72. Поэтическое господство
— Вот и Суровск готов к предстоящим выборам, — самодовольно заявил как-то раз Борис Николаевич Якушев на камеру среди восторженных прихлебал, разрезая торжественную красную ленту на новоустановленном рекламном щите — И агитации.
Но всё это были очередные пустые слова балабола: целое лето табло вообще ничего не показывало. Оно стояло на своей длинной ноге на постаменте вместо памятника Ленину рядышком с мэрией и светилось бледно-голубым светом, как бедный родственник. Само здание администрации ярко переливалось оттенками неоновых огней, как новогодняя ёлка, и единолично потребляло половину всей электроэнергии в Суровке.
После установки жители быстро позабыли о существовании очередной «якушевской придури». Никто из местных не обращал внимания на полурабочее табло и смотрели на него, как на пустое место. Все, кроме одного – непризнанного Гения Суровской поэзии Аристарха Семёновича Вронского, ведь отныне каждую ночь отягощенной водочной моралью поэт, в народе зовущийся просто Фисташкой, неизменно стоял и хлестал спирт со стекломоем перед рекламным щитом, пристально всматриваясь мутным взглядом в голубой экран:
— Ну и дура… — восхищённо шептал алкаш — Здоровенная…
Разумеется, поначалу Аристарх Семёнович, как и всякий борец с любым режимом, ликовал сносу памятнику Вождя Мировой Революции, но вскоре это табло, пришедшее заместо Ильича, быстро приковало остатки разума поэта, не обобранные алкоголизмом. Кровавая Власть пала – и над Фисташкой властвовал уже Голубой Экран. После начала учебного года на нём начали транслироваться фотографии с Якушевым, одна идиотичнее другой, но Непризнанный Гений видел это совершенно иначе. Он буквально жил по ночам в этом телеэкране, думая из-за давно поплывшего зрения, что теперь на экране показывают его самого:
— Вот бы туда ещё… — обливаясь слезами не то палёного спирта, не то от признания его таланта, всё повторял Аристарх Семёнович в шаге от тяжелейшего алкогольного отравления — Мои стихи…
И его стихи, словно услышав зов своего Создателя, сами стали проявляться на экране.
Вронской не мог поверить глазам: да он даже в электричество не верил и никак не мог понять, как такое вообще возможно. Собственные стихи на волшебном экране – неужто сам Бог услышал его гениальные поэтические воззвания!
У поэта не было никогда своего телевизора, хотя бы какого-нибудь убогого и лампового, иначе бы он его обязательно пропил. Вот рекламный щит Аристарху Семёновичу пропить было пока невозможно, прямо как собственный талант:
— Моё поэтическое… — в полнейшем невменозе, еле слышно прошевелил Фисташка губами — Господство…
И тут же рухнул посреди центра Суровска от необъятности всеобщего признания, которого Вронский жаждал порой даже больше гаражного спирта на тормозной жидкости.
Так поэт провалялся трупом до утра и добрую половину дня: жителям Суровска было наплевать на убогого алкаша, и они брезгливо перешагивали через тело поэта, а кто-то нагло вытирал об него ноги. Очнулся же Непризнанный Гений Суровской поэзии от абсолютного неуважения: кто-то бесцеремонно тормошил его, пока его тело поэта плавало во сне в одной из суровских луж.
В воздухе пахло обезьяной и точно не от Вронского:
— Аристарх, ты живой? — тормошил на улице Аристарха Семёновича какой-то алкаш, окосевший от пьянства до такой степени, что стал походить на мартышку или шимпанзе.
— Голубев… — вместо признаков жизни и не открывая глаз, выдохнул перегаром Вронский прямо в рожу наглого примата — Гад…
— Живой! — обрадовался «вечно второй» собутыльник и соперник по лирическому ремеслу Аристарха Семёновича, он же просто Валерка Голубев, и сунул в руки поэту бутылку — На вот, опохмелись!
Фисташка тут же присосался к пластиковой «полторашке», как младенец к материнской титьке. Пойло на вкус было ужасным. Оно напоминало собой просроченное, самое дешёвое пиво из «Синего и Серого» совсем недостойное Гения Вронского.
Опорожнив бутылку в один присест, наконец-то очухавшийся Поэт выдал свою первую осмысленную реплику за день:
— Ну ты и мочу пьёшь, Валерка! Кислятина! — недовольно гаркнул Вронский и махнул пустой бутылкой в сторону рекламного щита — Лучше посмотри-ка на это!
— И что там? — недоумённо полупьяным взглядом посмотрел на экран Голубев, не страдающий плохим зрением.
Алкаш увидел плохо «отфотошопленную» семейную фотографию Анжелины Джоли и Бреда Питта вместе с мэром Суровска, где они стояли в окружении детей разного цвета кожи. Вместо лиц детей тоже были топорно вмонтированы по кой-то чёрт лица самого Якушева. Подпись на изображении гласила: «Многодетным семьям – многосторонняя поддержка от Якушева!»
— Мой триумф, Примат! — без всякой ложной скромности заявил Вронский, ожидая жгучей зависти от соперника, не важно белой или чёрной — Моё поэтическое господство!
— Не понял про что ты, Аристарх, — почесал голову Валерка — Там на щите Якушев бесится перед выборами…
— ЭТО НЕ ОН, А Я «БЕШУСЬ» ТАМ, ГОЛУБЕВ! — громогласно вскричал Аристарх Семёнович полный обиды на своего завистника и воспрял из лужи с кулаками на обидчика — ЗАВИСТНИК! ТВАРЬ!
Впрочем, долго простоять в вертикальном положении у Вронского не вышло: вчерашний спирт на стекломое всё ещё действовал правда уже не на душевную, а на физическую организацию поэта. Так что после пары воинственных взмахов воздуха в сторону оппонента Фисташка окуньком занырнул обратно в свою лужу, окатив Голубева грязными брызгами.
— Аристарх, там точно Якушев, говорю же тебе, — ответил Вронскому менее пьяный и мокрый Валерка, отряхиваясь от грязи — Завязывал бы ты пить свой стекломой – ослепнешь.
Прищурив глаза и активно помогая руками, Аристарх Семёнович с нескольких попыток смог-таки разглядеть, что на экране перед ним всё же красуется свинорожий мэр Суровска, а не его трагическая персона, и схватился за голову:
— Почему он, а не я… — запричитал Непризнанный Гений Суровской Поэзии, сидя в луже — Почему…
— Так ведь выборы на этой неделе, Аристарх. Агитирует.
На щите сменилось изображение: суровский мэр в образе перекаченного героя кинобоевика из 80-х в форме бойца спецподразделения уже выдавал пендаля инопланетному Чужому, перекрашенному в цвета американского флага. «Против всех Чужих – наш Свой!» — гласила новая подпись.
— Сволочь… — продолжил причитать Вронский из лужи — Какая сволочь…
А Голубев же пристально продолжал смотреть на новый плакат с экрана:
— Ты даже не представляешь, что это за сволочь… — сказал погрустневший Валерка и помог подняться своему собутыльнику — Вставай.
На щите снова сменилась картинка: теперь Якушев в образе не то профессора, не то дирижёра показывал что-то на доске с подписью «Не тупей, интеллигенция! Голосуй за Якушева!»
— Ну здесь-то хотя бы точно я? — взмолился Аристарх Семёнович, глядя в Валеркины мутные глаза алкаша — А?
— Нет, Аристарх, не ты, — пропыхтел Валерка, ибо Аристарх Семёнович почти не стоял на ногах и вис тяжким грузом на его не самом мощном тельце водочного пьяницы — Там тоже Якушев. Пойдём уже.
— Я хочу разломать этот проклятый щит ко всем чертям, Голубев! — ревел Аристарх горючими слезами — Раз он политический…
— Я тоже, — прокряхтел Валерка, почти волоча за собой Непризнанного Гения — Но так и до уголовки дело может дойти.
Сил алкашам хватило доплестись только до суровского универмага. Валерка плюхнулся на ступени, а Аристарх Семёнович разложился прямо возле входа в магазин, где ему стало совсем худо, а совсем рядом с ним, стоя спиной, собачился с продавцами седой патлатый усач:
— ДА Я ВАС ВСЕХ ЗАСУЖУ ЗА МОЮ БАРБИ! — фальцетиком потешно кричал пожилой мужичок и грозил всему персоналу универмага своим жидким кулачком, пятясь на выход.
Споткнувшись о Вронского, Сазон Владимирович неожиданно для себя выписал с лестницы обратный рондад, шлепнулся со всего размаха лицом о давно разбитый до него мокрый асфальт и только этим чудом не лишился зубов:
— Блять… — выдал сакраментальное после своего кульбита детский поэт-песенник Корюшев с разбитой мордой — Сука…
— Сазон Владимирович, здравствуйте, — поздоровался с поэтом Голубев — Вы что-то злой какой-то сегодня.
— Валерий Валерьевич, и вам не хворать, — прокряхтел Корюшев, поднявшись с асфальта, и снова завёлся — Понимаете, украли у меня!
— Кто? Что украли? — включился в разговор лежащий Вронский — Это не я!
— Мою песню украли! Пятьдесят девятую мелодию Барби! — негодовал Сазон Владимирович — Без моего ведома используют её в агитации предстоящих выборов! Мол, Якушев её сочинил для народа!
«Везёт же тебе, скотине…» — подумал Аристарх Семёнович.
— А ещё что-нибудь он украл, Сазоша? Ну, из стихов.
— Да почти весь новый сборник стихов Валерия Валерьевича вечером показывали у мэрии на рекламном щите и выдавали их за Якушевские! У меня окна квартиры выходят на этот рекламный щит!
Вронский попытался сесть и ненароком увидел реакцию Голубева: его лицо примата выглядело безжизненным, как восковая маска.
«У Кровавой Власти совершенно нет вкуса к хорошей поэзии вроде моей!» — скрежеща зубами подумал Непризнанный Гений.
— И стихи Аристарха тоже украли? — после паузы тихо спросил Валерка Сазона Владимировича.
— Это какие же? — удивлённо спросил Корюшев и совсем позабыл про всякое существование Аристарха Семёновича — Ваш Вронский же полнейшая бездарность! Его никто бы не стал не то, что воровать, но даже читать! Я понимаю, Валерий Валерьевич, что он ваш друг, но я все украденные стихи вчера опознал! Кроме одного неизвестного мне про красные маки. Поздно вечером уже показывали, я спать пошёл…
Вдруг Голубев перебил поэта-песенника и начал декламировать с выражением концовку чьих-то стихов:
За тех, кого нет больше с нами.
— Да, это они. Вы, как всегда, угадали, Валерий Валерьевич. Прекрасные были стихи. Тоже ваши?
— Нет, это мои любимые стихи у Аристарха, — ответил Валерка и посмотрел с благодарностью на Вронского — Я с ними свою войну прошёл.
«Свою войну прошёл…» — засело в голове у Фисташки, и он даже позабыл о жгучем желании пробить кулаком промеж глаз усатой и клевещущей на него морде. Аристарху Семёновичу неожиданно стало так тепло и приятно на душе, что он даже испугался, что обделался, но его штаны были мокрыми всё же от грязной воды, а не от своих потуг:
— Я же говорил тебе, Гад и Примат! — обрадованно заорал он на всю улицу — Моё поэтическое господство!
— А это вы, Аристарх Семёнович, — опомнился наконец Сазон Владимирович и предусмотрительно отскочил подальше — А я думал: да что это за бомж…
Аристарх снова вспомнил о своём жгучем желании:
— Сазоша… — сам не ожидая от себя, поднялся Непризнанный Гений Суровской поэзии — Тебе всё ещё мало поцелуя с асфальтом?
Корюшев схватился за подбородок и запищал:
— Мне вполне хватит! — отскочил подальше от Аристарха детский поэт-песенник — У меня кровь!
— Разве? — опустился на ступени Вронский, так как переоценил свои возможности, но внутри готов был накостылять обидчику хотя бы «в партере» — А, по-моему, Сазоша, тебе давно пора усы оторвать с мясом! Бездарность – это ты и твоя Барби!
— ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ПРО НЕЁ ТАК ГОВОРИТЬ! — заверещал Сазон Владимирович и сам бросился расцарапывать морду Вронскому.
— Да хорош уже! — разнял поэтов Валерка — Нас всех обокрал Якушев и выставил на своём позорном щите.
— Да! Вы как всегда правы, Валерий Валерьевич, — пискнул Корюшев — А ещё это табло спать мне мешает! Я бы его…
— Вот и мы с Аристархом тоже, — перебил поэта-песенника Голубев — Сазон Владимирович, надо нам всем вместе покумекать, сообразим на троих?
— Ни слова больше! — вскричал детский поэт-песенник, у которого всегда водились деньги и пулей полетел в универмаг за водкой.
Ждать Корюшева поэтам пришлось недолго: спустя буквально десять минут нахождения в магазине Сазона Владимировича бесцеремонно выкинули за дверь два охранника:
— Чтобы духа твоего здесь не было, седой гондон! — крикнул на прощание один из крепких мужчин, когда в очередной раз детский поэт-песенник летел мордой в асфальт — Якушев приехал на встречу с избирателями.
— И вы сдриснули отсюда, бомжи! — прикрикнул второй, что был повыше, на Голубева и Вронского.
— Что ж вы люди делаете… — запричитал Корюшев, но когда понял, что бутылки не побились, то чуть поуспокоился и тут же отрубился и почему-то захрапел.
— А может мы тоже избиратели! — вскочил Голубев, но получил сильнейший удар ноги куда-то в живот от охранника и кубарем со ступеней отправился отдыхать вслед Сазону Владимировичу.
— Я сам уйду, — сказал борец с Кровавой Властью и пополз от неё по ступеням, получив для ускорения мощнейший пинок под зад, как дворовая псина.
— Если через пять минут не съебётесь – пизда вам, синеботы! — на прощание любезно предупредил суровскую интеллигенцию более высокий охранник, и якушевская охрана вернулась в универмаг.
— По самому дорогому прошлись… — стонал Вронский от боли и обиды громче всех троих, держась за задницу — По моей гордости…
А затем понял, что подвижность ног вернулась к нему. Аристарх Семёнович осторожно слез с Голубева и Корюшева и принялся тормошить Валерку:
— Голубев, ты живой? — спрашивал «вечно второго» и хлестал его по щеканам, что есть силы — Только не вздумай умирать!
— Да он пнул мне, как баба… — захрипел в ответ Валерка, держась за рёбра — Ща поправим здоровье…
Кое-как поднявшись, Голубев достал из пакета бутылку водки и сразу же выжрал половину:
— Нате, Сазон Владимирович, умойтесь! – начал протирать Валерка лицо бесчувственного Корюшева водкой.
Детский поэт-песенник очнулся и завизжал от боли, как недорезанная свинья:
— АЙ, БОЛЬНО! — кричал автор «100 мелодий Барби» — ХВАТИТ!
Аристарх Семёнович не мог видеть этого душераздирающего зрелища, когда водка течёт по усам, а в горло не попадает. Он отнял бутылку водки у Валерки и выдал ему подзатыльник:
— Ты что охренел, Примат?! — заругался Вронский и махом допил содержимое без остатка — Педерастов тут водкой подмываешь!
— Ох… — вздохнул Сазон Владимирович, достал из пакета еще одну бутылку и начал пить водочный денатурат как воду.
После выпитой бутылки взгляд детского поэта-песенника знатно окосел, и он громко и запричитал в горячечном бреду на всю улицу:
— Все мы на позорном щите! Боги, да разрушьте вы этот Содом!
Чуть менее разгорячённый спиртным, но более несправедливым обращением к собственной персоне Аристарх Семёнович воспринял корюшевский бред про богов на свой счёт и решительно ответил:
— Значит идём в мэрию творить Революцию, Сазоша! — патетично объявил он и зашагал по привычной синусоиде в сторону суровской администрации.
— ЗА БАРБИ! — радостно заверещал, как поросёнок, Сазон Владимирович и нетвёрдым шагом направился вслед за Вронским.
— И ты не отставай, Гад и Примат! — гаркнул вслед Фисташка «Вечно Второму», и Валерка поплёлся вслед за ними.
Путь до мэрии занял у суровской интеллигенции уже добрых пару часов. Алкаши постоянно падали и спотыкались, но неизменно вставали в полной решимости добраться до суровской администрации, правда не до конца понимая, зачем им туда. Корюшевский пакет с водкой пустел, и только подогреваемые водочной эссенцией поэты смогли преодолеть от универмага триста метров до земли, на которой стояла мэрия и щит. Здание администрации в вечерней темноте горело лиловыми огнями, а рядом с ним стоял рекламный щит, где на весь экран было размазано лицо мэра Суровска:
— Свинья! — крикнул в лицо Якушева на экране Аристарх Семёнович и бросил в него бутылкой.
Бутылка отскочила от антивандального защитного пластика и чуть не прилетела прямо в лицо Непризнанного Гения, отчего тот от неожиданности упал в клумбу:
— Кровавая… — охнул Вронский, никак не ожидавший ответки от бывшего так любимого экрана — Власть…
— Ну и что… — спросил присутствующих еле стоящий Корюшев, оглядывая собутыльников пустым рыбьим взглядом — Что будем делать?
— Голубев, лезь на щит! — прокряхтел Фисташка, поднимаясь из суровской грязи, как из пепла — Будем валить!
— Да не буду я, — запротестовал Голубев — Сам лезь!
— Будешь, Примат… — хотел огрызнуться на него Непризнанный Гений, как вдруг сменилось изображение и заиграла нелепая песенка про Барби от Корюшева.
♪ Барби, на-на-на, на-на-на! ♪
♪ Тебя я люблю, ты будешь моя! ♪
♪ В твоём кукольном доме заживём счастливо все! ♪
«Ну и блядство…» — подумал Аристарх Семёнович и даже слегка протрезвел от этой синтезаторной какофонии вместе с писклявым голоском Сазона Владимировича из колонок.
— Лезь, Голубев, кому говорят! — приказал Аристарх — Хоть вырубишь это говно!
Однако, собственная песня на Корюшева произвела иной эффект:
— БАРБИ! — неистово заверещал он и с такой же прытью самолично полез на столб к колонкам — ШЛЮХА!
Пусть многотонный рекламный щит с виду и выглядел надёжно, но от действий Сазона Владимировича опасно накренился в сторону мэрии:
— Молодец, Сазоша! — радостно заорал Вронский — Так его!
— СНИМИТЕ МЕНЯ! — завизжал в ответ детский поэт-песенник, повиснув на колонке.
— Я сейчас! — крикнул Валерка и полез следом спасать Корюшева.
Лез он так медленно и неуверенно, так что Фисташка не выдержал и полез за ним:
— А ещё Примат, называется! — злобствовал алкаш и пытался укусить Вечно Второго за задницу — Быстрее!
— Я не обезьяна, — оправдывался Валерка — Я не могу…
Голубев неуверенно схватился за какой-то пучок проводов, идущих от щита, и повис на нём, как обезьяна:
— ТЫ СДУРЕЛ, АРИСТАРХ! — кричал покусанный Валерка — АЙ!
Вронский тем времен залез на щит и начал худосочным кулачком бить прямо по экрану с нулевым эффектом:
— НЕ МУЗЫКАЛЬНОЕ, НЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ! — ревел он — ПОЭТИЧЕСКОЕ!
И внезапно экран сменил изображение. Фисташка оказался один на один с огромными, прямо как его плешивая голова, строчками собственных стихов:
Любая власть ничтожна и кровава
И дать пинка этим уродам рады,
Этих старых стихов из своего юношества на рекламном щите уже Новой Кровавой Власти Аристарх Семёнович точно никак не ожидал:
— Да как так… — лишь растерянно пробормотал Непризнанный Гений сразу перед тем, как щит с диким лязгом рухнул вместе с его собутыльниками прямо на здание суровской мэрии, проломив у здания администрации крышу.
Второй раз за день Аристарх Семёнович очнулся от ощущения того, что мокрый: по Суровску шёл вечерний холодный дождик. Но вместо тормошения от Голубева поэт получил пинок туфлёй в голову.
— НА МОЁ МЕСТО РЕШИЛИ ВЛЕЗТЬ, СУКИ, ДА?! — орал кто-то над ним ему незнакомый.
Фисташка открыл глаза и увидел перед собой взбешенную морду мэра с экрана, но только вживую. Двое охранников запинывали Корюшева и Голубева, как самые конченые отморозки котят. Рекламный щит разрубил здание мэрии, как топором, и замкнул собой какую-то проводку, так что мэрия горела не неоновыми огнями, а самым натуральным огнём.
— БЛИНОЛОПАТНАЯ СКОТОУБЛЮДИЯ! — ещё раз пнул Якушев по голове Непризнанного гения, и тот полностью пришёл в чувство — ВСЁ РЕШИЛИ РАЗРУШИТЬ, ЗНАЧИТ?!
— Только то, что наше… — прошелестел Фисташка в ответ.
— Этот пидор точно сдох! — рявкнул Борис Николаевич и приказал охранникам — Добейте выживших! Запишем в террористы!
Затем мэр Суровска сел в свой личный автомобиль и уехал. Аристарх Семёнович же пополз к клумбе и среди грязи обнаружил свою пустую бутылку водки. Не веря своему счастью, он хотел уже уползти незамеченным, как услышал следующее:
— Слушай, а вот этого гондона пиздить приятнее, — сказал между делом высокий охранник, пиная Корюшева — Пинаешь по животу, и такой звонкий звук, прямо как стучишь по барабану!
— Он вроде бы музыкант, Гошан – естественно приятнее! – согласился охранник, тот, что пониже, пинающий Голубева — Вот эта обезьяна вот только и может, что обосраться, пидорас!
— Будто ты разбираешься в бомжах, Лёха!
— Он у меня музыкальный кружок вёл в детстве, — ответил Лёха, вытирая о траву изгаженный Валеркой ботинок — Поэтому и знаю.
— Там ещё третий был… — оглянулся Гошан — Что-то я его не вижу.
— Да он сдох, по-моему, ещё до того, как мы приехали.
— Пощадите… — пискнул Корюшев — Ради Барби…
— Заткнись, блять! — взревел Гошан и врезал с ноги в голову поэту-песеннику так, что чуть не отлетел череп.
— Это ты ещё всех его хуёвых песен про эту куклу ебучую не слышал! — громко заржал Лёха.
— Ну, вроде всё – капут, — подытожил Гошан — И куда их? На реку, как обычно?
— Далеко, — ответил Лёха — «В костёр» щас закинем, что они устроили. И поминай, как звали!
— Да, — мерзко загыгыкал Гошан — Этих бомжей никто не вспомнит.
Фисташка взялся за бутылку, как за единственное оружие. Страх умереть, как Голубев с Корюшевым опоясал всё его существо, но страх безвестности поднял тело Непризнанного Гения из грязи. Вронский, шатаясь как живой мертвец, медленно и неслышно приближался в сторону так ненавистной ему Кровавой Власти. Охранники склонились над телом Валерки:
— Давай сначала обосравшуюся обезьяну закинем в окно.
— Ну да, второй потяжелее будет. Да и знакомец, всё-таки…
Вронский совсем не понимал, что делает. Но более всего он сейчас хотел сатисфакции:
— ПОЭТИЧЕСКОЕ ГОСПОДСТВО! — заревел, что было мочи, Фисташка и разбил бутылку о голову более высокого охранника Кровавой Власти, а остатками зубов вцепился в глотку того, что пониже.
Охранники Якушева не успели оказать никакого сопротивления. Уцепившись за кадык Лёхи, Аристарх Семёнович зубами выдрал его из шеи, а рухнувшего более здорового Гошана начал яростно затыкивать «розочкой» в руке, в шею и куда попало.
У мэрии крыша провалилась окончательно, и здание, охваченное огнём, более напоминало огромный адский костёр. Аристарх Семёнович слышал звук приближающихся сирен и подполз к Голубеву:
— СОБАКИ! — посреди кровавой бани выл Фисташка, лежа на мёртвом холодном теле и находился в полнейшем неадеквате — ПСЫ КРОВАВОГО РЕЖИМА! ЗА ВАЛЕРКУ!
Внезапно Вронский снова почувствовал тепло, но в этот раз не от того, что кто-то похвалил его стихи, а от того, что он обмочился:
— Я… — сказал поэт и проснулся от того, что кто-то под ним шевелится — Умер?
— Аристарх! — услышал он знакомый голос и снова оказался на улице у ступеней перед универмагом, лёжа на Валерке и Корюшеве — Ну не на меня же!
— Всякое господство фатально, Голубев — промычал Фисташка в ответ, чувствуя, как у него онемела правая сторона тела — Даже моё. Вызывай скорую.