — Мне лучше знать, как относиться к твоим бредням, клоун! Eine Untersuchung wird den Schuldigen herausfinden! (Следствие покажет, кому нести за это ответственность!)
— Mein Weltrichter! Mein Gesetz! (Мой Мировой Судья! Мой Закон!) — продолжил веселиться Плут — В таком случае я не считаю нужным раскаиваться в содеянном и отказываюсь в зале этого суда отныне и впредь на свое законное право в чистосердечном признании…
Сущность наконец-то улыбнулась в ответ Евгению своей таинственной улыбкой Джаконды:
— Werden wir dann zusammen in die Hölle gehen? (Неужели мы отправимся в Ад вместе?) — неожиданно спросила она.
— Nur zusammen, nicht allein! (Только вместе, не по одиночке!) — воскликнул в ответ Плут и притих, остановившись — Мы на месте.
Перед взором Сущности предстала какая-то незнакомая самонаваленная свалка: ничего даже близко непохожего на Суровск она не увидела. Памятник человеческому свинству был монструозен, бескомпромиссен и величав, если так можно было сказать о высоченных крутых горах мусора, на которых бы побоялся взобраться и самый крутой альпинист не раз покоривший Эверест, а на Эльбрус, залетающий в одних подштанниках. И пусть летняя жара спала – чудовищный запах от разлагающегося венца творения коллективной человечности никуда не делся, напротив – он настоялся и приобрел амбре благородных вин тысячелетней настойки, так что запах древнейшего протухшего уксуса из древнегреческих амфор тут же пробил насморк Готической Табуретки:
— Ты сказал, что приведешь не в Суровск, Плут, — сказала Сущность прикуривая сразу две сигареты чтобы хоть как-то отбить тошнотворность запаха свалки — А это его уродливый и обосравшийся сиамский брат-близнец, растущий прямо у него из жопы...
— Говоришь будто бы про меня, — мечтательно ответил Евгений своей пассии — Тем не менее, вон за той горой, самой крутой и большой, смотри прямо за ней. Фунтик отлично спрятался – там, где не выживает тьма и не прилипает грязь.
— Да не вижу я ничего кроме помойки… — только хотела разозлиться Сущность, как руки Плута подняли ее высоко вверх — ТЫ ОХУЕЛ, ПЛУТ?!
— Видишь? Видишь? — смеялся Плут и стоически лицом сносил пинки от своей буйной подружки — Да прекрати пинаться уже!
— ДА НЕ ВИЖУ Я НИЧЕГО КРОМЕ БЛЯДСКОГО МУСОРА! — заверещала в ярости Сущность, как вдруг увидела то, о чем говорил ей ее Козлище — Himmelreich… (Царство Небесное…)
Сначала Готической Табуретке показалось, что она надышалась миазмов со свалки: за самой большой мусорной кучей простиралось поле цветов самых причудливых расцветок. Приглядевшись, она поняла, что это не просто цветы, а просто огромная россыпь кустов с цветами, устилавшаяся прямо за горизонт. Настолько дикую и диссонирующую картину Сущности никогда не доводилось видеть ни в Суровске, ни где-либо еще: в городе еле пробивалась трава через практически черную грязь, а на окраине лютовало буйство тирании борщевичных кустов, что своими мутировавшими в аномальный рост зонтами давно, казалось бы, перегнали кроны полудохлых тополей.
— Woher kommen die Blumen hier? (Откуда взялись эти цветы?) — охнула Боевая Полторашка и прекратила бить Плута ногами по голове.
— Это вереск, откуда он в Суровске – понятия не имею, — промычал Плут с разбитым носом, запрокидывая голову — Вот туда нам и надо.
Евгений осторожно опустил Сущность на землю чтобы она еще чего не выкинула – его череп, прошедший через суровский детский дом, мог выдержать многое, но сейчас ему явно требовалась ясность мысли не алкаша возле наливайки в 3 часа ночи, а в пол силы Хищный Воробушек колотить не умел:
— Почему ты думаешь, что Юля там? — спросила Сущность, отходя от эстетического шока — Тут и взрослый не проберется сквозь эти «суровские говнюшни», как, по-твоему, это может проделать ребенок? Тем более твоя девчушка, в которой жизнь еле теплится.
— Дети крайне настырны в своих желаниях, в отличие от взрослых, — ответил Плут, сморкаясь кровью — Так рождаются все настоящие мечты. Все, что я знаю о Фунтике, и с уверенностью могу сказать о ней – моя неожиданная сестрица всегда тянулась за светом как мотылек. Ее не волновало, если он электрический, если противомоскитный… У Фунтика просто не было другого выбора между страшной смертью полной боли и унижения – и жизнью в сказочном месте. Суровск – совсем не место для маленьких девчушек, это болото грязи утягивает на свое дно самых лучших и самых светлых в первую очередь, но лучших здесь отродясь не бывало… Так что мой ответ: не знаю, но будь Юленька в каком-нибудь другом месте – я бы ее обязательно нашел еще пару месяцев назад. А я искал, будь уверена.
— И все равно, даже если сестра твоя там: мы-то как пересечем этот Ла-Манш из тухлятины?! — вопросила Сущность начинающая закипать, как чайник от позерской воды плутовского ответа — Тут же ползти минимум час! Я не пойду по этому говну! У меня новые сапоги!
— Вот оно как? — рассмеялся Плут, глядя на раскрасневшуюся от гнева и отвращения к антисанитарии мордочку Готической Табуретки, проглядывающую даже через толстый слой «театральной побелки» — В таком случае предлагаю пари: мы перемахнем через помойку раньше, чем ты скажешь «БИ-ЭМ-ДАБЛ-Ю»!
— WAS?! SAG ES NOCHMAL!!! (ЧТО?! ПОВТОРИ!!!)
— Читай по губам: БИ-И, Э-ЭМ, ДАБЛ-Ю-Ю-У»!
— Du bist so nervig... (Да как ты заебал…) — закатила глаза Сущность в гневе аж до темени и скрестила руки на груди - Dies ist nicht «Bee Em Double-U» … (Нет никакого «БИ-ЭМ-ДАБЛ-Ю» …)
Готическая Табуретка даже не заметила, как руки Плута резко схватили ее как игрушку, а его ноги несут их по крутым мусорным горам и прыгают аки горное козлище: она была в кипучей ярости и злобе на бафометского выродка. Сердце в ее груди в злобности отбивало за 200 ударов, и ничего кроме стучавшего гула в ушах, Боевая Полторашка попросту не слышала:
— Es wird ausgesprochen wie: «Bie Em Vie» (Это произносится как «Би-Эм-Ви» — Медленно продолжила Сущность, как будто общается с недоразвитым, и почувствовала, что Плут с ней невообразимым способом сейчас взмывает в небо — Bayerische!
— Motoren! — На этом ее слове Евгений, набравший скорость снова куда-то взмыл в небо, как ворон, махнувший своим крылом.
— Werke! — И после того, как злая на всех Козлищ на свете маленькая гарпия рявкнула последнее слово, Плут с Готической Табуреткой рухнул на землю, но Сущность была настолько зла, что почувствовала лишь небольшую тряску — Ziege… (Козлище…)
— Мы на месте! — сказал Евгений своей пассии, опустив свою гномиху снова на землю, как раз в тот момент, когда та все же соизволила открыть глаза.
Перед взглядом Сущности снова предстала все та же свалка:
— Ты уже второй раз это говоришь, и второй раз я вижу ту же самую помойку… Я тебя убью сейчас…
— Ну тогда не стоит, наверное, держать свою будущую жертву за спиной, — сказал Плут, чванливо подкуриваясь и плохо сдерживая свою одышку после рывка, которого никто не видел — Я успел.
— Что успел?! Помолиться? — не поняла Сущность и обернулась.
Вместо вида привычных и опостылевших задворок Суровска, Готическая Табуретка увидела, что он стоит прям аккурат у верескового поля. Оно было еще прекраснее, чем виделось издалека и за мусорными кучами. Цветы были настолько красивыми и волшебными, что казались вторжением инопланетной жизни... Пришельцами из других миров. Близость с помойкой здесь не напоминала о себе даже своим зловонием, как в какой-нибудь сказке. Настолько спокойной и умиротворенной Сущность никогда себя не чувствовала и снова на мгновение потеряла свое самообладание вместе с даром речи:
— Ладно, ты пока постой здесь, mein Raubspatz (мой Хищный Воробушек), — нагло и торжественно объявил Плут своей подружке аки паршивец, пролезший на амвон в храме и теперь проповедующий перед такими же отверженными отбросами, пока никто не видит — Мне предстоит самый сложный разговор в моей жизни с глазу на глаз. При том именно здесь. Будь почтительной с этим местом. Не теряйся! Здесь можно остаться навсегда…
И после своих странных слов буквально растворился в кустах вереска.
— Да как… — охнула Сущность будучи абсолютно уверенной в том, что кусты высотой ну максимум в метр. Они бы даже ее не скрыли, не то, что вот это почти двухметровое козлище. Странное место… Еще страннее, чем про него подумала Готическая Табуретка впервые. Так что она для проверки со всей дури пнула странный вересковый куст, в котором скрылся Плут. Саданула с такой силой растение, что с него осыпались все цветы вместе с листвой, но нигде не было видать Пересмешника: на очередной фокус ее Козлища это совсем не походило.
Время ожидания мучительно затянулось. Плут отсутствовал слишком долго по мнению Суровской Гномихи, уже целую вечность, и довольно быстро Сущности наскучило просто стоять и ждать, пока Плут со своей сестрой обсудят все свои дела семейные: еще бы, пусть дичи с детским домом у Анжелы в загашнике шкафных скелетов и не было, но своих предков она сложно переваривала. Свою мать она считала слабоумной и не иначе как «Генриховной» или попросту «Греховной» не называла – та, как собачонка, все ждала своего мужа-извращенца, ставила свечки за его здравие, хотя тот ни разу не подарил ничего дочери кроме пачки липких видеокассет с порнографией на шестнадцатилетие со своей исторической родины. Отцу, поволжскому холую, Готическая Табуретка желала только найтись с проломленной головой прямо посреди Фридрихштрассе и разорванной сракой – «жопный угольщик» свалил в закат, как только нашел себе немку по переписке, что готова давать в зад по первому требованию – то есть практически любую. Мать Сущности была категорически набожной, поэтому не могла своему мужу предоставить свою прямую кишку для половых извращений, а Хельмут Келер был человеком извращенным, просто одержимым чисткой женских дымоходов, о чем пьяная денатуратом скотина, пока еще жила в Суровске, любила в красках рассказывать своей «Ангелочке» вместо сказок на ночь. Почему-то именно здесь эти давно забытые Анжелой воспоминания обострились, будто все эти события происходили вчера:
— Да ну вас в жопу… — прорычала Сущность, отправив своих производителей в любимое место своего папашки, и пошла прогуливаться по вересковому полю, то и дело распинывая кусты своими «демониями».
Куда бы она ни шла, а даже намека на Плута или на его сестрицу Юлю нигде не было. Он будто бросил ее на этом поле, по крайней мере всех походило на это – у Пересмешника были свои, очень сложные и злые приколы. Его вообще ливером не корми, а дай лишний раз довести своего Хищного Воробышка до белого каления. Сломанные кусты все повторялись, будто заколдованные, и тихо шелестели – Боевая Полторашка топталась на одном месте:
— Der Ort des Teufels… (Место Дьявола…) Блять… — плюнула в злобности Сущность, когда в очередной раз оказалась у «лысого» верескового кустика — Так не бывает!
Внезапно она услышала громкий шорох в кустах: на нее двигался какой-то большой зверь. Килограммов 300, не меньше. Вспомнив, на ЧЕМ ускакала из погорелого театра сестра Плута, Анжела по привычке молниеносно выхватила из лифчика кривой складной нож – в этот раз никакой тигр не сможет застать ее врасплох, а так просто сдохнуть в этом дьявольском месте она не собиралась:
— Komm raus, Katze! (Выходи, кошак!) — выкрикнула Боевая Полторашка, но из зарослей на нее неожиданно выпрыгнул серый кот. Сущность на инстинкте попыталась полоснуть мехового засранца по горлу, но лишь слегка задела его шерсть.
Кот, приземлившись после своего прыжка, ощерился и хищно зыркнул на Готическую Табуретку своими оранжевыми фарами, будто хотел сказать: «Че одурела, тварь?!»
— Du trampelst wie ein Elefant! (Да ты топчешься как слон!) — внезапно рассмеялась Сущность, при взгляде на свирепую, но все же домашнюю рожу кошастого увальня — Как ты будешь ловить мышей с такой рожей?! Ты и мертвого напугаешь своим грохотом! Ну вылитый мой Штарк, только кошак!
Кошак вопросительно посмотрел на нее, не понимая, чего ржет придурканутая дурочка в коже:
— Das ist mein Schäferhund… (Да это моя овчарка…) - сказала по кой-то черт коту мигом погрустневшая Боевая Полторашка и вспомнила про своего пса.
Кот продолжил смотреть на нее совсем ничего не понимая, но готовый, если что, еще раз вцепиться ей в горло, а Сущность, глядя на сверхсвирепую кошачью морду, все вспоминала про Штарка… Он был той еще свирепой зверюгой, лучшим другом на всю жизнь, но, к сожалению, собачья жизнь редко измеряется более чем двадцатью годами, а ему довелось уйти на тот свет далеко не в старости, в свои 8. Все боялись эту сумасшедшую и злую овчарку, когда в детстве «Ангела» (как называли Готическую Табуретку дома) или «Анжелу» (как называли все остальные) выгуливала свою адскую собаку на тонком поводке. Городские улицы мигом пустели, когда маленькая Сущность и здоровенная даже по меркам овчарки псина прогуливались по Суровску или катались с горки в зимнюю пору на санках. Силищи у пса было не занимать – он легко закатывал сани вместе с Сущностью на любую горку, иногда и вместе с Греховной, когда Готическая Табуретка была совсем Детским Стульчиком. По итогу своего пути в этом мире Штарк мучительно умирал от рака еще полным сил кобелем – а все из-за матери. Греховная совсем не собиралась ее лечить, а рассказывала своей дочери бредни, как «Бог заберет твою собачку на небо, Ангела, там ей будет лучше, чем здесь».
«У нас дед – Заслуженный Врач и не только РФ, а Слабоумная опять лепит мне тут сказки» — думала про свою мать Сущность в том возрасте, когда дети еще боготворят своих родителей, а не проклинают. Дедушка Генрих тогда только развел руками и на ломаном русском лишь цинично изрек в качестве утешения: «Хорош, собатчек, болшой и силны, но я не умет лечит животное, Ангела, он умерет болно, умерет бистро, как твой бабка, не плакат.» Так и произошло – рак прошелся ураганом по Штарку, и он сгорел за неделю прямо на руках еще не Сущности, но Анжелы, поклявшейся себе больше никогда не плакать на похоронах, когда лично отправляла главного четвероногого друга своей жизни в последний путь… Лично копала могилу, лично тащила тело – и лично хоронила. Похоронить здоровенного пса маленькой девочке перед своим первым сентября первого класса – это вам не крыску церемониально захоронить! И вот почему-то серый кот своей не по-кошачьему свирепой мордой почему-то напоминал Готической Табуретке как раз про Штарка:
— Heute ist der Tag der verdammten Erinnerungen… (Сегодня день проклятых воспоминаний…) – сказала Сущность куда-то в пустоту, еще раз пнула вересковый куст и села прямо на землю, обняв колени руками.
Это вересковое поле ей явно уже совсем перестало нравиться. Каким-то возмутительным способом, оно умудрялось заставлять Хищного Воробышка вспомнить все то, что она хотела забыть. Воспоминания накатывали, как снежный ком по склону горы: чем дольше Готическая Табуретка здесь находилась – тем больше все, то, что когда-то мучило Анжелу, стремилось вывернуть ее душу наизнанку.
Картины прошлого буквально перли на нее всем скопом страданий, галлюцинациями стремясь уничтожить или свести с ума. Сущности на мгновение даже почудилось, что она всего лишь маленькая девочка в большом и злом мире – чего с ней явно никогда не было. Анжела даже всерьез задумалась, что поле действительно проклято. Это место буквально жаждало, шелестя своими гадскими цветами, чтобы Готическая Табуретка страдала как можно дольше, и сводило ее с ума:
— ДА ОНА ЖЕ ЕБАНУТАЯ НАЦИСТКА!!! — кричал в ее голове голос старшеклассницы, будто она снова в первом классе на перемене нечаянно заговорила на немецком — ПОЛНЫЙ ХАЙЛЬ ГИТЛЕР!!!
— Повтори, — Сущность будто видела себя со стороны, что окружили старшеклассники.
— О, я-я, даст ист фантастиш! — толкали Анжелу обезумевшие самки школотронов и толкнули девочку прямо в полное пыли эмалированное ведро, где лежал веник и металлический ржавый совок — Фик ми ин ден арш!
— Da du ja unbedingt willst! (Раз уж тебе так приспичило!) — выкрикнула в слезах и злобе раскрасневшаяся маленькая Анжела, совсем не Сущность, и, выхватив совок, вогнала его металлическое древко своей обидчице туда, куда вечно хотел попасть в своих эротических мечтах ее идиот-папаша, оказавшись с женщиной наедине.
Таких воплей Готическая Табуретка не слышала больше никогда в своей жизни. Так не орали ее садо-мазо «клиенты», когда она сбежала из дома в свои шестнадцать… Так не орал и ее папаша с пробитым черепом и сломанными ребрами, когда приехал со своими обдроченными кассетами на ее шестнадцатилетие, хитро надеясь, что хоть дочь даст ему почистить дымоход перед отъездом, раз мать ее слишком озабочена попаданием в Рай – ебучий изврат и давно уже кастрат. Пусть теперь ему уже чистят «дымоход» и желательно двумя руками! И все же Филиппа, младшего брата Сущности, выродок умудрился как-то заделать с мамашей за свой столь короткий визит и попытку «примирения» – он родился ровно через 9 месяцев после «der 16. Geburtstag» …
Готическая табуретка тяжело дышала, привалившись: ей казалось, что вот-вот и она сейчас умрет, переживая заново и разом все отвратительное, все грустное… В общем, все плохое, что случалось в ее жизни. Ощущения казались намного реальнее, намного сильнее, чем было на самом деле, они резали по-живому, прижигали – и снова резали. И никак не собирались отпускать Сущность…
— Эй, Женя! Анжела здесь! Ее Барсюша нашел! — вдруг услышала она детский крик сестры Плута и совсем некошачий вой серого кошака, почувствовав, как нервно снует кошачий хвост по ее лодыжкам и икрам — Беги сюда! Ей плохо!
И мгновенно вся боль исчезла будто ее и не было никогда:
— Эй, не сиди на холодном, Голожопка! — сказал подбежавший Плут и поднял трясущуюся Сущность на руки — Мы тебя тут обыскались.
— Ты просто взял и пропал… — тихо ответила Сущность.
Юленька подошла к посыпавшему кусту вереска:
— Хороший кустик, не болей! — сказала она кусту и начала гладить его ветки. Растение практически мгновенно отреагировало и покрылось обратно листвой и цветами.
— Что это за дьявольское место… — только ахнула Готическая Табуретка и замотала головой, желая проснуться, и чтобы серый нахал перестал вить «восьмерки» по ее ногам.
— И вовсе оно не дьявольское! — обиделась Юленька — Это Вересковый Рай! Ну скажи ей, Женя!
— Ну да, — сказал Сущности Плут — Это место зовется Вересковым Раем. Так по крайней мере представил его мне один сумасшедший с нашей деревни еще очень давно. С Суходрищева. Как ты? Выглядишь будто встретилась с ордой призраков, Mein verängstigtes Löwenjunges (мой перепуганный львенок).
— Жить буду. — ответила Готическая Табуретка — Но хочу убраться отсюда и немедленно! Опусти меня!
— Я тоже, — шепнул на ухо Плут, и поставил Сущность на землю — Зря ты это сказала.
— Только плохим людям не место в Вересковом Раю! — закричала Юля — Только их это место мучает! Анжела… Ты что, плохая?
— Очень плохая, я это и не скрываю, — сухо ответила Готическая Табуретка сестрице Плута, пытаясь отцепиться от котища, что не давал ей и шагу ступить.
— А ты, Женя? — вдруг спросила своего брата Юля — Ты тоже плохой?
Сущность сразу же заметила, как Плут резко изменился в лице:
— А я намного хуже, — коротко, сквозь зубы процедил он и тихо добавил для Анжелы — Здесь нельзя говорить неправду, нельзя творить зло и нельзя обижать цветы. Таковы правила, не я их придумал…
— А кто? — перебила Сущность — Ну это какой-то бред же! И вообще…
Плут не успел и глазом моргнуть как оказался сам в одиночестве посреди Верескового Рая:
«Бля, началось…» — подумал он.
— Эй, мувык! А ты что здесь делаешь? — услышал Плут свой детский голосок и уже видел со стороны, как он впервые нашел это место.
— Сажаю семена вереска, — ответил мальчугану худощавый мужчина с изможденным худым лицом, седыми взъерошенными волосами и ярко бирюзовыми глазами.
— А зачем? — спросил маленький Плут.
— Чтобы было больше хороших людей и меньше плохих, — ответил мужик — Тебя хоть как звать?
— Веня, — ответил Плут и спросил — Мувык, а не ты ли этот сумасшедший, что приехал с войны?
— Можно и так сказать, но зови меня дядя Саша, — усмехнулся мужик — Так Веня или Женя?
— Я же сказал, мужик: Женя! — обиделся мальчуган и удивился, что смог выговорить свое имя.
— Я так и думал, что Женя, не Веня, — засмеялся дядя Саша — Все-таки приятно уметь выговаривать свое имя, не так ли?
— Ты правда дурак, как про тебя рассказывают? — спросил Плут у мужика.
— А кто рассказывает? — огорчился дядя Саша.
— Да все в деревне… Нет, только мой папа, — думал соврать, но неожиданно сказал правду Женя мужику, к удивлению для себя — Он всем и рассказывает.
— Твой папа – плохой человек, Женя, — ответил дядя Саша и развел руками по сторонам своего поля с кустами — Он никогда не сможет попасть сюда, в Вересковый Рай. Здесь нельзя говорить неправду, нельзя творить зло и нельзя обижать цветы. Таковы правила.
— Какие дурацкие правила! Кто их вообще придумал? — не поверил Женя мужику.
— Цветы… — сказал дядя Саша, и взрослый Плут очнулся снова рядом с перепуганной Сущностью и Юлей.
— Цветы… — повторил ответ сумасшедшего Евгений, помотав головой, и тело его перестало дрожать.
«Черт, не получилось остаться в сознании, никак не привыкну к этому, сука…» — подумал он — «Как вьетнамские флешбеки, только намного сильнее и реальнее…»
— Эх… А я думала, что вы оба хорошие… — сказала Юля и заметно погрустнела — Ничего не понимаю…
— Ну, не грусти, Фунтик, зато честно, — сделав над собой усилие, сипло попытался приободрить Плут свою сестру — И все же: мы же сюда как-то попали…
— Женя, прекрати уже меня так называть! — надулась Юленька — Я не поросенок! Меня зовут Юля! А еще можешь, как Витька, называть меня Жужелицей или Жужей, если тебе так не нравится мое имя...
— Да все мне нравится – это привычка из прошлого. Хорошо, постараюсь не называть только не дуйся ты так, как мышь на крупу, ну Юля, — рассмеялся Плут — В общем, мы пришли сюда за тобой. Совсем скоро осень – не стоит тебе жить на улице. Можешь пожить у нас, если хочешь.
— Правда? Женя, ты это серьезно? — удивилась Юля.
— Более чем, поэтому мы сюда и пришли.
— Юля, а как ты через эту свалку сюда пробираешься вообще? — вдруг задумчиво спросила Сущность девочку.
— Какую свалку? — захлопала глазками сестрица Плута в своей смешной шапке с ушками — Нет тут никакой свалки.
— Да здесь же горы мусора! — показала рукой Готическая Табуретка на горы мусора.
— Нет тут никакого мусора, — ответила Юля — Отсюда Суровск видно, прямо весь-весь!
— Ничего не понимаю… — пробурчала Сущность — Пойдемте уже отсюда, уже темнеет.
— А вы где живете? — спросила Юленька у готов.
— А прямо в Суровской Башне, на самом верху, — ответил Плут. — Оттуда тоже весь город видно. Ну так, что: пойдешь с нами?
— «Анжи», а Барсюшу можно с собой? — неожиданно спросила Юля именно Готическую Табуретку — Он хороший!
Сущность посмотрела на, казалось бы, вечную недовольную морду серого кота, что буквально сверлил ее своими оранжевыми фарами глаз:
— Да хоть бегемота! Лишь уйти бы отсюда! — вздохнула она.
Про Суровскую Башню знали все местные жители и обходили ее по возможности стороной – этот огромный 36-этажный дом-свечка возвышался над всеми суровскими хрущевками и бараками, как Выжигатель Мозгов. Здесь выдавали однокомнатные, малосемейные квартиры бывшим детдомовцам, если они прошли через все круги бюрократического Ада, при том не по одному кругу. Плуту далеко не впервой приходилось бродить по адским чертогам по жизни, поэтому он один из немногих выпускников суровского детдома, смог-таки получить социальное жилье, положенное всем воспитанникам по закону.
— Ура! Никогда там не бывала, но всегда видела ее, — радостно сказала Юленька и взяла за руку Евгения и Анжелу, сама поведя их с поля прямо в свалку — И отсюда же совсем недалеко!
— Закрой глаза, если не хочешь сойти с ума, «Анжи», — еще раз шепнул на ухо Плут Сущности, и та сразу же зажмурилась, не задавая вопросов, только лишь бы свалить из этого Рая в привычный уже и родной ей Суровский Ад.
— Мы с вами просто как настоящая семья! Мне так хорошо! — радостно восклицала Юля, держа за руки готов, а после недоуменно посмотрела на них — Анжела! Женя! Эй! Почему вы закрыли глаза? Мы же почти пришли к вашей Башне!
— Так уже вечер, Юля: мы совсем устали после работы, — ответил Плут, сделав вид, что сонный.
«Опять брешет, собака» — подумала после Юленьких криков про «настоящую семью» покрасневшая Сущность и тоже открыла глаза – и вправду, как по волшебству, они стояли прямо напротив Суровской Башни, что пыталась пронзить собой темное вечернее небо:
— Не знаю как вы, но я очень устала… — ответила она — И хочу домой.
— Женя, интересно, а как оттуда, с высоты, у вас выглядит Суровск? — спросила сестрица Плута, задрав голову вверх.
— Не увидишь – не узнаешь, — по-простецки сказал Юле Евгений, открывая единственную домощённую дверь Суровской Башни и пропуская женщин и кота вперед — Сама увидишь. Врать не стану, Жужа…