57. Сам ты... Издат!
— Что значит «мы не печатаем стихи»?! — разревелся умирающей мамонтихой, все еще непризнанный Гений Суровской Поэзии Аристарх Семенович Вронский или попросту «Фисташка», тряся грязноватыми бумажками и авоськой с пустыми бутылками перед очередным псом Кровавого Режима в редакции «Суровского собеседника» — Да вы знаете, кто я?!
— Если честно, то нет, — сказал в ответ опешивший плешивый старикашка, явно новенький в редакции этой паршивой газетенки — Но я наслышан о вас…
— Вот! Ну хоть один честный попался! — не сбавляя темпа экспрессии, продолжал брызжать слюной Фисташка на старую газетную плесень — И что же, что же говорят поклонники моего грандиозного и гениального творчества?!
— То, что вы, Аристарх Семенович, приходите в нашу редакцию каждую неделю и воете здесь, как бешеная псина…
Конечно, новый оппонент Вронского по своей малой осведомленности о жизни «Суровского Вестника» безбожно врал: Аристарх приходил в редакцию минимум два раза в неделю в одно и тоже время и, только перейдя через порог газетенки, тут же бросался орать аки укушенный бешеной собакой в свое самое дорогое. Он каждый раз неизменно требовал, вопил и выл, чтобы его стихи непременно напечатали именно в этой газете – другой в Суровске попросту не существовало.
— Это все инсинуации моих врагов!!! — взревел фурией Вронский на старикашку так, что посыпалась побелка с потолка, и начал сверлить его глазами, требуя немедленной сатисфакции — Признавайся, кто ты и кем послан, Пес Кровавого Режима?!
— А с чего это вы взяли, что я именно пес? — опешил старик еще больше от громкости крика раскрасневшейся морды Суровского Гения Поэзии, но больше от ее пьяного «выхлопа» — Может я кот?
— Вы только поглядите на него, на старбеня! — взорвался насмешливым хохотом Вронский — У нас тут юморист выискался! Псина! Кто ты?!
— Ну, вообще-то я в прошлом писатель-сатирик… — попытался оправдаться старик перед алкашом, но сразу же понял, что лупит горохом по стене лирического безумия Вронского — Ладушкин Виталий Константинович, «котопес вашего безумного кровавого режима», Аристарх…
— Вот! Наконец-то правда! — удовлетворился ответом старика Аристарх Семенович и снова затряс своими бумажками и загремел бутылочным стеклом — А теперь печатайте меня!
— Послушайте, Аристарх Семенович, — ответил Ладушкин — Я не мог бы вас напечатать при всем желании…
— Почему? Кровавый режим не дает команду «фас»?! — не унимался Фисташка.
— Главный редактор, — глядя поверх очков на поэтическое рыло Вронского, сухо ответил Виталий Константинович, борясь с внутренним чувством отвращения и желанием зарядить в глаз непризнанному «Суровскому Гению» — Он уже уехал – зная вас, отчалил пораньше вместе с остальными и оставил всю редакцию газеты на мне. Если бы я тоже знал…
— А еще сатириком назвался – куда тебе до настоящего гения, бородатый плешивый козел! Значит печатай меня, старбень, пока Проклятая Власть в бегах! — чувствуя грядущий триумф своего таланта над фарисейством престарелого сатирика, рявкнул Вронский.
— Этот номер уже фактически сдан в печать, осталась только «платная реклама и поздравления». Ну вот скоро будет Новый Год, эх… — глубоко вздохнув, произнес Ладушкин — Аристарх, есть ли у вас какие-нибудь праздничные стихи на тему?
Аристарх Семенович напряг всю свою денатуратную память, но не смог выловить из нее ни одного своего стихотворения про Новый Год. Обычно он еще за месяц до этого праздника существовал в таком запойном невменозе, что более-менее очухивался только с приходом весенней капели – как-то не до него было в его гениальном творчестве, в особенности, когда спирт льется рекой… И рука с челюстью дрожит, и ноги отнимаются, и глаз плывет не то от наслаждения моментом наимощнейшего делириозного катарсиса, не то от возбуждения от необъятности русской словесности, а может и от самого спирта в канистрах, понакупленных в суровских гаражах явно с остатками тормозной жидкости.
«А сейчас что? Бедность! Просыхаем…» — думал Аристарх Семенович, вспоминая про свое былое алкогольное могущество с величием, и пытался на скору руку в своей голове что-нибудь насочинять для фарисея из редакции «Суровского Собеседника».
— Значит нет в вашем творчестве подобных стихов? — с плохо скрываемой радостью спросил у Вронского его оппонент — Вот и идите домой…
— Экспромт! — гаркнул на всю редакцию «Суровского Вестника» Фисташка так, что во дворе редакции газеты сработала автомобильная сигнализация сразу у нескольких машин, и принялся вовсю горланить свое новое стихотворение, бряцая бутылками:
С Новым Счастьем вас, чертовый сброд!
Вронский после своей празднично-поэтической тирады тяжело дышал: слишком тяжко было сходу сочинять Гению его уровня стихи будучи с самого утра на Похмельной Голгофе. Ладушкин же инстинктивно схватился не то за сердце, не то к несуществующей пачке сигарет в нагрудном кармане, но вовремя спохватился, что уже лет 20 как, а может быть и больше, не курит:
— Ну как вам Вронский выдал? — наконец-то отдышавшись, спросил Фисташка про свой творческий путч — Пойдет?
— За 20 рублей слово – пойдет, — после длительного молчания хмуро ответил Виталий Константинович поэту.
— Да что ж вы раньше молчали, голубчик?! — воскликнул Вронский в экстазе, почти забыв, что перед ним выхолостень Проклятой Власти — Да за такие деньги я бы вам целую праздничную поэму сочинил – этих кремлевских вождей кровавого режима как грязи! Всех бы «поздравил»! Миллионером давно бы стал!
— Заплатите в кассу – напечатаем еще и не такое, — с нотками отвращения в голосе все же решил высказать сатирик поэту, все то, что он думает — Полвека назад вас бы расстреляли за такую бездарность, и не только потому, что вы пинаете мертвых уже хрен пойми когда генсеков давно умершего государства. Особенно для молодежи. Старики уже не вспомнят – а молодые вообще не в курсе. Но это тогда. Свободный рынок и отсутствие вкуса, такта вместе со всяким талантом – сейчас определенно ваше время, Вронский.
— Что значит «заплатите в кассу»? — не понял Аристарх Семенович. Разогнавшийся поэт в своих влажных поэтических фантазиях уже владел половиной мира и воевал с целой Гренландией за мировое поэтическое Господство — Мне же должны платить…
— Аристарх, я боюсь спросить: в каком времени вы живете? Ваша власть давно изменилась. Заплатите за публикацию своих стихов – и они будут размещены, где вы хотите. В газете, да хоть на рекламном транспаранте! Власть давно не проклятая, Вронский. Нелепая? Да. Оторванная от реальности? Более чем. Отсталая? Вполне возможно, что даже умственно. Но никак уже не проклятая. И режим не кровавый, он давно обескровленный, при том чванством новой зарождающейся аристократии из четы бывших не самых способных работников прошлого партийного аппарата. Идите в кассу и платите за ваши стихи – никто и ухом не поведет в вашу сторону, может даже похвалят ваш «патриотизм». Газеты, правда, никто толком уже не читает, и…
— Вронский никогда не будет платить за свои стихи, Ирод! — взорвался ором красный от гнева Фисташка.
— В таком случае, Вронский никогда не будет печататься, — отметил Виталий Константинович — Сатира сейчас давно никому не нужна, а вы тут про свои стихи разорались из прошлого тысячелетия. Вам только и остается, что уповать на «самиздат»…
— Сам ты… Издат! — ухнул в злобности Аристарх Семенович и угрожающе придвинулся к старику-сатирику — Печатай меня, старбень! А не то…
Ладушкин взглянул в мутные глаза «Солнца и Луны Суровской поэзии»: ничего он не сделает, этот трус и балабол. В каком-то смысле Вронский напоминал сатирику ту часть себя, что он в глубине своей души жестко презирал. Она когда-то чуть не свела его в гроб постоянными запоями и ссорами с давно покойной женой. Эта одержимость приводит только к алкоголизму терминальной стадии, подменяя жажду творчества жаждой только к водке вместе с муками. И Аристарх сейчас обернулся для Ладушкина тем самым паршивым зеркалом из прошлого:
— Я кажется знаю, что вам больше всего нужно, Аристарх… — спокойно ответил сатирик Вронскому — Даже больше издания ваших стихов.
— И что же? Что ты знаешь, старбень, со своей «сортирой» о настоящих муках Поэта и непризнанного Гения?! — прошипел аки змея Аристарх Семенович на ухо старику.
В реальности разница в возрасте между ними была не столь значительна, но Вронский всегда ощущал себя исключительно молодым. А еще умным, красивым и безумно-безумно талантливым, особенно будучи нетрезвым. И не как сейчас, когда с утра только допил оденки с недопитых бутылок на улицах Суровска, собирая дохленький «сегодняшний урожай» подснежной стеклотары – народ усиленно готовился отпраздновать Новый Год: до него оставалось еще две недели, поэтому «подготовка» шла исключительно дома.
— Пообещайте только одно – когда вы это получите, то уйдете отсюда. У меня от вас разболелась голова, — уставшим голосом объявил Ладушкин дегенеративному поэту и достал почти двухлитровый «экспортный графин» столичной водки из ящика письменного стола с выцветшей от времени этикеткой родом из СССР — Когда-то я думал, что это моя последняя бутылка водки в жизни, но для вашей… Хм, «глубины прямо-таки горящих медных труб» – самое оно, раз вы живете выдуманным прошлым. Забирайте бутылку и до Нового Года не возвращайтесь, Вронский. Лучше вообще не приходите сюда никогда.
Вронский не верил своим глазам: впервые за всю свою жизнь он не получал столь огромного признания собственной гениальности от коллег. Да… Конечно, хотелось бы получить подобное от поэтов, не от прозаиков, но те выжрут еще только по дороге вручения:
— А знаете что? Ладно! — сказал Аристарх Семенович, облизываясь на Священный водочный Грааль Кровавого Режима — Хоть вы, прозаики, ничего общего не имеете с Настоящим Искусством Слова, но признавать заслуги поэзии умеете! Во всяком случае, моей. Как неходячий с рождения инвалид засматривается на утреннюю пробежку спортсмена из окна! Вроде меня…
— Проваливайте, Вронский! Не мешайте мне дописывать «Путеводитель»! — впервые прикрикнул на алкоголика раздраженный Виталий Константинович, и Аристарх Семенович ускорился вместе со здоровенной бутылкой водки подальше от Цепных Псов Режима и прочих сатириков – вдруг еще передумают.
Выбежав на улицу, Фисташка первым делом сразу же приложился к здоровенной бутылке водки, как горнист к своему горну на утренней побудке в пионерском лагере. Жизнь начинала налаживаться, а медные трубы – переставать гореть, только потрескивать аки затушенный костер «по-пионерски».
«Ну и пусть не печатают» — думал Аристарх Семенович, жадно заглатывая пожилую водку — «Зато хоть наливают, а то без топлива Поэту моего уровня ну совсем нельзя. Потомки мне этого не простят! Все же хорошо иногда бывает, когда существуют Сатиры, а не только Аполлоны, вроде меня».
Довольно сильно накидавшись подаренной сатириком водкой, Фисташка на волне своего денатуратного куража в бреющем спиртовом полете догреб по синусоиде до ларька, где сдал все свое стеклянное бутылочное золото, что собирал все утро и весь день. Настроение было приподнятое, поэтому Аристарх Семенович даже не стал торговаться за каждую бутылку до вечера, как он любил обычно делать, «борясь с системой». Предновогодний запой можно было официально объявлять открытым, не хватало только одного – хорошей компании. Ну, может двух вещей – все же слова про «самиздат» никак не покидали уже порядком захмелевшее сознание Вронского.
«Срочно к Гаду» — только подумал об этом Аристарх Семенович, а ноги по суровским серым сугробам уже сами притащили его к дому Валерки Голубева: вечного своего завистника и вечно второго.
— Отворяй, собака! Открывай, примат! Вставай, сволочь! — орало благим матом хмельное Солнце и Луна Суровской поэзии на всю лестничную клетку, стучась в голубевскую дверь, а затем поняло: дверь была не заперта.
Голубев являлся таким же открытым к миру поэтом, как и Фисташка. Ну, или попросту хроническим бичом-алкоголиком, но вдобавок еще и импотентом со внешностью обезьяны — забрать с хаты этой нищеты ума, таланта и кармана вломившемуся в его дом можно было разве что пустые бутылки. И Аристарх периодически их подворовывал, пока Валерка дрых со своей прошмандовкой Людкой Кузиной, после очередной «ночной смены» свиноматки-индивидуалки.
«Вот Гад… Гад и примат!» — мысленно прозлобствовал Фисташка, входя в убогое жилище своего главного завистника. Бутылок не было. Драные, сальные обои, старая рассохшаяся мебель хуже чем с помойки, лампочки вместо люстр и чернущий от грязи линолеум – буквально все в коридоре говорило о том, что здесь живет либо настоящая русская интеллигенция, как Аристарх Семенович, либо самые убогие маргиналы наинижайшего сословия – вот как Голубев с Кузиной. В глубине квартиры сдавленно, но очень громко хрипела музыка, а сам гад и примат где-то совсем рядом с порванными колонками буйствовал, как обезумевшая мартышка, и своими дикими воплями подпевал словам песни:
«Веселится… Животное…» — подумал Фисташка и пошел на звуки полоумной обезьяны. Дверь в комнату была забита какими-то тряпками, так что открылась только с мощного толчка худосочного поэтического плеча Аристарха. Перед взором непризнанного Гения Суровской Поэзии предстала Голубевская задница в семейных трусах посередине комнатушки, а сам ее обладатель в донельзя запятнанной майке-алкоголичке на карачках при помощи самой наигрязнейшей тряпки на свете отчаянно пытался отмыть чернущий пол. Силы были слишком неравны, так что Валерка, уже намучавшись, просто катал мутную мыльную воду по комнате из стороны в сторону. Он ничего не слышал, что происходит у него в жилище, и мерзко выл под свой музыкальный центр – главное и единственное непропитое богатство своей квартиры:
♫Кони в яблоках, кони сеpые, ♫
♫Как мечта моя кони… Сме-елые! ♫
♫Скачут, цокают, да по вpе-е-емени, ♫
♫А я ма-аленький, ниже стpе-е-емени!!! ♫
Возмутившись, что именно так жалкий поэтишка встречает Гений Вронского, Аристарх Семенович агрессивным рывком выдернул вилку музыкального центра из стены вместе с розеткой и подрозетником. Музыка мигом умолкла:
— Это ты так встречаешь дорогих гостей, Голубев? Своими грязными трусами?! Отвечай, пьянь! — рявкнул Аристарх на Валерку, но побоялся зайти внутрь его «аквапарка»: навернуться и разбить винтажный графин в его свинарнике – последнее дело. Особенно когда он не пуст.
Голубев махнул тряпкой и развернулся. Его обезьянья морда выглядела испуганной внезапностью визита Фисташки, но что самое странное – трезвой:
— Я ни-никого не ждал, Аристарх. Уборку делаю.— ответил Валерка.
— Обезьяним ором Мишки Танича?! — Аристарх Семенович был крайне возмущен, что примат орал не его стихи, да еще и трезвым.
— Ну так хорошие стихи были у человека… — замялся Голубев.
— И парохода! — оборвал пьяный Вронский своего «Вечно Второго», будучи всегда «Вечно Первым» в поэтических конфликтах со сторожем детского дома — Но-ты то примат, Голубев! Недостающее звено эволюции между обезьяной и человеком с отсутствующим вкусом ко всякому прекрасному…
Валерка погрустнел и замолчал. Он выглядел совсем жалким посреди грязной лужи, в которую он превратил пол своей комнаты. Аристарх Семенович торжествовал: наконец-то жалкая и завистливая обезьяна ползала в грязи, совсем как в его влажных фантазиях поэтического господства. На стуле у завистника висела аккуратно разложенная форма охранника:
— Что это у тебя, Голубев? — продолжил экзекуцию своего коллеги-поэта Вронский, показав пальцем на форму охранника — Неужто такую бездарность выперли даже со сторожей детского дома?! Они что, читали твои стихи?
— Нет, наоборот – повысили, — ответил Валерка — И зарплату дали больше, и даже форму выдали. Работаю все там же, но теперь охранником в ЧОПе…
— В жопе ты работаешь, Голубев! — расхохотался Аристарх Семенович и показал на свою бутылку в авоське — В ней же и находишься! Это надо отметить!
— Ну да, — громко сглотнул слюну Валерка, наконец-то заприметив винтажную здоровенную бутылку водки — У Корюшева тут наконец-то вышли «100 мелодий Барби», и у меня новый сборник стихов почти готов – наверное у него и напечатаюсь «самиздатом».
Аристарх Семенович сморщился, как будто ему сунули под нос нашатырного спирта, и даже слегка протрезвел: второй раз за день он услышал это поганое слово «самиздат». Проклятая власть всегда любила эти нелепые аббревиатуры и «абырвалги». С другой стороны, все его диссидентские герои молодости печатались «в Совке» только так, под машинку, и только он один в Суровске имел вполне официальные сборники стихов про Ленина и Партию, которыми нынче подпирал кривые ножки кухонного стола в своем доме, для большего они не годились. Всего несколько буклетов, толщиной не с самое широкое ресторанное меню – а позор на всю жизнь. Диссидентом Вронский так и не стал среди вовремя подсуетившейся советской интеллигенции, а в перестройку и гласность уже каждый дурак ходил гадить на умирающий под своей тяжестью и монструозностью СССР – так что пасквили Вронского уже никем не считались за достижение.
— Что ты сказал? — наконец-то выдавил из себя Аристарх Семенович.
— «100 мелодий Барби» вышли у Корюшева…
— Да не это, примат! — прикрикнул на Голубева Вронский — Другое!
— Про самиздат? — удивился Валерка — Так у Корюшева недавно принтер и компьютер появился дома, всех наших приводил смотреть на него, как на выставку в музее. Разве тебя он не приглашал?
«И точно – не приглашал…» — призадумался Вронский — «Ну, Сазоша… Ну, гнида седая… Та еще вша, энцефалитная!»
— Немедленно собирайся, Голубев! — скомандовал Фисташка — Пройдемся до Сазона Владимировича, поглядим на ваш «самиздат».
— Я не могу! — запротестовал Валерка — У меня все вещи в стирке!
— Так надевай свою форму охранника, обезьянье ты рыло, и пойдем! — рыкнул Фисташка на своего «Вечно Второго» и потряс бутылкой — А то хрен тебе, а не лучи моей славы! Ржавая водопроводная вода со хлоркой, а не «Столичная»!
Валерка быстро все понял, и, поскальзываясь на мокром полу, начал спешно переодеваться. Он падал и вставал, как Ванька-Встанька, пытаясь справиться дрожащими от тремора пальцами с одеждой, но жажда выпить на дармовщинку победила, и спустя две минуты Голубев предстал перед Аристархом в помятой и мокрой форме охранника, уже нелепо навздевая на себя в коридоре уличные «камаши». Вытолкав пьянь на улицу из его душной и вонючей квартиры, Аристарх Семенович в очередной раз присосался к бутылке с водкой и после жадно вдохнул свежий морозный воздух – на улице, как нельзя кстати похолодало.
— Веди меня к Корюшеву! — менторским тоном раскомандовался Фисташка.
— Ох ты ж… Дубак! — заканючил Валерка, только оказавшись на улице в тонкой и мокрой форме охранника на морозе — Аристарх! Можешь дашь сначала выпить, это самое… Для сугреву!
Аристарх отдал свою бутылку Валерке, и тот жадно прильнул к ней, как к материнской титьке, и тут же окосел, махом ополовинил содержимое «графина»:
— Ну ты, конечно, и обезьяна, Голубев! — ахнул Аристарх и отнял бутылку — Алчная скотина! Еще и слюней напускал, сволочь!
— П-прйдем ч-через г-ржи! — промычал что-то невразумительное пьяный до соплей Валерка, наконец-то дорвавшийся до хорошей водки, и повел Фисташку суровскими «буераками» — Так б-стрее пр-дем!
В гаражах обрадовавшийся Аристарх Семенович привычным телодвижением купил канистру самой дешевой бормотухи у гаражных самогонщиков, неиллюзорно опасаясь, что вторым своим залпом животное выдует у него остатки хорошей водки. Вручив канистру Голубеву с творческим напутствием «Охраняй, псина!», спустя час или два брождений Фисташка будучи в немногим лучшем состоянии, чем Валерка, обнаружил для себя неприятное известие: все это время уже заиндевевший Гад и Примат походу водил их по кругу в гаражном кооперативе и тайком хлестал из канистры самогонку, пока Гений Суровской поэзии отвлекался на красоты «местной природы».
— Ты куда меня завел, «Сусанин»?!— заорал не своим голосом Вронский, когда выяснил, что сторож детского дома ополовинил уже и выданную ему канистру, и они оказались вечером на каком-то пригорке вообще где-то за городом — Где Корюшев?! ЗДЕСЬ СПЛОШНАЯ ТЕМЕНЬ!!!
— К-как «где»? — ответил ничего непонимающий Валерка давно пребывающий на своей денатуратной волне и окинул наимутнейшим взглядом Аристарха — В универмаге!
— А мы здесь нах… — от ярости и обморожения у Вронского аж дыханье сперло — Нахрена?!
— Гу-гуляем… А что? — промычал Голубев, и Вронский тут же схватил его за грудки — Отпусти!
— Ах ты животное! — пуще прежнего заорал Аристарх Семенович и попытался врезать своему Сальери прямо по его обезьяньей морде, но вместо этого они повалились вниз с горушки обратно в Суровск — Голубев! Тварь!
Скатываясь вниз, парочка алкашей сплелась уроборосом в снежный ком. Аристарх Семенович пытался расцарапать всю рожу своему обидчику, ну или хотя бы искусать все места до которых он мог бы добраться у примата и одновременно не разбить свой «дубликат стеклянного груза». Валерка же пытался героически отпинываться от Фисташки, намертво присосавшись к канистре с денатуратом прямо в снежном плену.
Скатившись вниз и развив на горке какую-то невероятную скорость, снежный ком с двумя алкоголиками подлетел на давно занесенном снегом «Запорожце» и взмыл высоко в небо. Выписав в полете несколько умопомрачительных кульбитов, «суровское НЛО» мягко приземлилось, врезавшись на полном ходу в дорожный знак «кирпич» аккурат прямо возле универмага. Снежный ком такого оскорбления от металлического истукана стерпеть не смог и тотчас же рассыпался в снежный прах, изрыгнув из своего чрева двух синеющих не от спирта, не то обморожения алкашей прямо на глазах шокированных жителей Суровска. «Алконавты-энлонавты вылетевшие с суровского Памира» довольно резво для своего состояния первых космонавтов-синеботов на полусогнутых и обмороженных конечностях вместе с остатками «топлива» прошмыгнули вовнутрь универмага фактически в полном невменозе:
— Кончилось… — сакраментально подытожил Валерка общий полет весь в снегу и в разодраной форме охранника, выбросив на пол пустую канистру.
Корюшев стоял со своими листовками прямо возле отдела с детским игрушками и пытался впарить детям свои отвратительные песни, аки оторванный от реальности сказочный идиот. Мерзким фальцетиком он пытался зазывать детей «купить у него ноты», но те только обзывали Сазона Владимировича «старым маразматиком», смеялись и показывали на него пальцем. Завидев своих старых приятелей, Корюшев воодушевился и сам подошел ко Вронскому и Голубеву:
— Валерий Валерьевич! Какими судьбами? —обратился к замерзшему Валерке седовласый дурачок в черной шинели в пол и нелепой бобровой шапкой на голове и протянул свою книжонку — Двести рублей за ноты! Целых сто песен!
— Спасибо. — ответил Валерка и вытер бумажными листами свою морду — Все же хороша была сорок шестая «мелодия». И сорок седьмая.
— Вам бесплатно тогда! — искренне обрадовался добрым словам Сазон Владимирович — Все же приятно, когда существуют настоящие поклонники детской песни.
— А мне? — спросил Аристарх Семенович, отцепившись наконец от своей драгоценной бутылки водки — А мне, Сазоша, про твою пластиковую ведьму.
— Аристарх Семенович! Не узнал вас! — ответил сконфуженный детский поэт-песенник с наигранной улыбкой — Для величины вашего таланта отдам всего за тыщу…
«Все такой же жид и гусак…» — подумал про Сазона Владимировича Аристарх Семенович и допил свой графин с водкой — «Трезвым посидишь, пискля!»
— Сазон Владимирович, мы к вам по поводу самиздата, — зевая, сказал Валерка Голубев — У меня уже почти готов сборник стихов.
— Валерий Валерьевич, я бы с радостью вас напечатал и не взял бы с никаких денег по старой дружбе, но компьютер мой сломался, — с трагическими нотками объявил Корюшев — А так хотелось прочитать вашу «Мечту» не в рукописи.
— Ну, это я могу исправить. — прохрипел Валерка, от тепла распластавшись на бетонном полу универмага и закемарив — Я же этот… Программист в прошлом.
— Так у меня очень старый компьютер, Валерий… — стыдливо замялся Корюшев перед тем, кого считал самым большим поэтом в Суровске.
— А я только в старых и понимаю… — пробубнил Голубев перед тем, как благостно захрапеть прямо посередь универмага.
— Почту за честь! — взял под руки Голубева Сазон Владимирович и потащил поправлять здоровье бессознательного компьютерного специалиста прямиком в винно-водочный отдел — Самоиздадимся!
— Сазоша, ну чего ты веришь какому-то примату, как ребенок?! — попытался образумить детского поэта-песенника Вронский — Знал бы ты, куда завела меня эта пьяная сволочь…
Но Корюшев не обратил на ремарку Аристарха Семеновича никакого внимания. Взяв довольно дорогую бутылку вина в алкомаркете при универмаге, он с Голубевым под мышкой отправился пробивать покупку на кассе. Фисташка же решил умыкнуть отсюда бутылку водки, но, немного помешкавшись, умыкнул сразу две. Пройдя мимо кассы «Солнце и Луна Суровской поэзии» снова услышало бабий вой мерзотнейшей кассирши-Бородавки:
— Фисташка! Гондон ты штопанный!— разоралась Бородавка на весь универмаг — А платить?
— Сгинь, Папиллома! Я под охраной! — огрызнулся в ответ трезвеющий от наглости плебейского лакейства Вронский и, взявши вместе с Корюшевым под руки Голубева в форме охранника, удалился вместе с ними из универмага — Катись к черту, буржуинский нарост!
Тащить упившуюся до соплей мартышку оказалось недалеко – Сазон Владимирович жил недалеко от суровского универмага, буквально в соседнем доме. Сколько раз не таскался по всему городу Аристарх Семенович – а в этом дворе был впервые, он был довольно хитро сокрыт от людских глаз зевак за кованным забором с калиткой. То, про что думал Вронский, как про очередную швейную фабрику в центре Суровска, оказалось жилым домом для совсем непростых людей. Только зайдя в подъезд, он ощутил на себе пристальное внимание двух хищных глаз старухи:
— Аристарх Семенович, не волнуйтесь, — Корюшев сразу же обратил внимание, как напрягся поэтический гений Фисташки — Это наша консьержка, Аполлинария Павловна. Аполлинария Павловна, здравствуйте.
— Сазон Владимирович, эти «люмпены» с вами? — только спросила старуха с туго завязанными в пучок седыми волосами.
— Разумеется, это мои гости, все хорошо. — ответил консьержке Корюшев и, повернувшись, сказал Вронскому, пока они затаскивали храпящее тело Голубева в лифт — Аполлинария Павловна – наш защитник от всякой деклассифицированной шушеры. В нашем подъезде проживает сам мэр Суровска, к нему как-то с задержанием пыталась прорваться опергруппа из Москва, так она в одиночку нейтрализовала всех «омоновцев». Больше по душу Якушева из столицы потом не приезжал никто...
— Немыслимо! — охнул Аристарх Семенович и боязливо обернулся на старуху-консьержку, что как цербер вцепилась в него своим тяжелым немигающим взглядом прямо в душу — Как?
— Она фронтовичка, — пожал плечами Сазон Владимирович, когда вместе с Вронским затащили Голубева в лифт — И из белорусских партизан. Кто их, фронтовиков, знает. Нажмите на седьмой.
Старуха продолжала буравить своим взглядом Аристарха Семеновича, поэтому не теряя ни минуты надавил на кнопку и только когда створки дверей лифта сомкнулись облегченно выдохнул:
— Ну, Сазоша, — решил между делом спросить он Корюшева — И сколько же вам приносят ваши «мелодии»?
— Больше чем вы думаете, Аристарх, — с гордостью ответил детский поэт-песенник в лифте — Ведь это дидактический материал в моем кружке музыкальной эксцентрики! Так, сейчас направо.
Дотащив Голубева до квартиры Корюшева, Фисташка смог только присвистнуть: подъезд был наичистейший, ни пылинки! Ничего не сломано и не отломано, стены так вообще, как будто вчера красили. На лестничной клетке стояли вазы с цветами. Внутри же квартиры царил порядок, хоть и убранство на стенах напоминало жилище растлителя малолетних: вокруг прямо-таки пестрели фотографии чужих детей.
— Мои воспитанники! — прямо засветился от гордости седой Гусак, обративший внимание, что Вронский таращится по сторонам — Давайте уложим Валерия Валерьевича в спальню, там как раз мой компьютер.
Выгрузив Гада и Примата на кованную высокую кровать, Аристарх Семенович достал из кармана честно украденную пол-литру водки и предложил:
— Нет, после вашего фуршета, Аристарх Семенович, я перешел только и исключительно на вино, — ответил Корюшев и скрылся внутри своего жилища — Я на кухню за бокалами.
«Вот насмотришься, как живут вот такие – и возненавидишь всех этих либеральных педерастов прямо как Кровавая Власть!» — подумал Вронский. Голубев сопел и брыкался во сне, а сам Аристарх сел на стул и уставился на «компьютер». Корюшев не соврал: компьютер впрямь был у него древний, но Вронский ни черта в этом не понимал, а потому смотрел на агрегат, как на диковину. Пузатый телевизор с дополнительной стеклянной рамкой, белая пластиковая коробка на столе, похожая на небольшой холодильник – к этому Непризнанного Гения Суровской Поэзии жизнь явно не готовила. Особенно Вронского привлекла внимания хреновина похожая на печатную машинку с кнопками – он прежде никогда не видел компьютерных клавиатур:
— IBM! — громко запищал Корюшев, входя с бокалом вина и щербатой чайной кружкой в комнату, как будто это что-то значило — Четыреста Восемьдесят Шестой!
Услышав заветное числительное Голубев встрепенулся и сквозь дрему пробормотал: «Теперь питание компьютера можно выключить.»
— Ну что, Аристарх? Дрогнем за встречу! — сказал Корюшев и дал Аристарху Семеновичу щербатую кружку в руки.
— Да ну вашу кислятину и красноту, Сазоша! — слегка отпив вина, выдал Фисташка — Хотите я научу вас одному шаманскому трюку? Называется «воронка».
— Надо же! Интересно! — сразу же оживился Сазон Владимирович — А то я думал вы начнете опять голосить ваши мерзкие и бездарные стихи про «Проклятую Власть». Знаете, только один Валерий Валерьевич верит в ваше творчество, Аристарх, говорил: а у него не только про это были стихи… Во что я лично не верю. Ваши стихи печатать самиздатом все равно, что совершать преступление перед Искусством. Вот у Валерия Валерьевича стихи – это просто «номер один», если не в России, то в Суровске точно.
Уши Вронского от стыда и гнева воспылали краснотой такого же оттенка, как и купленное Корюшевым вино:
— Ну так хотите научиться? — тихо спросил он, откупоривая бутылку с водкой.
— А почему бы и нет? Я вообще… — только хотел еще сказать чего-то Сазон Владимирович, как руки Фисташки насильно стали вливать в детского поэта-песенника водку воронкой прямо в горло.
— Пей, Сазоша! — злобно приговаривал Фисташка, заливая водку — Пей… Пей, гаденыш!
Следом за первой бутылкой в седого гусака залилась таким же образом и вторая. Аристарх в глубине своего трезвеющего рассудка понимал, что это какое-то безумие: поить такую мразоту, как Корюшев, при том забесплатно. Но ничего с собой поделать не мог – настолько ему сейчас стало отвратительно на душе. После двух бутылок, Сазон Владимирович уже не мог сохранять вертикальное положение и рухнул на кровать рядом с дрыхнущим Валеркой:
— Перезагрузка… — пробубнил пьянущий Гад и Примат сквозь сон и даже не думал просыпаться.
— Вставай, Голубев! — взвыл бешеной псиной Вронский и выдал две самые смачные оплеухи по щеканам дрыхнущей мартышке — Вставай сволочь!
Валерка открыл глаза. Увидев компьютер в комнате, его мутный отсутствующий взгляд начал принимать черты осмысленного:
— Ремонтируй компьютер Корюшева, пьяная ты обезьяна! — приказал «Вечно Второму» Фисташка — Покажи мне «самиздат». Ты ж программист!
Услышав последнее, Голубев встрепенулся и поднялся самостоятельно с кровати. Подойдя к компьютеру, он начал крутиться возле него, цокая языком. Довольно быстро он смог включить старую компьютерную какашку и запустить «Волков Коммандер», а оттуда и престарелый «Лексикон»:
— Ерунда, — сказал уже не заплетающимся языком Валерка-программист — Системный диск посыпался слегка, да и провода были подключены неправильно. Все работает!
Аристарх Семенович охнул: ведь он никогда в жизни не видел Голубева настолько осмысленным. Он достал мокрую кипу своих грязных бумажек и протянул их Валерке:
— Печатай… Меня… — сказал Фисташка и уселся шокированный прямо на Корюшева.
— Без проблем. — ответил Валерка и начал бодро набирать тексты стихов Вронского.
Пальцы Голубева летали по клавиатуре со скоростью пули. Как завороженный Вронский смотрел на экран монитора и не заметил, как скинул Корюшева на пол и затолкал хозяина квартиры под его же кровать. Это было похоже на волшебство: слова его стихов материализовывались в виде букв на дисплее. Фисташка разлегся на кровати: так хорошо ему не было никогда в жизни. От счастья увиденного впервые за долгое время будучи пьяным и довольным ему захотелось немножко подремать, а не ходить и выть по улицам. Задремавшему Аристарху Семеновичу на мгновение показалось, будто у Голубева выросла дополнительная рук, вот настолько ловко выходил «самиздат» у Гада и Примата:
«Верно говорят,» — с трудом сохраняя свое сознание думал Вронский под стук клавиш на клавиатуре, лежа на корюшинской постели и глядя на экран компьютера — «Что посади обезьяну навечно с печатной машинкой – и она напечатает тебе “Войну и Мир”…»
— Аристарх! Аристарх! — вдруг обратился к нему Валерка — Как назовешь свой новый сборник стихов?
— «Обескровленный Проклятой Властью», — пробубнил сквозь сон незамедлительно Аристарх Семенович, но, задумавшись, добавил — Нет, давай просто: «Обескровленный».
— Хорошо, — улыбнулся Голубев и отправил на печать сборник стихов — Вот твой «самиздат», Аристарх.
Валерка передал Аристарху листы с его стихами, и Вронский с удивлением обнаружил, что в его новом сборнике нет ни одного стихотворения про Проклятую Власть. Гад и Примат многое переписал и перекомпилировал в его стихах, так что даже стало намного лучше:
«Почти достойно Гения Вронского,» — подумал сонный Фисташка — «Эволюционирует в человека, мартышка».
И на этой мысли Аристарх Семенович провалился в сон. Валерка же продолжал печатать на компьютере:
— Возьмусь все же за «Мечту». — пробормотал он.
Спустя несколько часов, уже глубокой ночью, пока храпели в унисон Корюшев и Вронский, Голубев все продолжал и продолжал работу на компьютере над своим сборником стихов:
— Искусство исцеляет, Гад... — вдруг пробормотал вслух спящий Фисташка — Гад и Примат...
— Это точно, Аристарх. — ответил ему продолжающий бодрствовать Валерка, печатая на клавиатуре. Скоро должно было начаться утро, но Голубев продолжал работу над своей «Мечтой», сидя перед монитором, как будто этого душе алкоголика не хватало целую жизнь. Он все печатал свои стихи и негромко напевал не свои:
♫ Компьютер, ты — рожденье века, ♫
♫ Тебе не жить без человека, ♫