71. Похоронный арбуз
Витька пёрся за своей матерью, как потерявшаяся у торгового центра собачонка, не зная куда ей идти. Они ездили в Химгородок только с визитами к бабке, а у той ему непременно нужно было являться «в парадном». Вот и сейчас, с зализанными волосами и разодетый в крайне нелепый пиджачок с рынка вместе с придурковатым галстуком-бабочкой, Витька умирал со стыда. Он сейчас был готов провалиться к центру Земли на месте, лишь бы больше не ловить ухом смешков от своих сверстников, ещё только выходя из подъезда, а после слышать их половину Суровска, вокзал, автобус и теперь уже в совершенно другом городе:
— Мам, — обратился Спичка к своей матери, желая быть клоуном хотя бы наполовину — Ну можно хотя бы бабочку снять…
— Нет! — сказала как отрезала Эля Головкина, пыхтя с тяжеленным пакетом гостинцев для Витькиной бабки и своей матери — Бабушка его тебе подарила на день рождения.
— Мне тогда 8 лет было… — взмолился Витька — Он уродский!
— И чего, что уродский? Без него бабушка тебя не узнаёт. Она звонила мне тут недавно, говорила, что совсем плоха – собирается помирать…
— Да она так каждый раз собирается, мам! — не выдержал и закричал Витька, и от вскрика у него на башке тут же вскочил вихор.
И то была неприглядная взрослому уху детская правда: бабка Спички заявляла о своём ближайшем уходе из жизни при каждом удобном случае своему внуку ещё, наверное, лет с пяти. Она может и раньше «начала помирать», но Витька в свои двенадцать этого попросту не мог вспомнить.
Разумеется, мать Спички об этом знала, ведь все эти разговорчики про смерть её уже мать начала, когда она сама пешком под стол ходила:
— Вот ещё! — ответила Эля Головкина и принялась слюнями приглаживать вихор на голове своего недотёпы — Поговори у меня ещё так про бабушку!
— НЕ НАДО! — завопил Витька, умазанный женскими слюнями, и над ним во весь голос заржал какой-то пузатый мужик с глупым лицом:
— Да, утопи его! — крикнул он им вслед, хохоча — Мамкиного лошка!
Выглядел её Витька в правду полным посмешищем, и Эля Головкина прекрасно это понимала:
— Пасть свою заткни, жиробус! — резко рявкнула она на незнакомца — Иди, куда пёрся, беременный, а то ща родишь наружу!
— Психованная – ну точно из Суровска! — не на шутку испугался мужик и спешно скрылся от бабы в утробе химгородецких дворов.
На мгновение Витька потерял дар речи от услышанного:
— Эх, Витя… — тихо сказала его мать, явно смутившись того, что он только что услышал — Бабочку можешь снять, пока не придём к дому бабушки.
Молча Спичка быстро снял так ненавистный ему галстук, и они продолжили свой путь к бабке. Старуха жила на окраине Химгородка в крайне засаленной от чёрной сажи и хрен знает ещё чего очень длинной панельной восьмиэтажке без лифта, что служила одним из заслонов от испарений химического комбината. А заслонять природу безусловно было от чего: ужасающий химический смрад пронизывал весь город, как и различные химические предприятия и их многочисленные трубы с трубопроводами. Суровск тоже был далеко не самым экологически чистым местом во всей России, но в сравнении с Химгородком мог бы считаться за горный курорт с кристально чистым воздухом. Еле зримый и почти осязаемый химгородецкий смог опоясывал весь город, а воздух его неприятно тяжелил в лёгких.
— Опять что ли фильтры полетели… — задумчиво произнесла мать Спички, когда они подошли к дому его бабки, и приказным тоном объявила — Витя, надевай бабочку!
— Может когда подойдём прямо к её двери? — спросил Витька, боязливо озираясь по сторонам.
И Витька, подчинившись, снова надел этот уродский галстук и закрыл его руками, пока они поднимались по лестнице. Бабка жила на самом верху, на восьмом этаже. Витька почувствовал, как поднимаясь с каждым этажом всё выше, воздух становился всё менее и менее невыносимым от запаха горелых спичек, но всё более ароматизировался запахом тухлых яиц с помойки.
Но так ощущалось для Спичкиного суровского носа, местные, как ему показалось, вообще ничего не чуяли:
— Да, что-то сильно нынче «пованивает», — отметила Эля Головкина слегка осипшим голосом, когда они с сыном оказались на восьмом этаже.
Сама она была родом из Химгородка, но даже для неё сегодняшняя дурь в воздухе тоже была в тягость:
— Дай поправлю галстук, — продолжив сипеть, сказала мать Спички и чуть не удавила единственного отпрыска своей материнской заботой.
— Зачем… — только прохрипел её сын, борясь с удушьем не то от галстука-бабочки на шее, не то от окружающего смрада.
— Так надо, — негромко ответила Эля Головкина и принялась громко стучать в дверь, потому что ещё с незапамятных советских времён её мать считала, что за дверной звонок с неё будут брать дополнительные деньги в квитке.
— ОТКРЫТО! — проскрипел старушечий голос внутри квартиры.
Войдя в квартиру, Витька увидел всё тот же знакомый антураж, что и видел всегда. Бабка, как и всякая старуха, тяготела к старинным вещам, так что её квартира напоминала собой музей СССР времён брежневского застоя, с лакированными тяжёлыми шифоньерами и прочей мебелью, заставленной книгами и хрустальными сервизами. Единственное, что отличало жильё пожилого родственника от сотен тысяч других в России – это огромное количество каких-то непонятных стрелочных датчиков и советский противогаз с установленной кассетой на самом видном месте прихожей. Мать как-то рассказывала, что это осталось от отца – её родители работали химиками-технологами на химическом комбинате, и давно покойный дед Витьки пока был жив организовал в их квартире сложнейшую очистительную систему воздуха, так что в жилище старухи не пахло даже нафталином. Ну кроме огромного портрета деда Спички прямо на стене прихожей, смотрящего на всех прямо со схода в квартиру – но то уже была бабкина самодеятельность.
В микроскопическом и узком предбаннике Спичка еле разулся, и надев по паре огроменных дырявых тапок возрастом, наверное, больше его собственной матери, зашёл внутрь комнаты, в которой бабка с кем-то оживлённо беседовала:
— Говорите, что гроб мне за пол цены продадите прямо сейчас? —переспрашивала бабка, лёжа в кровати и скрестив руки на груди.
— Разумеется, Лидия Никаноровна, но только, если вы сразу за него заплатите! — в который раз громко повторял незнакомец глухой бабке, чем-то похожий на грача — Всего за сто тысяч рублей!
— А? За сто? Ну, сто могу заплатить, — обрадовалась бабка Спички такой низкой цене за гроб, дешевле чем у «магазина на диване» — Только мне не один нужен, несколько штук. А гробы у вас часом не китайские?
— Лидия Никаноровна, гроб не китайский, а наш, русский. Производится в Суровске по патентованной китайской технологии из пластика, не портится. Оптом еще скидку предложу — можете в наследство для вашей дочки Эльвиры купить и для внука…
И тут «дочь Лидии Никаноровны», как прорвёт:
— Это ты в своей «продукции», Безенчук, отправишься сейчас в Суровск, к заводу-изготовителю! — закричала она громовым голосом и как давай пинками выдворять «ритуальщика» из квартиры.
— На следующей недельке забегу, Лидия Никаноровна! — только успел выкрикнуть продавец ритуальных услуг перед тем, как получить мощнейший пинок под зад.
— Нахер пшёл! — крикнула Эля Головкина и злобно захлопнула дверь.
— Эля! — возмутилась бабка Спички — Нельзя так с моими гостями!
— Мама, не твоя забота впрок закупаться гробами!
— А чья? Надо покупать гробы, пока подешевело! — продолжила возмущаться Лидия Никаноровна.
— Мама! Суровские гробы никогда не стоили дороже десятки!
— И что? И чего? — не поняла бабка Спички и тут же решила обидеться на свою дочь — Не ори на меня!
— Это мошенник! Ты у него собралась гробы покупать для меня и Вити по сто тыщ! Ладно бы только себе, совсем что ли охренела уже?
— Не было такого никогда! — ещё больше обиделась Лидия Никаноровна и чуть не в слезах продолжила обижаться дальше — Зачем ты врёшь, Эля? Зачем ты меня вечно обвираешь?
— МАМА! НЕ ЗЛИ МЕНЯ! — заверещала пуще прежнего не своим голосом Эля Головкина на свою мать, так что её сын решил сбежать на кухню подальше от этих «гробовых разговоров» и заткнул уши.
«Каждый раз вот так…» — думал Витька, сидя весь красный, уже на кухне и горестно рассматривал чёрствый батон белого хлеба, нарезанный толстыми ломтями в состоянии практически сухарей, и малиновое варенье с какой-то белой пеной наверху, что бабка им выставляла к чаю в каждый приезд дорогого внука.
— Ой, Витенька! А я думала, кто это с Элей приехал, а тут увидела тебя в бабочке и сразу поняла – мой внук приехал! — наигранно обрадовалась, вошедшая на кухню бабка в своём нелепом белом платье.
Старуха в нём выглядела старой молью в дожитии, но Спичка знал, что о себе была совершенно иного мнения:
— Будто у тебя внуков, как блох на собаке… — тихо буркнул он под нос, зная, что бабка глуховата, но тут же получил затрещину от матери — Ай!
— Вот! Правильно, Эля! Надо следить за осанкой! — заявила Лидия Никаноровна — А то он весь скрючился как вопросительный знак. Чайник на плите! Угощайтесь.
— Мама, так он холодный уже… — покосилась на плиту мать Спички и потрогала рукой металлический белый и замызганный эмалированный чайник — Ты когда вообще его ставила?
— Вот как проснулась – так и поставила, в 3 утра, он ещё тёплый. — не моргнув глазом, ответила бабка и присела рядышком ко Спичке — До чего ты, Витенька, на дедушку Мишу похож!
Об этом сходстве старуха постоянно твердила своему внуку. Не затыкалась при каждом удобном случае, и конкретно эта встреча тоже не стала исключением. От её рассказов мухи дохли на лету, бабка могла часами рассказывать Спичке «про дедушку Мишу». Дед умер задолго до рождения внука, а Витька никогда не знал, на кого же он так похож, а главное, чем, так как никогда не слушал эти старческие бредни, вот как и сейчас.
Мать Спички тем временем принялась хозяйничать на кухне. Она с отвращением посмотрела на засохшие ломти батона, а после с ещё большим отвращением глянула в вазочку с вареньем. Схватившись за заварочный чайник и подозревая, что же там в нём обосновалось, дочь Лидии Никаноровны столкнулась с сопротивлением хозяйки дома:
— Не дам выливать! — тут же заверещала старуха — Там чайный гриб!
— Чайный гриб и плесень – не одно и то же, ма-ма!
— А мне помогает! Он от всех болезней лечит, Эля, как и золотой ус!
Эля Головкина мученически закатила глаза от высказанного собственной матерью и молча достала из пакета пачку чёрного чая в пакетиках.
— А у тебя там арбуза нет в пакете? — вдруг поинтересовалась бабка.
Витька мысленно вздохнул с облегчением: «Наконец-то отцепилась от меня со своим мёртвым дедом…»
— Чего нет, того нет, — стоически ответила мать Спички.
— Эля! — возмутилась старуха и демонстративно начала стучать крючковатым пальцем по настенному календарю на кухне — Ты что, забыла, какой сегодня день?
— И какой же? — спросила Эля Головкина, не оборачиваясь и пытаясь разжечь огонь престарелой газовой плиты.
— Твой отец сегодня умер… — попёрла буром на свою дочь старуха — Надо арбуз купить – похоронная традиция такая!
Витька услышал, как заскрежетали зубы у его матери и перепугался. Пусть чайник и был холодный, но он чётко знал, когда его мать закипает от злости.
Эля Головкина медленно повернулась и сказала:
— Не знаю такой традиции… — выбирая выражения, процедила она — Мой отец умер в начале, а не в конце лета, мама…
— И что, Эля? Миша любил арбузы! — продолжила гнуть свою линию бабка — Нужен похоронный арбуз в его честь!
— Да какая разница! — продолжила капризничать старуха — Арбуза хочу!
Витька чуть не прыснул от смеха, но взглянув в измученные глаза своей матери тут же подавил в себе это желание:
— Хорошо, я чайник поставлю и схожу куплю тебе… — ответила Эля Головкина.
Она прекрасно знала: её мать всегда добивалась того, чего хотела. Не мытьём, так катаньем.
— А зачем покупать? Ещё чего! У тебя что, мужика нет? Пусть Витька твой в «Лад» сходит, — одним движением подожгла конфорку с чайником бабка и начала раздавать указания — Их там сейчас бесплатно раздают.
— Я схожу, мам — решил подыграть матери Витька — Вот только куда?
Спичка и сам был рад лишнюю минуту не гостить у бабки. Лидия Никаноровна вечно могла неожиданно выкинуть какой-нибудь номер (вот как с «похоронным арбузом») и этим самым довести кого угодно до белого каления. Особенно свою дочь.
Эля Головкина повела сына на балкон и указала на овощной склад примерно в километре от дома бабки:
— Вон там он, «Лад», там колотые арбузы раздают задаром, иди вот так, — показала она дорогу своему сыну почему-то обеспокоенным голосом и принюхалась — Вот только…
— И пусть поторопится! — проскрипел старушечий голос — А то всё разберут – останутся одни маленькие и кислые! Надеюсь, он не безрукий… Не то, что ты, Эля!
Витька побежал спешно одеваться под брошенный пламенный взгляд от его матери, адресованный чётко «Лидии Никаноровне» и под нудные указания его бабки с кухни, о том, какие же арбузы в «Ладе» не нитратные и самые сладкие, будто она всю жизнь не пластилин делала, а была агрономом в Астрахани.
— Держи пакет, а лучше два, эх. — сказала ему мать на прощание, выдав два мятых полиэтиленовых кулька и произнесла странную фразу — Хоть бы всё обошлось, будь осторожен, Витя…
Спичка воспринял последнее, как сегодняшние разговоры бабки про деда и, наплевав на всё, начал бегом спускаться по лестнице навстречу химгородецкой вони. Она стала ему почти привычной, кроме этой странной тяжести в лёгких при каждом вдохе. Витьку в этот момент свободы даже не волновало, что над его нелепым пиджачком и галстуком-бабочкой будут смеяться местные, так что совсем не заметил того, что городские дворы опустели будто бы по команде.
«Почему вот у нас в Суровске не так чисто во дворах?» — мысленно завидовал суровский школьник, снуя меж лабиринтом заградительных закопчённых панельных пятиэтажек.
Ну да, если не обращать на здания внимания… И того факта, что в Химгородке не росли даже деревья, а не только трава, как в Суровске – район бабки был значительно чище его родного дома по количеству всякого мусора и прочих отходов.
Значительно поплутав между панельными джунглями и почти сбившись с пути, Спичка всё же вышел к «Ладу». Идиотское название для овощной базы сочеталось с ещё более идиотским её расположением – она была массивной пристройкой к какому-то общежитию, разъехавшемуся в здоровенную букву «Г» с высоты птичьего полёта. «Лад», судя по оставшемуся названию, разумеется, должен был быть каким-нибудь дворцом пионеров, кружком детского творчества – а стал тем, чем стал. Хранилище фруктов и овощей можно было бы сразу опознать еще на подходе по тошнотворному запаху гнилья и перезревших арбузов, но Спичка со сбитым нюхом опознал его по жирнющим осам и почему-то решил, что у насекомых здесь наверняка есть сахарный диабет, вот как у его толстой бабки. Она его тоже демонстративно «лечила» при внуке исключительно приторными до омерзения конфетами со сладким чаем.
Главный вход был закрыт – он был заколочен сикось-накось горбылём гвоздями прямо в бетон и кирпичи. Над дверью виднелось огромное жужжащее осиное гнездо, так что Витька с опаской обошёл пристройку, а уже там увидел кучу расколотых арбузов и мужика у разгрузочного подъезда овощебазы.
Он сидел рядом с черно-зелёной полосатой пирамидой и лениво отмахивался от ос:
— Что, малец, совсем одурел, как и я? — сразу с порога задал необычный вопрос незнакомец.
— Я за арбузом пришёл, — не понял вопроса Спичка — Меня бабка послала – тут, сказала, за так их дают.
— Да ты, неместная мелюзга, как я погляжу, — горько усмехнулся мужик — Дают, ага, но был бы ты местным, сюда бы не сунулся.
— Авария на спичечной фабрике, твоя бабка разве не говорила? Что, не чуешь, чем пахнет?
— Тут вечно чем-то воняет, — ответил мужику Витька — Не говорила. А разве не должно быть сирены или чего-нибудь в этом духе?
Мужик засмеялся так, что аж закашлялся:
— Ты точно неместный, парень, вот как из Суровска приехал… — выдал он из себя после тяжёлого приступа кашля — Эффективные собственники наши включают её только когда кто-нибудь от выбросов точно помрёт, я уж про остальные меры вообще молчу. Вообще должно не менее десятка людей откинуться, чтобы они хоть как-то зачесались. Считают, что ветерком разбросало всю дурь – и хорошо. Не стоит наводить паники.
В этот момент вяло и еле звучно завыли по городу сирены. Их почти не было слышно, и явно их включили лишь для того, чтобы как-то мягко и ненавязчиво обозначить о ЧС в городе:
— Вот, слышишь – опять электричество экономят, — недовольно заявил мужик, напрягся и переспросил школьника — Так ты за арбузом пришёл для бабки или как? А то у меня сейчас «эвакуация» по плану, правда домой – «всё как положено.»
— Ну да, для поминок, — насупился Витька, отмахиваясь от ос полиэтиленовыми кульками на арбузном кладбище — Типа похоронный…
— Похоронный – это ты точно подметил. — сказал мужик и из нутра арбузной пирамиды вытащил для Спички наименее расколотый арбуз — Давай кульки свои, хоть порадуешь бабку, а я домой скорей пойду.
Витька отдал пакеты, и мужик закинул туда арбуз. Осы, учуяв особо нитратный и сочащийся не то фрукт, не то ягоду, всем роем столпились вокруг Спички, а сам школьник запыхтел от образовавшейся непомерной тяжести.
— В санитарную зону не спускайся, парень, — уходя, сказал на прощание мужчина — Как раз сегодня нужно находиться как можно выше, а то сам станешь, как твой «похоронный арбуз».
Витька пропустил наставление от незнакомца мимо ушей, ведь он пыхтел с арбузом и отмахивался от жирных ос, почти волоча пакет:
«Мог бы и полегче дать» — мысленно злобствовал весь потный Спичка, и тут он внезапно понял, что не дойдёт через лабиринт из домов с этакой тяжелизной. Дом бабки смотрел на него через небольшой овражек практически незагороженный домами. Земля там была сухая и растрескавшаяся со странными белесыми пятнами, из которых торчали довольно редкие чёрные сухие кустики без листьев – совсем не то, что суровская извечная грязь в практически любое время года. Так что, недолго думая, Витька принял решение срезать и пойти напрямик к бабкиной восьмиэтажке.
Первое, что он заметил, спускаясь – как приставучие насекомые, плотно роившиеся у пакета с арбузом, тут же попадали в полёте замертво. А те осы, что были выше, спешно смылись сами собой, наплевав на изысканное и сочное нитратное угощение.
«Ну, хоть не укусят…» — подумал Спичка и полностью спустился в санитарную зону между районами Химгородка.
От тяжелого воздуха внизу Витька быстро закашлялся. Буквально через сто метров у него начали слезиться глаза, и каждый вдох его отдавался жжением и свистом. Пройдя до половины Спичку обуял страх, что он больше не сможет вдохнуть. Одуревший Витька уже не тащил, а волочил арбуз за собой следом и как мог задерживал дыхание, наивно надеясь, что он быстро пройдёт через овражек, а там наверху уже надышится.
Бабкин дом виднелся как маяк, но он почему-то никак не приближался, и двигался к нему школьник всё неувереннее и неувереннее:
«Что за херня?» — недоумевал Витька, наворачивая круги вокруг одних и тех же безжизненных кустов прямо посередине овражка, пока не споткнулся обо что-то довольно большое и кубарем не полетел еще ниже.
Нет, это не был камень, как ему сначала показалось – то была здоровенная мёртвая ежиха, около неё лежал таким же колючим комком комочек много поменьше. Вот о камень Спичка расколол свой и без того колотый арбуз, когда налетел на него брюхом, на одну половину и кучу маленьких частей, разлетевшихся по округе. Учуяв еду и злобно пофыркивая, ежонок смешно засеменил к арбузным ошмёткам и жадно вгрызся в одну из корок, пока шатающийся Витька в грязном от сока пиджачке еле поднялся уже с половинкой арбуза в пакете – ему стало легче, но ненамного.
«Как они здесь вообще выживают?» — удивился Спичка.
«Смотри, Витя – ёжик!» — протянула ему как-то прямо в морду ежа радостная Жужелица — «Вот ёжики, они везде выживают, как бы плохо не было тут у нас с экологией, так что вдруг, если ты увидишь мёртвого ежа, знай – это совсем гиблое место. Этот ещё совсем маленький, он только выглядит колючим – прямо как ты…»
Ежонок с громким чавканьем грыз арбуз, не обращая на школьника никакого внимания, от чего Витьке стало спокойнее даже посреди «гиблого места»:
— Ёж, ты пойдёшь со мной, если хочешь остаться в живых — прохрипел он зверьку.
Он попытался подцепить колючего малютку арбузной коркой, но у него не получилось, так что пришлось взять зверька голыми руками. Жужа оказалась права – ежонок только казался колючим. Сначала зверёк был положен в карман пиджака, но отказался так передвигаться вместе с Витькой и всё норовил его куда-нибудь укусить, так пришлось усадить его на плечо, как попугая, где уже ёж смешно задрал кверху свой носик, будто бы пытался выуживать крупицы воздуха из невидимого смога. Спичка же, шатаясь, глядел только на бабкину восьмиэтажку и пёр с арбузом прямо туда, сколько у него было сил.
До восьмиэтажки оставалось каких-то сто метров и Витька, не менее одуревший от радости, чем от отравы, повернул голову и прохрипел ежонку:
— Смотри, ёж – не умри тут у меня… — и внезапно пошатнулся, еле удержавшись на ногах — Вместе со мной…
Внезапно ежонок ему ответил, особо беспокойно водя своим носиком:
— Ты понимаешь, что мир сошёл с ума? — и тут Спичка понял, что «поплыл», ощутив безумный жар в голове — Дети тащат похоронные арбузы в грязных пакетах!
Витька перестал что-либо видеть, как будто на его глаза будто надели солнцезащитные очки с рынка, что так любил надевать его отчим, выходя каждый раз летом на улицу. Они не защищали от солнца – они просто были слегка тёмными и очень-очень мутными.
— Не… понимаю… — еле слышно просипел в ответ ежонку Витька, чувствуя, что он падает и проваливается куда-то. И перед тем, как упасть на землю – чьи-то сильные руки подхватили его и потянули наверх…
Открыв глаза, Витька понял, что стоит в бабкиной прихожей, только на него не глядел гигантский портрет с дедом. Было подозрительно тихо, обычно мать с бабкой всегда о чём-то очень одухотворённо срались. Витька прошел на кухню, где сидел как ни в чём не бывало покойный дедушка Миша и ел половинку принесённого Спичкой арбуза:
— Не, не нитратный – Лидка будет довольной, — сказал он и повернулся ко внуку — Привет, Витёк! Помнишь дедушку?
— Я умер? — спросил Витька у деда.
— Дай хоть на тебя погляжу! — засмеялся дед — Хоть мы и похожи, но умер именно я, а не ты.
Спичка недоумённо глядел на деда, а тот достал из-за пазухи ежонка и уложил недовольный клубок колючек на стол:
— Ты жив, а он тем более живой, — подытожил дедушка Миша — Элька постаралась, она у меня всегда была боевая. Вытащила она вас, с балкона увидела.
— Для тебя мама, а для меня Элька, — ответил дед и отворотил нос, когда Спичка попытался приблизиться — Ну и воняешь же ты Витька серой! Вот будто бы шатался по Преисподней!
— Я неспециально, — сказал Витька и покраснел, а ежонок высунул нос из клубка и своими маленькими зубками вцепился в кусок арбуза.
— Ну ничего, бывает, — подмигнул дедушка Миша — Ща Элька врубит мою очистительную систему воздуха на полную и ты оклемаешься.
— А где ты работал, дед? — вдруг поинтересовался у него Спичка.
Внезапно школьник услышал гул вентиляторов:
— Да на спичечной фабрике, Спичка! — расхохотался дед и назвал Витьку неожиданно его прозвищем — Всю душу в неё вложил!
Спичка начал чувствовать, что он снова проваливается:
— Очухиваешься, значит? — обрадованно заявил внуку дедушка Миша — Передавай Лидке, что я её люблю. Она ещё долго не умрёт, хотя постоянно будет собираться – смерть приходит лишь тогда, когда её не ждут!
Гул вентиляторов стал ещё громче:
«А как ты умер, дед?» — хотел сказать Спичка, но не успел, и снова оказался в бабкиной квартире.
Первое, что услышал Витька, оказавшись в настоящей реальности было следующее:
— Вот надо было гробик хотя бы детский заказать, Эля! Так бы Витьку отпели бесплатно!
— МАМА! — рявкнула на свою мать Эля Головкина — ТЫ ЖЕ АТЕИСТКА ВРОДЕ КАК!
— Да, и в Бога вашего не верю! — с гордостью заявила Лидия Никаноровна — Поэтому и предлагала, пока Витя живой его крестить. Он бедовый был при жизни, Эля – прямо как ты! Ему нужен ангел-хранитель, как был нужен Мише, когда…
— МАМА! ТЫ ЩАС В МОРДУ ПОЛУЧИШЬ ОТ МЕНЯ!!! — проревела Эля Головкина.
— ВОТ ХОТЬ РАЗ БЫ СКАЗАЛА МНЕ ДОБРОЕ СЛОВО!!! — завелась в ответ Лидия Никаноровна.
— А ТЫ?! А ТЫ ХОТЬ РАЗ МНЕ ЭТО САМОЕ ДОБРОЕ СЛОВО САМА ГОВОРИЛА?!
— Дедушка… — прохрипел Витька и почувствовал на глазах мокрую повязку — Вас любит…
— Да я и так знаю! — ответила внуку Лидия Никаноровна и, обидевшись на всех, отправилась на кухню, ведь там её ждал арбуз — Эля! Зачем ты эту крысу сюда притащила? Она арбуз мой жрёт!
— Это ёжик, мама! Надень очки! — сбавила тон мать Спички и крепко обняла своего сына — Витенька!
— Задушишь… — захрипел Спичка в материнских объятьях — Раздавишь…
— Ой! — опомнилась Эля Головкина, что ещё час назад в противогазе отправилась спасать своего сына и вытаскивала его с того света — Сейчас принесу! Ты главное дыши, Витя!
Мать Спички спешно отправилась на кухню за ингалятором, где увидела, как арбуз громко чавкает старуха вместе с ежом:
— А арбузик-то не нитратный! Вкусный! — заявила довольная Лидия Никаноровна, а после вгляделась в ежа и охнула — А ёж-то ваш – ну вылитый Миша!
— Ну да, — отмахнулась от вредной старухи дочь — Где у тебя здесь ингалятор, мама?
— В «шкапике» — ответила Лидия Никаноровна, что означало «где угодно, не знаю».
— Ясно, сама найду, — ответила Эля Головкина и принялась шуровать по шкафам.
— Куда без хлеба арбуз ешь, Миша?! — начала возмущаться перед ежонком бабка.
— Всё, нашла ингалятор. Арбуз без хлеба едят, мама!
— Никогда о таком не слыхивала! — заявила Лидия Никаноровна, а ежонок спрыгнул со стола с арбузной коркой — Куда с едой побежал, дьяволёнок?!
Довольный своим ограблением ёж забежал в комнату к Витьке, где принялся чавкать и хрустеть не по размерам для себя куском арбуза. Делал он это настолько потешно, что Спичка засмеялся, но вместо этого издал какие-то предсмертные хрипы, чем сильно испугал свою мать:
— Бегу-бегу! — прокричала мать, включила ингалятор и напялила на сына маску — Дыши, Витя, ты только дыши!
Витька дышал под маской ингалятора минут 15, пока хрип не перешел в осиплость:
— Мам, а ёжик и вправду похож на дедушку? — спросил он у матери.
Эля Головкина наконец-то присмотрелась к ежу, что жадно вгрызался в корку арбуза, пытаясь расправиться с ним без остатка, и улыбнулась:
— Вы оба похожи на дедушку Мишу…