Холодная Луна
Ночной Суровск как всегда по весне благоухал мазутом и вытаявшими собачьими «подснежниками». По главной улице города, по Звездной, мирно прогуливался высокий мужчина в длинном кожаном плаще с поводком в руках. Только он выгуливал не собачку и даже не кошечку – он выгуливал свою подружку, что грустно плелась за мужчиной не четвереньках:
— Что-то ты сегодня ночью так грустна, моя Сущность, — гот посмотрел в глаза своей готической табуретки — Ты же так любишь быть псом войны...
— Не знаю, Mein Schatz (мой дорогой), — безинициативно ответила своему любовнику готическая табуретка, поправляя лямку трусиков поверх колготок — Я думала, что это поможет, Плут...
— Ярость Богов присущая только тебе меркнет в твоих глазах... — грустно отметил гот — А помнишь, ведь ты любила эти полнолунные ночи, хотела прямо здесь и сейчас уничтожить этот мир...
— Бля, уроды, ахахах! — проходящий ночи забулдыга сбил с мысли Плута своим неуместно-уместным замечанием.
Сущность на четвереньках рванулась на алкаша, как собака, и тут же переебала пьяни с сапога:
— Scheiße… (дерьмо) — без энтузиазма ответила дьяволица алкоботу, когда тот без сознания рухнул в кустах.
— Это точно, моя дорогая Сущность, — Плут проверил пульс у синяка — Во-первых, без команды «Fass» (взять), а во-вторых, как-то вяло. Будет жить.
— Да я просто хотела, чтобы эта мразь заткнулась, вот и все... — буркнула девушка и стала глядеть на небо — Ни одной мертвой звезды, ни одной кометы, чтобы ебнулась на Суровск и убила бы всех нахер…
— Blutdurst heilt dich immer (жажда крови всегда исцеляет) — задумчиво произнес Плут и услышал какую-то возню в паре сотне шагов — О, я слышу звуки идиотичного веселья.
— Да поди у какой-нибудь очередной суровской сволоты корпоратив или юбилей... Там же «Дубок».
— Я чувствую, что это то, что нам нужно... — улыбнулся Плут хищной улыбкой — Wir müssen das überprüfen! (Нам нужно это проверить!)
— Ладно-ладно, — Сущность явно хандрила — Только на четвереньках больше не пойду, все чулки порвала уже...
— Нет такой силы в этом мире, что была бы способна тебе что-то запретить, mein Raubspatz (мой хищный воробушек), — приобнял и помог подняться девушке Плут — Ну что же, моя дорогая Сущность, в путь, в путь! Gute Fahrt!(Счастливого Пути!)
И парочка выдвинулась к кафе «Дубок», что когда-то по проекту должен быть Домом Детского Творчества, но не сложилось. Здание было построено только на высоту первого этажа, а строительство довольно быстро было заброшено еще в приснопамятные 90-е. Детскому творчеству довольно быстро пришлось переместиться в подъезды и на улицы, а недострой начал мучительно ходить по рукам. Даже выдвигались идеи достроить ДДТ, как православный храм, но наркоманы и люмпены, облюбовавшие свой новый притон в центре Суровска своим кощунством быстро отбили заниматься подобным у Священных Бород, тем более за свои кровные. Ладно бы город помогал, а так... Нахер нужно, как говорится. В итоге, руками все тех же детей и их творчеством, одной предпринимательницей убогая заброшка все же была наконец-то превращена в кафе, которое одним только своим видом напоминало наспех смастыренный сарай «макдака», да еще и построенный на детских слезах детдомовцев. С улицы было слышно, как там кто-то орет благим матом и оскорбляет присутствующих.
— So viele Erinnerungen… So viel Schmerz… (Столько воспоминаний... Столько боли...) — прошептал Плут, глядя на здание кафе, а его подружка обратила внимание, что глаза ее любовника зажглись электричеством. — Как будто ничего не изменилось за все эти годы.
— О чем ты, meine Spottdrossel? (мой Пересмешник) — спросила обеспокоенная Сущность.
— Нас не пустят туда с двумя псинами. — ответил Плут и привязал Сущность к фонарному столбу. Он сбросил свой плащ и предстал перед ней в бордовой рубашке с черной жилеткой и кожаных штанах.
— Какими еще двумя псинами? Ты рехнулся? У тебя есть другая?!
Плут улыбнулся и указал на свой ошейник, а потом на небо:
— Не простудись, моя голожопка, я мигом! — гот нацепил на свою подружку свой здоровенный плащ, и готическая табуретка стала выглядеть как девочка в отцовском пальто.
Гот вытащил фляжку с бренди из кармана плаща и хлебнул оттуда большой глоток:
— Я скоро... Жди... Platz! (место!)
— Бля, не прикиды.. — только хотела рявкнуть Сущность, как ощутила на своих губах губы Плута. Нижняя губа его вибрировала мелким дрожанием, а глаза сверкали как у кота, разглядевшего мышь в ночной траве. Вкус бренди затуманил ее желание ебнуть сволочного театрала и любовь всей ее жизни.
— Держи. — выдал готической табуретке свою фляжку Плут и устремился ко входу в кафе через дорогу.
— Гандон! — Сущность бросила флягой в своего любовника и не попала. Может это действительно хандра, целилась же прямо в башку идиота... Такого с ней и правда никогда не было. Плут не обратил на жест злой воли своей подружки никакого внимания и уже подходил ко входной запертой двери.
— Ну-ка... Посмотрим... — пробормотал гот и голыми руками снял дверь с петель, будто знал ее особый секрет...
— Так, я не понял! — орал Гвидон Геннадьевич Лосько на подчиненных — Почему вы, хуесосы, перестали смеяться над моими гениальными шутками!? Че, не поняли? Не смешно? Это Россия, блять! Юмор, нахуй! Че вы такие тупые, а?! Все пойдете на расстрел, говноебы, за отсутствие чувства юмора!
— Гвидон Геннадьевич, отпустите меня... — зареванная Катя Аннечкина пыталась вырваться из цепких волосатых лап своего босса-хуесоса, что сновали по женскому молодому телу без разбора.
Корпоратив шел уже четвертый час. Гвоздем программы был, как не трудно догадаться, стендаун-комик Гвидоша. Обладая какой-то неземной отвратительностью, Гандоныч за первых два часа обматерил всех своих сотрудников с ног до головы, а сейчас просто повторялся избранными своими оскорблениями, которые он считал за свои лучшие шутки, поэтому смеялся почти четыре часа в одиночку. У работников не было ни сил, ни желания натужно поддерживать вымученным смехом каждое полученное оскорбление от Лосько:
— Аннечкина, шлюха, я тебе говорил: не перебивать меня, когда я веду свой лучший стендап в галактике! — орал Гандоныч на импровизированной сцене в микрофон караоке — На вот, выпей водяры, моромойка!
Девушка огляделась по сторонам и поняла, что никто ей помогать не собирается, даже Бобров. Парень упился до делирия и бился головой о стену кафе на каждый «шутку» от своего босса-хуесоса. Главный бухгалтер «Лось и Ко», Елена Борисовна, чуть менее датая, чем остальные сотрудники, ощупывала ягодицы и половой орган Боброва, обреченно вздыхая: в таком упитии даже член молодой крови не сможет подняться на ее вялый фасад после корпоратива. Поэтому бухгалтерша разминала мошонку парня, как свой антистресс, оставив всякую надежду на «продолжение банкета». Все остальные уныло смотрели в тарелки пустым взглядом алкоголиков после бутылки водки выжранной в одну калитку в одиночестве перед зеркалом:
— А ну, бля, очнуться! — заорал Гандоныч и кинул помидором в одного из сотрудников. Овощ принял удар томата о свою голову как должно и, ебнувшись в тарелку с недоеденным салатом, стал изображать, что он еще не совсем убитый. Получалось плохо.
— Зеленин, ну у тебя и рожа, ахаха! Будто неграм сосал! — хохотал Гвидон Геннадьвич, найдя новую тему для шуток — Сосал, да?
— Сосал, Гвидон Геннадьевич — Зеленин, как и все присутствующие ждал, когда все это многочасовое унижение закончится.
— Зеленин – хуесос, поаплодируйте ему!
В зале раздались жидкие аплодисменты сотрудников:
— Активнее! Активнее, гомосечки! — орал Лосько и начал кидаться в сотрудников яйцами, смеясь при этом как псих — Еще только половина выступления моего стендапа, уебища!
Аплодисменты стали громче, но ненамного. Гвидону Геннадьевичу стало ясно, что ничто не может уже спасти этот вечер, и нужно было срочно закругляться на самой крутой и мощной «фирменной шутке от босса-хуесоса»:
— Ах так! Ладно, глина ебучая, коронная шутка и разбегаемся! — взревел на весь банкетный зал Лосько и начал срывать одежду с Аннечкиной, пытаясь раздвинуть ей ноги. Девушка истошно заорала, пытаясь прикрыть наготу. — Посмотрим, Катька, бреешь ли ты свою пизду, ахаха!
— Сначала ты побрей свой пизду под носом, старая перхоть! — дерзко ответил кто-то Гвидону Геннадевичу низким гробовым голосом, и этот кто-то явно не был одним из сотрудников «Лось и Ко». От неожиданности критики своего «юмора», Гвидон Геннадьевич даже позабыл о своей коронной «шутке».
— Я клоунов не заказывал! — завизжал босс-хуесос ООО «Лось и Ко», завидев перемазанного в гриме гота.
— И поэтому решил сам срать и дрочить себе в рот? — Плут был явно не из фанбазы шуток клоуна Гвидоши — Юмораст.
— Да вот я вижу, что ты весь говном перемазанный тут стоишь, ахаха!
— Я хотя бы его не ем, в отличие от тебя, подзалупного глиста...
— Ща ты у меня будешь жонглировать хуями! — заверещал Лосько — Убить пидораса! Кто ебнет первым – двойная, нет ТРОЙНАЯ ПРЕМИЯ!!!
В зале началось движение, но какое-то сбойное и неровное. Плут усмехнулся:
— Скорее я умру от старости, чем они кого-то ебнут, твои замученные насмерть дрочеры, Гвидоша. Ты жалкий черт, Лосько, такими полон Ад...
— УБЬЮ, СУКА!!! — заорал красный от гнева Лосько и разбил бутылку с водкой. Побежав с розочкой на патлатого пидораса, он тут же в лоб получил прилетевшей пивным бокалом и присел на жопу, хлопая глазками.
— Ты только и можешь, что дрочить себе в рот, Kapitalistisches Schwein (капиталистическая свинья) — Плут поднялся на сцену и обратился к полуголой Аннечкиной — Беги, ты свободна. Schneller! (Скорее!)
— АННЕЧКИНА, НИКУДА Я ТЕБЯ НЕ ОТПУЩУ! — захрипел Лосько с окровавленной мордой, но тут же отправился спать, при помощи готического пинка по мозгам. Аннечкина завизжала.
— Беги, дура. — усмехнувшись, хлопнул по заднице Аннечкиной Плут — Скачи как ветер. Я пришел сюда ради искусства.
Аннечкина в одних трусах и туфлях побежала, сама не зная куда, а Плут тем временем начал копаться в аудиоаппаратуре.
— Урод! Сволочь! Ziege! (Козел!) — буйствовала Сущность, пытаясь отцепиться от фонарного столба, но все было безуспешно: медицинская сталь была не по силам готической гномихе. Она слышала какую-то возню и крики в кафе. Веселится, Плут, веселится без нее, от чего было и больно, и грустно. Но больше всего хотелось разорвать сраного клоуна. А кто ей обещал, что они встретят смерть вместе? Кто ей читал свои сраные безвкусные стихи, а!? Нет больших мук в Аду, чем слышать хуевую и банальную квадратную рифму, отсутствие размера и цветаевские всхлипы, при том от мужика! За что вот она сейчас терпит, как карлик, закидоны в край охуевшего переростка?!
Сущность начала закипать от гнева: по натуре своей она не была ни стоиком, ни ангелом, она была по жизни инфернальной фурией. Вдруг она услышала музыку, доносящуюся из кафе: какой-то ублюдок врубил самую ненавистную песню «Шуры», ее голожопка тут же узнала по первым блядским нотам. Прикованная, будто Одиссей к мачте или собачонка у входа в «Синее и Серое», готическая табуретка продолжала пытаться вырваться, но только лишь затем, чтобы убить того, кто врубил это дерьмо... И вдруг она услышала голос Плута, он будто издеваясь, начал горлопанить «Холодную Луну»:
По равнинам лунным я хожу-брожу,
Собираюсь здесь побыть я до утра.
— АХ ТЫ БЛЯДСКАЯ ПИЗДОПРОХУЕБИНА!!! — заверещала от омерзения Сущность. Но почему-то успокоилась. Это Плут специально, чтобы позлить ее – уж этого клоуна и психа готическая табуретка знала как облупленного.
Но когда настанет утро, я не знаю,
В кратерах луны часов не наблюдаю.
Но когда настанет утро, я не знаю,
В кратерах луны часов не наблюдаю я.
Из кафе доносились звуки ударов, звон битого стекла и сдавленные крики.
— Детка, сколько возьмешь за заглот по самые гланды? — спросил какой-то подошедший люмпен у Сущности — АЙБЛЯЯЯ!!!
— Der Kastrat… (Кастрат...) — недовольно пробурчала в ответ готическая Табуретка, отпустив раздавленные яйца ночного просителя клубнички.
Любитель продажной любви катался и выл посреди улицы, как побитая псина, а Сущность с каждой минутой ожидания ненавидела Плута все больше и больше. Ненависть вообще затмила ей разум, когда она увидела, что из кафе выскочила какая-то голая девка:
— АХ ТЫ СУКА! СТОЙ, БЛЯТЬ! — дернулась Сущность и чуть не сломала себе шею. От ярости и асфиксии готическая табуретка была готова убить любого, но прежде – клоуна из цирка Сатаны — ПЛУТ! ПЛУ-У-УТ!!! Я УБЬЮ ТЕБЯ НАХУЙ, СЛЫШИШЬ?! Я ВЫРЕЖУ ТВОЕ БЛЯДСКОЕ СЕРДЦЕ И ЗАСТАВЛЮ ЗАХЛЕБНУТСЯ В КРОВИ!!!
Кровавое возмездие не ждало, оно себя требовало: и использовав всю свою силу, готическая гномиха вложилась в дерзкий побег...
— ПОЧЕМУ ХОЛОДНАЯ ЛУНАЙ МНЕ НЕ ДАРИТ УТРО??? — повторял Плут, танцуя на столе и раздавая присутствующим черепно-мозговые травмы различной степени тяжести своими ботами с кованными носками. Вот так и ощущается очередной собственный День Рождения. Безумно. Безумно смешно. Но прежде всего безумно. — ОДИНОКО, ВИДНО, ЕЙ ОДНОЙ В ТИШИНЕ БЕЗЛЮДНОЙ!!!
Прыгнув кому-то на голову, Плут приблизился к Боброву и Елене Борисовне:
— ПО РАВНИНАМ ЛУННЫМ Я ХОЖУ-БРОЖУ, МОЖЕТ ПОТЕРЯЮ, МОЖЕТ БЫТЬ НАЙДУ!!! — орал блядским голосом гот, глядя в перепуганные глаза главного бухгалтера «Лось и Ко»: та даже перестала копаться в трусах парня. — САМ НЕ ЗНАЮ Я КОГО ПОКА, МОЖЕТ БЫТЬ ЕГО, А МОЖЕТ БЫТЬ ТЕБЯ!!!
В порыве творческого экстаза гот швырнул молодящуюся бабку прямо через барную стойку, перебив ее телом все оставшиеся бутылки так, что вылетела вставная челюсть Елены Борисовны из рта прямо под ноги Плута. Грохот прилета второй женщины-космонавта был громче обычного: Плуту даже почудилось, будто кто-то вырвал дерево и сейчас несется с бревном прямо в кафе, и он безусловно знал, кто это будет. Времени оставалось совсем мало, так что Боброва певец швырнул в стеклянную перегородку: ну а что, пусть тоже полетает космонавт. Напоровшись на стекло брюхом, несчастный раб Лосько изображал давленного жука, перебирая конечностями и пытаясь бессмысленно не умереть.
— ИДЕМ НА ФИНАЛ! — воскликнул Плут — Сейчас вы все увидите мой триумф. ХОЛОДНАЯ ЛУНАЙ, ХОЛОДНАЯ!!! ХОЛОДНАЯ ЛУНАЙ, ХОЛОДНАЯ!!!
Неожиданно раздался грохот металла о кирпичи, будто в здание врезалась чугунная баба.
— УГАНДОШУ НАХУУЙ!!! — ревела раненой медведицей Сущность, вся в мыле несясь прыжками вместе с железным фонарным столбом в кафе через дорогу. Капилляры в глазах готической табуретки лопнули от напряжения. Ее зыркалы в ночном свете вообще казались огненно-красными, а ноздри раздувались, как у быка на скачках. Развив невероятную скорость для своего вида, гномиха врезалась в кафе, как поезд в грузовик. Фонарь жалобно застрял в кирпичах убогой постройки, не в силах быть втиснутым в дверной проем. Ураганом ненависти Сущность сметала все на своем пути в «Дубке», а ебучая песня Шуры фонограммой все продолжала играть. В три прыжка настигнув колонки и прочую белиберду, четвертым готическая табуретка в пыль расхерачила всю аудиоаппаратуру. Музыка резко смолка. Обернувшись, она увидела посреди тел Плута с куском стекла у горла:
— Видели ночь, видели ночь... Ей не помочь, ей не помочь... — бормотал он.
Схватив свою цепь-поводок готка сильно хлестанула Плуту по рукам, стекло тут же выпало и разбилось:
— О, привет, mein Raubspatz… — не обратив внимание на то, что по разорванным рукам начала течь кровь, сказал гот.
— Я ТЕБЯ ПРИДУШУ, СУКА! — бросилась на любовника разъяренная самка Сатаны.
— Töte mich, aber schnell… (Убей меня, только быстро) — хрипел гот, придушенный цепью.
— Не сомневайся! — закричала Сущность, но уже как-то беззлобно. Любовь исцеляет любую боль, даже от Шуры.
— Госпожа Анжела... — услышала готка, как кто-то копошится среди тел — Я кушаю свою «спермачку»...
Это был Лосько. Готы недоуменно переглянулись:
— Не до тебя сейчас, Гандоша! — рявкнула Сущность и раздавила в труху пожилые яйца Гвидона Геннадьевича — В стойло!
Гандоныч аж взвыл от сладострастия:
— ЮХУХУХУЙ! — обильно оросили всех присутствующих последним залпом раздавленные яйца, а их владелец отправился в Лимб. Готическая табуретка от неожиданности произошедшего аж выпустила цепь из рук.
— Госпожа... Анжела? — удивленно прохрипел Плут.
— Да так... Клиент с прошлой работы — пожала плечами Сущность — Как же я хочу здесь все сжечь. И вместе с тобой, Плут!
— Mein wütender Engel… (Мой злой ангел...) — ответил Плут, не совсем отойдя от асфиксии — Я только за. Здесь стены сделаны из пластика старых гармоней, достаточно только чиркнуть спичкой и... Нитроцеллюлоза крайне горюча, она... Горит ярким красным пламенем, прямо как сейчас твои глаза, Mein Tod… (Моя смерть...)
— Откуда ты все это знаешь, Плут? — удивилась Сущность и отпустила самоубийцу-неудачника.
— Скажем так, — Плут погрустнел — Мне известно об этом из моих старых и недобрых времен. Из моего темного прошлого, и как я сегодня узнал: оно есть не только у меня. Можешь поздравить меня перед тем, как убьешь? Сегодня я стал на год ближе к смерти. Все, я готов.
Пелена ярости полностью сошла с разума готической табуретки. Она более внимательно осмотрела помещение «Дубка»: и ведь реально полный, а главное пожароопасный пиздец. Еще и построенный какими-то криворукими недоумками.
— Смотри, Сущность. Вот это мой триумф, — отрешенно произнес Плут и указал пальцем на одну из досок сцены. На закрашенной 20 слоями масляных заборных красок можно было увидеть глубоко процарапанную шилом детскими ручками надпись: «Скворцов Женя 2001» — И я хочу умереть в этом Аду...
— Не дождешься, Плут! — хмыкнула готка, ничего не поняв из того, что пытается сказать ей ее театрал-аморал, и чиркнула зажигалкой — Тебя я буду убивать долго...
— Но когда настанет утро, я не знаю, в кратерах луны часов не наблюдаю я... — задумчиво произнес Плут и тут же получил затрещину от Сущности. Они стояли на пригорке, где было видно весь Суровск. — Ай, больно же!
— Все твои шуточки дебильные! — огрызнулась на любовь всей своей жизни готическая табуретка — Ты был прав, ярко горит. Красиво...
— Es gibt nichts Schöneres als deine Blutrünstigkeit (Нет ничего прекраснее твоей кровожадности), — ответил ей гот — Sogar das brennende Höllenkolosseum! (Даже пылающий адский Колизей!)
— Komm zu mir! — воскликнула Сущность, бросившись в объятия своей вечной любви, что еще полчаса назад так желала уничтожить. Она ощутила, как сердце Плута бешено колотится, глядя на горящую рыгаловку. — Alles Gute zum Geburtstag! (С днем рождения!)
И парочка сошлась в страстном поцелуе огня и электричества.