65. Ночное рандеву.
«Однажды я увидел Чудо, которое никак не смог себе объяснить. И с того момента, как я увидел его впервые – одни лишь чудеса стали происходить в моей жизни…
Так, собственно, я и стал водителем своей маршрутки, вы не смейтесь. Судьба человеку с именем «Серафим» пророчила стать только священником – у меня все в семье такие. Если не попы, то попадьи – и своих старших в нашей семье так уж повелось, что называли именем шестикрылых ангелов Небесного Воинства. Вот куда мне столько… А меня не спрашивали! Назвали честь настоящего первооснователя Суровска – Серафима Суровского – и крутись как хочешь по жизни! Да, именно Суровского, не Саровского, мой предок не был святым. Несмотря на то, что мой Серафим, Суровский, построил целую монашескую обитель своими руками аккурат за этим городком, когда его и в помине не было, и в честь него он носит своë название, но под конец жизни праведный монах согрешил – так и появилась наша династия, Суровских. А от монастыря сегодня остались одни руины…»
Вот никогда не понимал, зачем мои постоянные «клиенты» периодически просят меня рассказать о себе – как зачнёшь свою биографию, так тут же они начинают сладко сопеть под потоки моего сознания. Вот и какой уже круг вожу по Суровску бабку, а времени уже за полночь. Дрыхнет, старая, будто я её не по ямам с колдобинами битый час вожу, не по грязи с лужами – а в лимузине горьковского автозавода по мягкому резиновому настилу. Истории от маршрутчиков должны быть весёлыми и идиотскими: про драки бомжей, про разборки алкашей, про дурканутых мамаш с детьми. А еще обязательно нужно сказать что-то про нерусских, что купили права в горном ауле, пока едешь! Но не про меня.
— Да… — вздохнул я вслух за баранкой, разговаривая со Вселенской Пустотой — Бабка проспит свою ночную смену – и турнут её. Не в первый раз уже расхрапелась у меня. Нищенской пенсии потом не хватит, вздёрнется на бельевой веревке, старая, а мне бери после её грех себе на душу…
И круто развернувшись посреди почти пустующей Звёздной, повез Марью Никитичну (вроде так её звали) на её работу и на стартовую точку 404 маршрута «От роддома до Кладбища». «Старый конь борозды не испортит» – бредятина чтобы оправдать любую заботу о стариках унизительной работой за копейки. Старой кобыле бы внуков нянчить, рассказывать им сказки про кота Матроскина какого-нибудь, а не сторожить сутками новорожденных малышей, которых с каждым годом в Суровске становится всё меньше и меньше.
— Марья Никитична! — громко объявил я, когда подъехал к роддому — Выходим! Проснулись и потянулись!
Бабка испуганно вытаращилась на меня, затем на часы и только после успокоилась:
— Ой, Серафимчик, опять уснула! — выдохнула с облегчением старуха — Ты мой ангел! Думала съезжу до того магазина и…
— И опять на работу, — усмехнулся я — Выходим.
Бабка со своими пакетами с дешёвой стариковской снедью по акции выскочила из моей прокуренной вусмерть Газели и устремилась охранять полуживой роддом. «Серафимчик» – это что-то новенькое. Так-то здесь меня все Симычем зовут, кроме одной маленькой девчонки. Вот она всё: Серафим, да Серафим. Смотрит всегда ещё на меня так уважительно, Пигалица… Зомбячка…
Неподалёку от суровского роддома находилось импровизированное депо всех наших водил. Город с высоты птичьего полета всегда представлялся мне пронзенной колом чей-то задницей. Или Удом – как сказал бы мой отец, что давно был ректором духовной семинарии в Москве. Но я не доучился даже в Воскресной школе, так что у меня изначально было плохо со Словом Божьим, и уж тем более с церковными приличиями. Поэтому, в сосредоточении семенных потоков, меж правым и левым, этого мужского полового органа, полупраздно болтались мои коллеги-водилы, что давно и успешно клали на Суровск его форму, как и на свою работу. Как и на всё вообще.
— Эй, Симыч! — сказал мне один из водителей, что порядком были вымотаны пересказом одним и тех же баек и вечным подтягиванием своих порток, когда я вылез из маршрутки покурить — Жену привёз в роддом?
Плешивые колобки автобусного парка дружно заржали надо мной:
— Так маршрут у меня такой, Михалыч! — ответил я ему, закуривая — Я вообще думал, что это твоя жена от тебя залетела, но ты холостыми стреляешь – наверное, сосед помогал!
Плешивые колобки тотчас переключились в своей гиенской смешливости на Михалыча, что ему резко не понравилось:
— А ты откуда знаешь? — ответил он с плохо скрываемым презрением ко мне, как к «частнику» — Пробовал на вкус?
— По запаху, — спокойно ответил я, с вызовом глядя в его маленькие злобные глазки — Ты же весь свой «Икарус» перемазал этим делом – как же ты им «гордишься». Какие новости?
Михалыча вечно приходилось одёргивать. Этот латентный гомик, покусанный пчёлами и работниками фастфуда вечно думал, что именно он душа всех компаний:
— Ну как чо? Поминки Вжухова после работы решили устроить, вот и все новости… — ответила мне одутловатая пьянь и указала опухшим сарделечным пальцем на водил всего общественного и прочего сомнительного суровского транспорта, что сегодня вечером собрались всем гуртом активно и траурно заливать свои шары сивухой после рабочего дня.
— Не лепи горбатого! — схватил я жиробабу-Михалыча за грудки и захотел было врезать по наглой лживой морде, но нас разняли — Он на аппаратах у Рудольфыча! Этот не даст помереть Толику!
Вжухов был водителем «Скорой». Если бы кто-то мог сравниться с молодым Шумахером в скорости – то только он на своем ржавом «соболёнке». Мировой мужик. Живая легенда, которую уже поминают, как покойника… Ну и водилы!
— Ну хорош уже махаться кулаками – это я узнал, не Михалыч, — негромко сказал мне седой дедок, что водил похоронный «ПАЗик» — Ночью сам Вознесенский и отключит, дочка мне так сказала. «Врачиха» у меня Ленка. Почти год уже держат Толика на аппаратах, а денег у нашей больницы как не было, так и не появилось. Вогнал их в долги твой Вжухов своей комой. Жаль, хороший был мужик. На вот, выпей за упокой души…
Многие водилы на стоянке были уже упившимися до самых поросячьих соплей. Ну конечно! В наших водительских кругах имя Вжухова не было пустым звуком, хотя сам он к нашему уважению относился со своим извечным брюзжанием: «Тоже мне, дисней-клуб выискался, мне работать надо…»
— Да нахер мне не сдался твой «упокой», Олежа… — ответил я дедульке минимум вдвое старше себя и почти бегом ошарашенный направился к своей маршрутке.
Обычно под вечер я любил ждать оживших мертвецов на кладбище, убеждая себя в том, что вот сейчас-то они точно выпрыгнут из могил, но сегодня был совсем не в настроении. Так что поехал сразу к больнице. Внутрь меня давно не пускали, потому что давно заколебал медиков своим бесконечным вопросом: «Ожил ли уже Толик, как Зомби?», но в этот раз я ехал не к нему, а к его Автомобилю. И раз уж Вжухов мне больше не сможет рассказать, в чём был секрет, то значит можно узнать самостоятельно Его Тайну.
Подъехав туда, где всё это время сиротливо стоял ржавый соболёнок, я, как помойный коршун, быстро ощутил, что «свято место пусто не бывает» – с Махи (как звал свою машину Толик) «королевские» отморозки пытались снять её гнилые колеса, но мешал гигантский слой ржавчины. На кой ляд они пытались это сделать – ума не приложу.
Я вылез из своей маршрутки, прихватив балонник и почти прыжками направился к карете «Скорой Помощи», которой самой сейчас требовалась помощь:
— Что, не откручивается, падаль?! — крикнул я уроду и наотмашь ударил его по голове гаечным ключом, от чего тот покатился кубарем.
Потом так же влепил второму, но уже сильнее – он выглядел крепче. И перестарался, проломив дегенерату череп, ублюдок только успел захрипеть и обдать меня перегаром дешёвого пива.
Последний отморозок сразу же пустился в отступление, но так просто бежать в его кодексе гнили значилось не «по-пацански» …
И он решил, как и всякая гниль, нагнать на меня страху:
— Король всё узнает! Уёбок! — закричала мразь, сверкая пятками, но тут же получила вдогонку прилетевшим от меня прямо в хлеборезку гаечным ключом и рухнула на разбитый суровский асфальт.
Да. Я не Иисус Христос. Совсем не святой – но и Королевские никогда не были «заблудшими овцами». Я сначала не хотел таскать их вонючие пьяные тела, но тут было почти нефигуральное рукой подать до больницы, так что вскоре троица предстала в приёмном покое, а меня даже пустили во внутрь больницы впервые за долгое время:
— Что «с этими»? — спросил полусонный дежурный врач, прекрасно видя, что у троих отморозков пробиты головы.
— Запнулись, — коротко пояснил я — Заблудились.
— Ясно. — недовольно буркнул мне мужик — Пьяных не берём!
Я почувствовал себя единственным трезвым родственником после шумной свадьбы в травмпункте:
— Я тоже. — по-идиотски пролепетал я и вышел на улицу ко вжуховскому автомобилю, не обращая внимания на врачебные проклятия, посыпавшиеся следом.
На вечерней больничной парковке «Маха» выглядела вмиг овдовевшей, то есть просто ужасно: стёкла машины были все в паутинках трещин, особенно здоровая была на лобовом стекле. Весь ржавый и наспех закрашенный кисточкой Соболёнок выглядел более похожей на автомобиль Гнетущего Будущего, чем на карету «Скорой Помощи» Настоящего. Ему самому требовался капитальный ремонт и капитальней некуда: Перед «Махи» норовил вот-вот отвалиться от основной базы кузова, но… Так она выглядела всегда, вот сколько помню вжуховский драндулет – вандалы только сломали боковые стёкла, да на ее бортах появились пара граффити про «Короля». Особо ловить отморозкам в вандализме кроме приступа острого столбняка от насквозь ржавой тачки, которой Толик порой ласково и в порыве чувств называл при мне «Старой Пузатой Кошкой» не приходилось.
Странное чувство накрыло меня, которого я всё никак не мог себе объяснить. Им меня накрывало постоянно, когда я видел «Маху» своими глазами.
С одной стороны – это не мог быть автомобиль Чуда, которое я однажды умудрился лицезреть по телевизору. Тогда я ещё пытался наладить свои отношения с Богом – но больше с моим отцом-священником, учась в московской семинарии. И увидел, как ржавеющий «Газ Соболь» мчался на каких-то умопомрачительных скоростях по ночному шоссе на видео камер видеонаблюдения с сюжета главных новостей. Вжухова тогда чуть не посадили – он вёз какую-то малышку, его автомобиль развалился неподалёку от больницы прямо у мэрии Суровска и на руках дотащил девочку практически на её последнем вздохе врачам. Доехал за 20 минут оттуда, куда надо было лететь полтора часа. Настоящий безумец, дерзнувший самому Господу во спасение чужой души.
С другой стороны, я видел Чудо всякий раз, как Вжухов ездит на свои Вызовы, и намного чаще – как он мчится с кем-то явно нуждающимся на «Махе» в больницу, лавируя аки Сам Дьявол в потоке суровского трафика, обгоняя его весь – и мою «Четыреста Четвёртую». Водителем маршрутки я стал, когда приехал в Суровск «к корням», когда мой отец решил, что я вконец отвернулся от Господа и должен обязательно посетить руины Суровской Обители. Монастырские руины предка меня не впечатлили – но личное знакомство с водителем «Четыреста Третьей» кареты Скорой Помощи навсегда оставило в моей душе неизгладимый След. Свой маршрут я назвал 404 – хоть в Суровске их и десяти не наберётся… Но речь не про меня. Речь про Чудеса – как этот драндулет вообще способен развивать такую Скорость, если его Предел – 120 километров в час?
Я стоял у вжуховского автомобиля и беспокойно мялся. А ещё непрестанно курил: одну за одной, одну за одной, и нервно поглядывал на окно больничной палаты Толика – в нём не горел свет. Когда его захотят «отключить» – он обязательно зажжётся. Говорят, что перед смертью не надышишься и не накуришься – вот тоже самое я испытывал, но перед будущей Чужой Смертью. То, что я намеревался сделать… Если бы кто-нибудь ещё был бы рядом со мной в эту минуту на этой сраной парковке, то он назвал бы меня непрокапанным галоперидолом шизиком и сразу бы возжелал упечь меня в психушку навсегда:
— Эх… — вздохнул вслух я и снова глянул на вжуховское окно палаты — Шизофреник помоги шизофренику…
И пошёл за инструментами до своей маршрутки. Я хотел ОЖИВИТЬ «Маху», чтобы узнать наконец-то её Секрет. Я быстро вернулся. Руки так и чесались совершить это преступление. Ключи от Соболёнка у меня давно валялись в бардачке маршрутки – Толику они давно не были нужны. Я дёрнул за ручку двери и был сильно удивлён. Автомобиль не был заперт, в его салоне сидел серый котище, что вытаращил на меня свои оранжевые «зыркалы»:
— Опа! — от удивления опешил я — Пассажир!
Кот пристально глядел на меня. Его недовольная рожа пыталась понять цель моего визита в его логово, а лапы напряглись и будто бы готовились к прыжку прямо мне в мою очкастую харю.
— Ремонтные работы! — официально объявил я коту, чувствуя себя полным придурком.
И как ни странно, это сработало: котище будто бы всё поняло и слегка поуспокоилось. Автомобиль изнутри был гораздо лучше, чем снаружи. Удивительно было то, что ничего не украли кроме магнитолы – но то всегда у Вжухова было так. У него там стояла рация, которую, разумеется, передали на Станцию Скорой Помощи коллеги-медики. Я дёрнул ручку открытия капота и вылез из автомобиля. Приподняв ржавый Махин «подол», я обнаружил почти хирургическую чистоту в подкапотном пространстве, будто кто-то помимо меня уже пытался починить этот драндулет, что меня напрягло. Цепи, масло, даже проводка – все было заменено и весьма искусным образом. Толик никогда себя подобным не утруждал, насколько я знаю – это явно был кто-то другой. Ну не кот же! Охнув, я от неожиданности плешью задел крышку капота и больно стукнулся головой. И обнаружил старую фотографию, где молодой улыбающийся Вжухов стоял с какой-то молодой девушкой в обнимку:
«Толя, обязательно вернись домой живым с войны. Маша.» — кто-то подписал фотографию. Наверное, вот эта Маша и подписала, судя по красивому почерку.
Я не почерковед, если что. Один раз меня Вжухов попросил привезти с Нижнего Новгорода запчасти для его драндулета, что-то там нацарапал на бумажке вроде списка – и его послания не понял никто, даже в аптеке. Ворчал ещё потом долго на меня, что я ни хрена не понял. Храню, как артефакт.
Подняв голову, я увидел, что кот сидит на крыше и внимательно за мной наблюдает. А ещё, что ночью в округе начал сгущаться туман:
— Ну это точно не ты ремонтировал, котик, — высказал я своё мнение котищу, как диагноз — У этого мужика точно золотые руки, не мои «крюки» и не твои «лапки». Движок у драндулета должен быть вечным – это же ЗМЗ-402! Сейчас ещё проверю аккумулятор, подзаправлю и можно будет стартануть. Будет жить.
Кот, услышав мой вердикт про Маху, аж замлел от удовольствия. Я подумал, что он точно знает того, кто тут пытался поднять автомобиль из мёртвых. Я померял престарелый аккумулятор автомобиля – он показал «0 вольт». Пошкрябал его контакты, так он вообще стал показывать «-1». Труп, да и только! И, что самое возмутительное, что сам Толик написал «Вечный». Да-да, так на этом куске свинца с электролитом и написал белой краской: «Вечный аккумулятор. А. Вжухов». Ересь!
Рядом с ним ещё был какой-то пучок из проводов-макарон с вентилятором странной формы, но я подумал, что это просто какое-то дополнительное охлаждение. ЗМЗ-402 был не просто прожорливым до бензина, но ещё и очень горячим двигателем. Так что даже разбираться не стал, что это за хреновина, даже если это какой-нибудь хитрый турбонаддув – толку от него на «Соболёнке» будет ноль. Тоже агрегат, как «А. Вжухов», был подписан. М-да. Не знал, что Толик подписывает детали своей колымаги, как детям мамаши в детском саду подписывают трусы… Смех!
Я сбегал до маршрутки и подъехал почти впритык к «Соболёнку», не глуша свою «Газель». Вытащил канистру на «чёрный день» и заправил Маху. Скорую Помощь необходимо было подкурить, чтобы там не верещали врачи о вредности курения – аккумулятора запасного у меня не было. Подцепив клеммы от своего автомобиля ко вжуховскому, я сел за водительское сидение Махи. Кот развалился на пассажирском и ждал дальнейшего развития событий. Я повернул ключ зажигания и…
Конечно, для эффектных историй, что я рассказываю пассажирам, тут нужно было бы заорать: «И ОНА ЗАВЕЛАСЬ, БЛЯ!!!» — но нихера подобного. Ключ скользнул в замке зажигания, как говно в проруби и ничего не произошло:
— Говорил же: Толик! — ругался я на почти трупа, в попытках завести мотор — Смени замок зажигания в драндулете!
И вдруг заметил, что в окне палаты Вжухова зажгли свет. Сейчас его точно убьют! Отключат из жизни усатого овоща!
Я крутил и крутил ключом, дергал ручку подсоса, давил на педали, как дурак, но ничего не происходило. Внезапно мне стало неожиданно тошно и обидно. Не за себя, за Маху. Я был зол на весь мир. Вот даже не бибикнуть родным гудком на прощание! Ничего!
Со злости я вырвал ключ и вогнал со всей дури плоскую длинную отвёртку в замок зажигания. Я хотел проклясть весь этот мир и всех богов на свете, и сейчас я был готов сделать что угодно! Отдать свою душу Дьяволу, произнести заклинание, что уничтожит мир… Да даже ездить на ГАЗ «Соболь»!
Но вместо это бешено заорал от бессилия:
— ДА ЖМИ УЖЕ, ДЕФОЛТНАЯ! — и крутанул отвёртку.
Первое, что я почувствовал – как меня прошибает ток. Тыща вольт, не меньше. Затем звук, как будто проснулся ужасный тигр или дракон:
— ЯТАТАТАТАТАТАТАТАТА!!! — взревел двигатель Махи и дёрнулся с такой силой, что я разбил себе весь лоб о лобовое стекло.
«Скорая помощь» играючи оттолкнула мою маршрутку бортом и рванулась вперед. От столкновения произошло короткое замыкание, и я услышал хлопок – взорвался мой аккумулятор, и на клеммах был вырван из капотного пространства вместе со всем мясом старой пузатой механической кошкой. Её фары ярко горели не то синим, не то зелёным светом – совсем не желтым и даже не оранжевым! Проехав 10 метров, «Соболёнок» остановился, но не заглох.
И я со всей дури даванул на клаксон! И бибикал, не переставая, пока не услышал грохот прямо из окон Вжухова:
— Ожил! — радостно закричал я охреневшему от произошедшего серому котищу — Толик ожил!
И побежал контуженный сразу в больницу, сталкивая по пути охранников и лежачий на койках больных в коридоре. Я вбежал растрёпанной и безумной кометой ко Вжухову в палату, где рыдал старый лис Рудольфыч и держал за руку своего старого друга:
— Я же тебя отключил, Толик… — повторял он — Я же тебя отключил…
Живого. Измождённого, как осенний лист. Лысого, как шар для боулинга. Живого.
— Ты и мёртвого разбудишь, Симыч, — негромко пробурчал мне Толик.
Я посмотрел ему прямо в глаза и обомлел. Раньше у Вжухова были такие серые, слегка голубоватые глаза. Он напоминал мне своим взглядом мёртвых селёдок в бочках на рынке. Сейчас его глаза были как фары у Махи – они горели ярким не то синим, не то зелёным цветом. Я бы даже сказал Светом. Как у Зомбячки, ей Богу!
— Ну, чего тебе? — спросил меня Вжухов слабым голосом, зная, что я от него не отстану.
Я хотел многое сказать Толику. Слишком многое. И к моему великому несчастью, в этот самый миг, забыл всё начисто.
— Маху почини! — и бросил Вжухову на кровать ключ от замка зажигания.
— Придурок… — улыбнулся Вжухов — Починю.
Проснувшаяся наконец охрана больницы вместе с пациентами вытолкала меня из здания, хорошенько намяв бока. Лежа в суровской грязи я думал, о том, что какие же там все неблагодарные. А ещё сильно бьют ногами, когда их ночью сталкиваешь с кровати. Маха светила своими фонарями, пробивая туман. Но я ни хрена не видел – пенсне мое было полностью разбито «довольными» пациентами. Почти на ощупь я начал ползти к этому чудесному свету, ведь где-то рядом была моя Маршрутка. Внезапно свет у Махи погас, и я совсем ничего не мог разглядеть, но мотор почему-то не заглох.
Он был похож на тигриное рычание. Внезапно кто-то потрогал меня за плечо и помог подняться. Он показал мне большой палец своей очень волосатой рукой и помог дойти до маршрутки:
— У меня аккумулятор взорвался, мужик… — сказал я этому мужчине.
— У-у! — понимающе ответил мне мужчина и усадил за водительское кресло моей маршрутки.
Я тут же нащупал в бардачке свои запасные очки и увидел, что в капоте автомобиля копается очень волосатый мужик в пиджаке. Он чем-то был похож на местного придурка и алкоголика Валерку Голубева. Вылитая обезьяна… Или просто обезьяна?
Валерка достал из авоськи автомобильные аккумулятор, что-то там пошуровал под капотом и очень быстро его пришпандорил на место взорвавшегося, закрыл переднюю крышку и показал большой палец:
— А-а! — сказала мне обезьяна.
И я почему-то сразу понял, кто на самом деле ремонтировал почти год Маху. Примат, сбежавший из цирка. Или зоопарка.
Я повернул ключ зажигания, и машина легко завелась. Обезьяна что-то ещë и подшаманила в моей маршрутке, пока я бегал к Вжухову. Немыслимо! Да этот шимпанзе мог дать сто очков вперёд местным суровским механикам. Я включил противотуманки и увидел, что совсем неподалëку от пожилого примата прямо на меня таращится тигр. Живой! Настоящий!
Обезьяна подошла ко мне и протянула руку. Я пожал пожилому примату его мозолистую лапу, и он благодушно пукнул мне губами на прощание. А затем подобрал серого кота себе на плечи, запрыгнул на спину тигру, и вся троица скрылась в тумане:
— Циркачи, блять… — охнул я от того, что только что увидел.
И ведь действительно: циркачи. Они тоже творят Чудеса.
Но хватит с меня уже чудес на сегодня – меня уже скоро ждёт рейс. Я всё же маршрутчик, а не чудотворец. И не писатель какой-нибудь!