63. Туалетный утёнок.
Миша очнулся посреди почти пустого вагона в груде пустых полторашек вместо одеяла, когда его кто-то тыкал в бок:
— Эй, Генератор! Проснись! — когда патлатый школьник открыл глаза, спросонья он даже не понял, кто перед ним стоит — Приехали на Петровские Болота!
Коля Жидкий совершенно не походил на себя: он лишился своей бомжацкой бороды и помолодел лет на двадцать, а то и на все тридцать. Грязные патлы панк тоже сбрил и красовался перед Мишей новеньким выстриженным могавком, выкрашенным в зелёный цвет:
— Коля… Ты ли это? — удивленно вытаращился на бывшего полубомжа патлатый школьник — Как?
— Хуем по лбу! Об косяк, Генератор! — заржал Коля в своей привычной опизданутой манере — Да это всё моя старая привычка, ещё со времён динозавров: каким бы я пьяным ни был накануне, но если предстоит выступать, то надо соответствовать. Ничего не могу с этим поделать.
— А ты что, выступать собрался?
— Ну, я надеюсь, до этого дело не дойдёт, — расплылся в улыбке Коля — А то Крыса меня дома отпиздит за такие выступления. Не любит она Питер гораздо больше, чем все мои пьяные выходки вместе взятые.
— Выметайтесь, сволота! — расплылась в любезностях проводница перед панками — Весь вагон угадили полторашками с какой-то мочой!
— Со всем уважением ко старшим: а нахуй бы ты не прошла, старая мразь?! — гаркнул на женщину Коля Жидкий и повернулся обратно к Мише — И всё же она права: сваливаем, Генератор! Нас ждут.
Вылезши из вагона на вокзальную площадь Санкт-Петербурга, Миша тут же угодил в огромную грязнейшую лужу. Город встретил суровских школьников в своей почти обычной гостеприимности: серым небом и слякотью. Одно отличало Питер от Суровска – повсюду был мусор. Полиэтиленовые пакеты бог весть с чем летали по всей площади вместе с противно орущими чайками, устроившими воздушное побоище за остатки тухлятины, как бомжи или местные фриганы, что бились за «деликатесы» уже на земле.
— «Губер» у болота сменился, что ли… — задумчиво произнёс Коля, снимая пакет со своей головы.
— Николай Александрович! — закричала Мишина класснуха. Ей в волосы вцепилась особо здоровенная помойная чайка.
— Ща, Алка! — подлетел Коля и мощным ударом кулака отправил птицу в мусорное ведро — Бам, блять!
Жирножопое летающее чудовище нисколько не обиделось на прилёт с кулака в кабину, а, напротив, устроившись поудобнее, начало жадно заглатывать остатки куриных крыльев из ведра, похрустывая костями и загребая их уже своими крыльями.
— Как-то я совсем иначе представлял себе Питер… — шокировано пробухтел в нос Миша.
Суровские лицеисты старались изо всех сил уворачиваться от ковровой птичьей бомбардировки и мерзкого мелкого косого дождя. Они скакали, как первобытное племя, но получалось у них из рук вон плохо – птицы снайперски попадали, обозначая таким самым школьникам их место в пищевой цепи бывшей Столицы Империи.
— Да ну, не преувеличивай, Генератор – Питер как Питер, чуть грязнее, чуть шумнее обычного и всё. — похлопал по плечу патлатого школьника Коля и прокричал всей суровской группе, еле перекрикивая птичий гвалт — Едем на метро! А то обосрут с ног до головы.
В метро было тише, но ненамного: хоть чёрным по белому было написано, что с алкоголем туда нельзя, но Коля начал хлестать пиво и разбрасываться в поднимающихся на поверхность пустыми пивными баклажками ещё на эскалаторе:
— Откуда у тебя их столько, Коля? — удивился Миша, стоя на станции, ведь столько полторашек никак не могло поместить в его две спортивные сумки, что, казалось бы, никак не уменьшились в объёме.
— Поэтому меня и называют Жидким, Генератор! — лишь усмехнулся Коля — Ща подъедет адский вагон, не стой так близко – сметут!
Только старый панк был весёлым на этом празднике уныния в вагоне метро. Петербуржцы же смотрели на Мишу, как на говно. Хмурые, помятые лица и красноватые глаза требующие немедленно поднять его на ножи никак не давали школьнику покоя. Особенно злобно смотрела волком на него какая-то ленинградская бабка, с чувством омерзительного презрения. Её прожигающий взгляд болотной ведьмы вообще напугал Мишу до усрачки, что заметил вусмерть упившийся граф Жидкий:
— Э, калоша! — со всем почтением обратился он к ней — Могла бы съездить в поликлинику и днём! Нехер смотреть тут волчарой на Генератора, ты всё равно не умеешь – дай-ка я покажу тебе…
Коля придвинулся к бабке и сделал гримасу, Миша не разглядел какую. Лицо старухи изменилось до неузнаваемости – вся спесь угрожающего презрения мигом слетела с ее морды, и отныне оно выражало только глубинный вселенский ужас. Бабка пулей выскочила из вагона, только поезд метро подъехал ко станции:
— Нам на следующей! — радостно объявил Коля и запустил пустой баклажкой меж закрывающихся дверей — Сто лет не бывал в Эрмитаже, но лучше бы и двести не бывать!
— Алла Николаевна! — вдруг обратилась к классной руководительнице очкастенькая Круглова — А мы надолго задержимся в Эрмитаже? На весь день?
— Ну… — замялась Алла Николаевна — Вечер у нас свободный, Люба…
— Значит мы точно отправимся в МакДак на Сенной! Как с бабушкой! — закричала на весь вагон обрадовавшаяся Круглова и начала хлопать в ладоши — Ура! В Мак-Дак! В Мак-Дак!
Петербуржцы покосились на очкастую, как на умалишенную:
— Неместные… — проворчал кто-то в вагоне.
— Люба, не кричи ты так, — ответила покрасневшая классная руководительница и обратилась ко всей группе — Ребята! Наша остановка, выходим организованно.
Школьники метнулись из вонючего вагона, сбив по пути какого-то грузного «подпиваса» и вытолкнув на станцию. Коля, выйдя из вагона, решил исправить ситуацию и пинком прямиком в пердак отправил мужика обратно доезжать положенное:
— Извиняй, мужик, — выдал граф Жидкий под оскорблённые визги болотного подпиваса — Это же дети.
— Вам говорили, что вы отвратителен? — хмыкнула на Колю Светка Баданина.
— Постоянно, малая! — заржал Коля и двинул группку школьников к эскалатору — А я что, слушаю петушиный клёкот? Нет же! Я люблю панк-рок!
— По мне так это одно и тоже… — ответила Светка.
— Ты это с русским рэпом перепутала, малая! — заржал Коля и под сконфуженную рожу Баданиной зарядил очередную допитую баклажку с пивом в рекламу секс-шопа на эскалаторе по пути на поверхность.
Снаружи суровских школьников ждала родная и милая картина: центр Санкт-Петербурга был совершенно нечищен от снега. Он вперемешку со слякотью, реагентом против скольжения на льду и машинным маслом с бесчисленного количества, стоящих то тут, то там «лоховозок» напоминал собой чернющую снегоподобную массу, от которой разъезжаются ноги и всякая обувь.
Миша практически сразу чуть не навернулся, а Алла Николаевна с учениками повалились мгновенно кубарем со ступеней:
— Стоять, пьяная матросня! — весело прикрикнул на всех упавших школьников вместе с их учительницей Коля Жидкий — На Дворцовую Площадь! «Зимний» брать будем!
И медленно, гуськом, процессия направилась на Дворцовую Площадь, куда самосвалами дорожники приноровились свозить дурно пахнущий нефтепродуктами снег и лёд. Над огромной снежной горой едва и жалко возвышался ангел Александровской колонны с лицом Александра Первого, напоминая суровским школьникам, кто же всё же одержал победу над Наполеоном Бонапартом. Пройти напрямую через площадь было решительно невозможно:
— Николай Александрович! — ахнула Алла Николаевна — Что делается-то! В Культурной Столице…
— Это в прошлом этой помойки! — оборвал ее Коля Жидкий и скомандовал — Идёте в обход, а я на снежную гору, к «Сашку» на разведку!
— Вечный февраль какой-то… — проворчал Миша, у которого из-за реагента разошлись «говноступы».
— Не тупи, Генератор! — ответил неизменно весёлый Коля — Уже март.
И полез на снежную гору, хоть в этом не было ровно никакого смысла. В принципе, тропой местных школьники с учительницей довольно быстро обошли снежное недоразумение и, стоя у дверей Эрмитажа, наблюдали, как граф Жидкий громко братается с самодержцем на самой вершине городской катастрофы:
— Санёк! Привет! — кричал на всю площадь довольный и покоривший вершину Коля, обнимаясь со статуей — Пива хошь? Или всё боишься, что Обнорские снова могут попытаться тебя пырнуть, как папку? Не ссы! Тогда не пырнули – и сейчас не пырнём!
— Николай Александрович! — прокричала Алла Николаевна, пытаясь перекричать смех школьников — Слезайте немедленно!
— Ладно, Санёк, мне пора! В другой жизни перетрём, что да как! Бывай! — проорал статуе ангела Коля и вложил ей в руку недопитую полторашку с пивом — Иду!
И сделав два шага, Коля кубарем покатился вниз с горы. Набрав критическую скорость скольжения панк головой влетел в кованные ворота главного входа и вынес их к чёртовой матери прямо во внутренний двор Зимнего Дворца.
«По-графски залетел!» — подумал восхищенный Миша.
— Надеюсь он сдох… — испепеляюще прошипела Баданина.
— Ну, Света, нельзя же так, — ответила ей Круглова — Коля весёлый, прямо… Как бабушка.
Во двор выбежала старая дворничиха и подбежала к телу Коли:
— Коленька… — принялась поднимать и отряхивать панка бабулька — Не ушибся?
— Нет, Тёть-Маш, — ответил ей Коля — Летом бы может быть и ушибся, а так снега полно. Как вы меня узнали?
— Я может с годами и стала плохо видеть, но я как услышала, что кто-то так громко панибратствует с Александром Первым, то сразу же вспомнила о тебе. Какими судьбами?
— Да вот… — оглянулся Коля на подходящих школьников с учительницей — Сопровождающий гид для недорослей.
— Принялся за старое, говоришь. — засмеялась бабулька беззубым ртом — Заходи к нам, как будет время. Можешь и с ребятами. Поглядишь хоть на потомков своей «Манюньки». Вот все крысоловы!
— Обязательно зайду, Тёть-Маш, — ответил Коля в присутствии Миши — Только с делами решу вопрос.
Коля покопался в своих сумках и достал из одной из них огромный пакет с кошачьим кормом, больше, чем его сумки вместе взятые:
— Тёть-Маш, вот вам подгон для «хвостов». К ним нельзя, что говорится, «без докладу».
Миша, зная Колю, уже не удивился его выходке, его удивило другое:
— А вы-то откуда его знаете? — спросил он бабульку.
— Да за то время, что здесь работаю, я всех экскурсоводов Эрмитажа знаю и помню, — ответила Мише дворничиха — А Коленька так вообще наш самый незабываемый экскурсовод. Одни тут легенды ходят о нём.
— Ну что, Генератор? — сказал Коля — Наступает самая скучная часть нашего «вояжа» – музейная…
И был чертовски прав: брожение по полупустым залам Эрмитажа практически сразу же загнало Мишу в хтоническую тоску. Весь основной процесс экскурсии походил на уроки в лицее, только с надменной рожей экскурсоводши похожей на крашеного хной хоббита. Алла Николаевна пыталась вставлять пару копеек для учеников, но каждый раз мстительно осаждалась репликами хоббитши, мол, «экскурсовод тут я, а не вы». Коля вообще не встревал, а мрачно бродил по когда-то родным коридорам и посасывал свою баклажку с пивом из-под косухи, как будто всеми силами сдерживался, чтобы не начать в привычной манере бакланить и вытворять всяческую дичь в музее.
Иногда панк вздыхал, глядя на очередную картину:
— Опять подделка, безвкусная при том… — и шёл дальше.
Улыбался Коля в музее лишь тогда, когда видел усатую кошачью морду, что выхаживалась по залам за охотой на крыс. Завидев Колю, каждая кошка долго всматривалась в его лицо, будто силилась вспомнить, кто это такой:
— Не вспомнишь же, не пытайся… — повторял всякий раз панк очередному кошастому, расплываясь в детской и немного грустной улыбке — La fleur de mon âme blessée (Цветок моей израненной души).
С музейными кошками Коля разговаривал почти всегда на чистейшем и самом, что ни на есть, благородном наречии французского, от чего каждая кошка млела и разваливалась на спине пузом к панку, показывая ему свое всецелое доверие. А тот всегда чесал им животы.
«М-да, Колян, да ты французский Куклачёв…» — думал про эти сцены каждый раз Миша.
Проходя в очередной зал, патлатый школьник заметил, как граф Жидкий встал как вкопанный:
— А эта экспозиция любезно предоставлена музею графом Александром Николаевичем Обнорским, — объявила с помпезностью экскурсоводша — В 1990 году.
— Засада… — еле слышно прошелестел Коля — Бля…
— Как вы видите, в выставке присутствуют прекрасные образцы живописи Айвазовского, Лагорио…
— Не видите! — вдруг выкрикнул Коля Жидкий на весь зал — Это всё подделки!
— Но позвольте! — возмутилась хоббитша — Откуда вам, маргиналу подзаборному, знать?!
— Потому что я эту мазню нарисовал ещё в школе по приказу папаши! — неожиданно зло взвинтился граф Жидкий — А он вам мои художества сбагрил под видом «наших маринистов», потому что не смог продать «за бугор»!
— Эти картины проверены лучшими знатоками страны, как оригиналы! — вступила в яростную полемику экскурсоводша — А вы только воняете дешёвым пивом на весь Эрмитаж! Такое быдло и урод не могло написать этих шедевров!
— Ну хочешь – сама повоняй! — рыкнул Коля и бросил недопитой баклажкой женщине прямиком в голову, улив её пивом с ног до головы — Меняйте своих «экспертов», они уже половину музея походу вынесли! Бездарности, пляшущие на костях абсолютно мёртвого искусства!
И панк быстрым шагом направился прочь из зала подделок, нарисованных собственноручно:
— Николай Александрович! — закричала вслед Алла Николаевна — Вы с ума сошли?!
— Нет никакого Николая Александровича, — повернулся Коля и загромыхал диким ором на весь зал — ЕСТЬ ТОЛЬКО КОЛЯ ЖИДКИЙ, БЛЯ!
Миша поспешил за буйным панком, сам не зная почему. Коля легко ориентировался в музее и дошёл до подвала Эрмитажа, раскидываясь злыми проклятиями, в том числе и в адрес своего отца:
— … Миллион лет провалялось «в запасниках», так всё же выкопали, блять, «графа-мецената», — шипел старый панк — Дегенерата! Козлы опущенные! Нахуй всех вас!
— Коля, спокойней! — попытался успокоить его Миша — Было и было, помнишь?
— Ты прав, Генератор, даже не представляешь, насколько, — выдохнув, ответил панк и постучал в дверь подвала — Тёть-Маш, откройте! Это Коля!
Через минуту дверь открыла дворничиха, Коля к тому времени вернулся в свой привычный и шутливый ритм:
— Коленька, а ты скоро пришёл повидать своих старых друзей, — сказала бабулька — Правда жива здесь осталась только твоя Сопливка…
— Да иди ты… — охренел от услышанного Коля — Да ей уже лет 30, наверное!
— Тридцать Два, — ухмыльнулась дворничиха, глядя на отвисшую от удивления челюсть панка — Тридцать третий год идёт кошке, а она всё только тебя и ждёт. Старая и больная совсем. И помирать не собирается, пока с тобой не простится, видимо. Пойдём покажу.
Бабка повела панка и патлатого школьника по подвалу Эрмитажа к логову Сопливки. Она оказалась совсем маленькой старой серой полосатой кошкой с вечно хлюпающим носом:
— Сопливушка… — осторожно обнял Коля старую кошку — Живая…
Коля рыдал и прижимал маленькую кошонку к себе, а кошка низким старушечьим голосочком тоже рыдала, но по-кошачьи:
— Дочка Манюньки, — ответила Мише бабулька, перехватив его на вопросе — А Манюнька – то самая любимая кошка была у Коленьки. Вот они как сёстры-близнецы, только мать и дочь. Сопливка правда ростом не вышла – всё так маленькая и сопливая ходит.
Под общие стенания старого панка и ещё более древней кошонки, к общему предку стали стекаться кошачьи потомки. Их было несколько десятков – и все тем или иным образом походили на Сопливку. Мордой, формой ушей или расцветкой – потомки с глубоким любопытством наблюдали за трогательным моментом воссоединением своей умирающей пра-пра и человека, что много значил для древней кошачьей старухи. Миша даже слегка напрягся от нацелившегося в том числе и на него обилия кошачьих глаз:
— Лучшие крысоловы страны здесь! — с гордостью объявила дворничиха — Пришли посмотреть на тебя, Коленька! Ты же им, как Царь-император!
— Или граф… — задумчиво добавил Миша, поглядывая на кошек — Хранителей всего живого искусства.
Старая кошка слабо, на последних силах продолжала тереться о плечо панка и вытирала свои сопли о косуху Коли. А тот, не замечая никого и ничего, просто целовал дочку Манюньки в маковку между ушей. Скоро и ее потомки облепили графа Жидкого и помещение напоминало собой трансформаторную будку по гулу. Под этот гул старая кошка умерла прямо на руках старого панка, и её потомки расселись на трубах отопления, как сфинксы. Наступило гробовое молчание:
— Искусство исцеляет, Генератор, — вдруг сказал Коля — Но только живое. Мёртвое, оно для ценителей занюхать пердежа под красное винцо. Для верхних этажей Эрмитажа, там, где «экспозиция Обнорских».
«Кошачий граф» осторожно выпутался из уже идущей вовсю похоронной процессии почти полусотни кошек:
— Нам всё же пора, моя дорогая Сопливка. Я не видел тебя 30 лет, как только твоя покойная мама ушла в мир Вечной Охоты, потому что старый мудак и долбень. Если вдруг с ней встретишься там – передай от Коли всё самое наилучшее, что может быть у кошки. Можешь спать спокойно. Тебя уже никто больше не обидит.
— Пусть кто-нибудь только попробует хоть кого-нибудь обидеть из хвостатых, пока я здесь, — добавила бабулька — Да и не только я. Добрых сердец на свете гораздо меньше злых, но всё же они существовали во все времена. И там, и здесь. Я очень рада, что Коленька успел с тобой проститься, и надеюсь, что была рада и ты…
Патлатый школьник и старый панк тихо направились вместе с дворничихой на улицу, перед тем как выпустить панканутых наружу, бабулька только спросила у Коли:
— Как ты успел, Коля? Появился как снег на голову – и успел…
— Тёть-Маш, знал бы я сам… — почесал голову Коля — Чуйка, наверное.
— Доверяй только ей, Коленька, в таком случае, — на прощание сказала старуха — И прощай.
— И вы Тёть-Маш… Если я говно какое-то вам сделал – тоже не обессудьте.
И Коля выпорхнул из подвала Эрмитажа, быстро шагая куда глаза глядят. Миша следовал за ним по грязным улочкам Петербурга, как собачонка, и всё не мог уловить своим юным мозгом сути произошедшего. То Коля смешно бесится, то вдруг трогательно воет вместе со старой кошкой – и бац! Уже на кошачьих похоронах. И смех, и грех! Абсурд! Дуристика! Аттракцион! И вдруг резко патлатый школьник вспомнил, что на самом деле американские горки зовутся русскими. Резкие спуски и подъёмы, крутые развороты – это совсем не про типичных американцев… Это про них, про «безумных русских» для всего остального мира.
— Блять, пиво что ли разбавляют… — сказал вслух граф Жидкий после очередной запущенной в воздух пустой баклажки — Как вода, ей-богу.
— А куда мы идём? — спросил у Коли Миша.
— Раз я не пьян, и не весел, Генератор, — заговорил хмурый Коля — Раз меня, Колю Жидкого, Болото-таки умудрилось схватить за яйца и бросить в пучину уныния… То мы идём, как колготочники, на кладбище. Позже объясню, зачем.
Пока панканутые шли, то и дело образовывались какие-то знакомцы Коли. Одним он бил в харю для порядка, другим давал в руки полторашку, третьим целовал лысину или спрашивал, как у них, у старпёров, дела.
— Это Питер, Генератор, — прокомментировал Коля после очередного братания — И это поклонники «Беспредельщиков». В Питере вообще любят всякое старое говно.
— И тебя, — ответил Коля — Ты тоже «Беспредельщик». Новый состав. Старый вон на кладбище весь. Мы пришли.
Панканутые остановились у шлагбаума с надписью «Богословское кладбище»:
— Нам сюда. — сказал Коля — Идём прямо до церквушки, затем налево.
Прошагав около километра и повернув налево, Миша вскоре увидел могилы с цветами и гитарами вместе с высоким памятником в форме полумесяца.
— Там Цой возлежит, — прокомментировал могилу лидера группы «Кино» Коля Жидкий — А вот там Горшок из «Короля и Шута».
— А где «Беспредельщики» лежат? — спросил на полном серьезе Миша.
— Хороший ты парень, Генератор. Нас не будет на этом кладбище. Мы мелкая рыбёха. Поссать не хочешь?
Вокруг могил известных рок-героев прошлого был уссат весь снег, как и поруганы соседние могилы. Снежный покров был стоптанным, жёлтым, местами оранжевым и кое-где вообще розовел от отъехавших почек – поклонники творчества известных мертвецов были все разных возрастов, но их объединяло помимо общих кумиров одно – они все были нетрезвы в момент поминания и всем очень не хотелось чапать почти километр до общественного сортира.
— Если честно, то давно… — признался Миша — Что, на могилу Цоя ссать? Или Горшка?
— Ты сдурел, что ли, Генератор?! — ахнул Коля — В туалете.
— Но Горшок вроде как говорил, что не против, если ему кто-то обоссыт могилу, он же панк…
— Он может быть и панк, он мог такое и спиздануть по жизни, но ты-то не будь долбоёбом! — серьёзным тоном произнёс Коля — И без тебя здесь хватает мочи от всякого пьяного мусора. Обратно пойдем, могилы – это не туалет, здесь есть один общественный. Могилы я тебе для общего развития показал. Чтобы знал и помнил.
— Ну ты бы для начала объяснил бы всё заранее. — фыркнул Миша.
— Да мы вообще сюда пришли тебе за гитарой, — усмехнулся Коля — С историей, всё как полагается будущей «рок-звезде».
— Коля, блять! — разозлился Миша — Я ссать хочу, а не копать могилы покойников!
— И не придётся, — ещё больше заржал Коля на подходе к общественному туалету — Весёлый ты парень, Генератор.
— Ага, — раздражённо бросил патлатый школьник в ответ — Прямо обоссаться какой весёлый.
Зайдя в мужской туалет, Миша обратил внимание, что помимо сразу же ударившим в нос страшенным запахом Русского Рока, все стены были исписаны граффити с признаниями в любви к Цою, и чуть меньше – к «КиШу». Полумрак туалета неожиданно гармонировал с разбитыми унитазами, раковинами и прочими горшками, с вырванными в мясо шпингалетами и проломленными с бунтарской и пьяной ноги дверьми. Пол, выложенный коричневой плиткой, должен был по задумке неизвестного архитектора спасти незавидное санитарное положение общественной уборной, но был весь заляпан толстым слоем бог весть чего, и явно не музыки. Посередине туалета на постаменте из строительного мусора возвышалось ведро, на нём красной масляной краской кто-то из фанатов группы «Кино» вывел: «Ведро Вити».
— Добро пожаловать в Туалет Имени Цоя, Генератор! Легендарное место Русского Рока! — усмехнулся Коля Жидкий и пошёл привязывать коня в полуразбитый писсуар.
Миша попытался скрыться в кабинке туалета с единственной оставшейся в живых дверью, но только он попытался закрыться, как кабинка тут же развалилась карточным домиком и по цепочке с диким грохотом повалилась старая фанера всех оставшихся унитазов «с прикрытием»:
— Ну ты монстр, Генератор! — заржал Коля — Ты ссы, не стесняйся! У нас тут ещё дело!
Весь красный Миша стыдливо отозвался на зов Природы посреди груды ископаемой фанеры и битых унитазов:
— Какое ещё дело может тут быть, Коля? — спросил он под аккомпанемент собственного журчания.
— Значит так. Не перебивай и запомни, действовать будем так — насупился граф Жидкий и застегнул ширинку — Это может быть смертельно опасно.
— Да уж куда уж опаснее… — вздохнул Миша посреди разбитого в хлам общественного туалета.
— Молчи и слушай. Помнишь песенку про «Проклятый старый дом»? Так вот у этих стен есть глаза и уши, нам они нужны.
— Цоя будешь вызывать через его «Ведро», что ли? — прыснул Миша.
— Я же сказал, Генератор: не пизди! — крикнул Коля и замолк, прислушиваясь, а после заговорил почти шёпотом — В общем, как только Она появится, ты у неё лямзишь гитару – и по тапкам. Готов?
— Значит готов! — шикнул Коля и заорал — Наташка! Наташенька! Ната!
Никто не отозвался на клич графа Жидкого:
— Я помню, что ты говорила мне больше сюда не приходить, — продолжил он и пнул цоевское ведро в разбитое многострадальное окно — Что ты убьёшь меня в следующий раз и вырвешь моё блядское сердце своими руками. Ну так вот – я здесь! Выходи, родная!
Где-то внутри туалета что-то заскрежетало и заёрзало. Миша не понял, где и что и напрягся:
— Натка! Ну давай, выходи! Или ты испугалась фанатов «Короля и Шута»?
— Я НИКОГО НЕ БОЮСЬ, ОБНОРСКИЙ! — ухнуло на панканутых со стен общественного туалета — КАК ТЫ ПОСМЕЛ ВООБЩЕ СЮДА ЗАЯВИТЬСЯ?
— А я стал фанатом «Ласкового Мая», Ната, — с блядской рожей заявил Коля Жидкий — Хотел бы спеть тебе свою любимую песенку…
— ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! — ухнули стены в ответ — В ЭТОМ МЕСТЕ!!!
Панк заголосил еще большим педиковатым козлетоном, чем в оригинале:
♪ И снова седая ночь, и только ей доверяю я, ♪
♪ Знаешь, седая ночь, ты все мои тайны, ♪
♪ Но даже и ты помочь не можешь, и темнота твоя ♪
♪ Мне одному совсем, совсем ни к чему. ♪
— А-А-А-А!!! Я УБЬЮ ТЕБЯ, ОБНОРСКИЙ! — задрожав, заверещали стены.
Панк запел еще громче отвратительную попсню:
♪ И СНОВА-А-А СЕДА-А-АЯ НОЧЬ… ♪
Вдруг из грязной и обшарпанной бытовки выскочил седой Виктор Цой в обшарпанной косухе с гитарой и набросился на Колю с отвёрткой. Ну, так показалось Мише. Виктор пытался отвёрткой попасть графу Жидкому то в горло, то в бочину и визжал женским визгом:
— ОБНОРСКИЙ! Я НЕ ПОСМОТРЮ, ЧТО ТЫ МОЙ БРАТ!! УРОЮ, БЛЯ!!!
«Брат, чего блять…» — подумал Миша, но крик Коли его отрезвил.
— Генератор! Гитара! — орал граф Жидкий и всё же схватил в бочину от «Виктории Цой» — Ай, блять, Натка! Больно же!
Коля истерически смеялся в борьбе с женщиной-Цоем, чем напугал Мишу до усрачки даже больше, чем крики проклятий безумной фанатки группы «Кино». Тем не менее, патлатый школьник выхватил чехол с гитарой при следующем замахе полоумной и бросился бежать:
— БЕГИ, ГЕНЕРАТОР! БЕГИ, ПОКА ЕСТЬ СИЛЫ! Я НАЙДУ ТЕБЯ! — прокричал окровавленный Коля и пинком сбросил себя старую седую тётку в косухе. Та с криком «ЗА ВИТЮ, БЛЯ!» снова бросилась на панка с отвёрткой.
Миша бежал с кладбища с «цоевской» гитарой по Питеру уже хрен знает сколько, не оборачиваясь. Города он не знал совершенно и трясся, но не от того, что остался один посреди мегаполиса, а от пережитого ужаса. Ему чудилось, что его преследуют тени в косухе. Патлатый школьник плутал по косым и кривым улочкам Санкт-Петербурга, будто спасал свою душу от демонического отродья. Когда он выбежал на главную улицу, то с диким криком сбил своих одноклассников с Аллой Николаевной и пронесся мимо них метеором где-то уже на Сенной. Наконец, забежав в очередной двор-колодец Миша ощутил, что силы оставили его, а на улице уже темень. Миша уселся на поребрик и закурил. Что-то внутри всё ещё говорило школьнику о неиллюзорной опасности, тем более что в этом дворе играла не менее отвратительная попса, а полтора десятка странных людей на улице стояли недвижимыми столбами и смотрели в небо.
Древний магнитофон хрипел на весь колодец:
♪ Жизнь иных мне знакомых ребят. ♪
♪ Где в цене только деньги да блат. ♪
— Ну и дерьмо… — только успел сказать Миша, как получил с ноги по зубам и упал в питерскую грязь вместе с цоевской гитарой.
— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ О СЕРЁГЕ МИНАЕВЕ?! — заорал солевой фанат поп-музыки 80-х — ОТХЕРАЧУ ЗА «МАКАРЕНУ»!
Местные наркоманы очнулись от своего кайфа, и как по команде отморозки во всех смыслах начали запинывать Мишу под музыку, как котёнка на дискотеке. Большинство ударов приходилось на гитару, что разламывалась в щепки. Миша, пользуясь моментом, пытался подняться, но град наркоманских пинков не давал ему подняться.
Всё, что он сейчас хотел – это сбежать от этой поганой попсни или вырубить поганый магнитофон:
♪ Шерри шерри бренди ♪
♪ Пьют одни лишь денди. ♪
♪ Денди тратят деньги – ♪
♪ Роскоши оплот. ♪
♪ Шерри шерри бренди – ♪
♪ Все как в хеппи энде. ♪
♪ Денди любят бренди, ♪
♪ Сладок райский плод. ♪
— Да вырубите вы это говно! — пронзительно заверещал патлатый школьник на всю округу.
И молитвы Миши неожиданно были услышаны.
Вдруг откуда-то сверху с чердака ближайшего дома, как Ангел Панк-Рока, с грохотом приземлился весь в перьях и голубином помёте граф Жидкий и разбил о головы двух особо буйных наркоманов две стеклянные бутылки с пивом:
— НАТКА, НАШИХ СУРОВСКИХ БЬЮТ! — заорал куда-то в темноту Коля и отправил пинком мерзко воющий магнитофон прямо в особо зелёную наркоманскую рожу.
От удара сатанинская техника разлетелась в щепки, равно как и одухотворенная солевая рожа от встречи с «Музыкой Поп».
Как живая тьма, из пролома вылетела седая фанатка Виктора Робертовича и с двух ног влетела в толпу петербуржцев, от чего наркоманы даже опешили:
— Витя, ты что ли? — успел спросить один из них, как «Натка» взяла и проломила наркоману его солевую черепушку кирпичом.
— Ошибаешься, ты наркоман! — ответила седая тётка в косухе и бросилась доламывать рёбра оставшимся солевым.
— Вставай, Генератор! — крикнул Коля и поднял одним махом Мишу — Болото совсем охуело! Ебашь солевых, как моя сеструха!
— Сестра? Что, блять? — ничего не понял Миша, кроме того, что происходит уже какой-то совсем за гранью треш и пиздец.
Солевые петербуржцы оказались совсем не фанатами русского рока –«сестра» Коли Жидкого прыгала на голове последнего оставшегося в живых искалеченного фаната «Макарены»:
— Ненавижу электронную музыку, попсу и рэп! — истошно орала седая тётка в старой косухе.
— Зато наконец-то впервые вылезла из своего цоевского сортира за 30 с хуем лет, Натка! — заржал Коля и сказал Мише — А ты клювом не щелкай и не шляйся по притонам, Генератор! Я же сопровождающий, я же за тебя ответственный! Бежали с Наташкой за тобой километров 20, не меньше. Старые мы уже, чтобы ты не схватил в кабину в Петебурге – вот и не доглядели, вот ты и получил…
— Коля, блять! — разозлился патлатый школьник с разбитой рожей — А что за хуйня была там, в сортире?
— Не хуйня, а встреча брата и сестры, у нас так всегда с Колей, с самого детства — сказала Ната и осмотрела останки гитары — Всю гитару Витеньки разбили, суки!
— Да склеим дома, Натка, ты не переживай, — похлопал свою сестру Коля — В Суровске.
— Я не поеду в Суровск! — огрызнулась Наталья Обнорская — Здесь Витя!
— Даже с дочерью своей не поедешь? — спросил Коля, хитро улыбаясь. — Цоя нет уже хрен знает сколько времени, а твой «туалетный утёнок» умудряется преподавать французский в лицее Генератора! Отвратительным образом! Гэкает, как кубанка, Натка…
— Быть того не может… — охнула Ната — Как ты её нашёл? Её же забрали у меня еще в 90-х!
— Не я, а она меня, — спокойно ответил Коля, глядя на текущие слезы своей сеструхи и обнял её — Сама как-то прибилась, даже походу втюрилась в твоего кузена Колю. Аристократический фетиш – хотеть трахаться с кровными родственниками. Не боись, не испортил – у меня Крыса есть. Смерть твоего Витьки, конечно, стоит того, чтобы жить в его туалете до самого твоего конца, но неотданная любовь к собственной дочери совсем не стоит того, чтобы ждать ещё больше, Ната. Ну так пойдешь с нами? Гитару держи, склеишь.
Мише стало дурно, ведь Алла Николаевна была плодом его сексуальных фантазий на протяжении довольно длительного времени. Он никогда не думал, что её мать может быть безумной фанаткой Цоя, но в более-менее нормальном освещении они действительно были очень похожи:
— Что, правда, Алла Николаевна – дочь фанатки Цоя? — спросил он у Коли.
— Главной фанатки Витеньки! — ответила Ната вместо него — Ну тогда чего мы ждём, Обнорский?! Веди! Веди, если тебе дорога жизнь!
— Тогда в «ТеремОчек» на Сенной! — засмеялся Коля — Я твоей Очкастенькой, Генератор, ещё обещал добыть бигмак, чего бы мне это не стоило. В путь, дорогие мои панканутые! В путь!
«ТеремОчек» на Сенной – как сказал про него Коля – походил на ядерную смесь американской и русской культуры. Из русской там была еда – и заведение воняло блинами, облепиховым чаем с малиновым вареньем, кислой капустой и борщом на всю ивановскую. А также снегопад, начавшийся под вечер, и с неизменной русской дурью посыпавшей головы всех жителей города. Из американского – столы, стулья, даже форма на некоторых сотрудниках, что обращались к посетителям не иначе как выдуманным словом «Сударин» по поводу и без. Плакаты с «прошлым меню» никто так и не додумался снять, чтобы не устраивать ремонт в этой рыгаловке. И у здоровенного плаката с МакДаковским Бигмаком рыдала Круглова, выплакав за этот день не один литр слёз. Обезвоженная одноклассница Миши только тихонько подвывала как приведение, глядя на бургер, когда к ней подоспели панканутые:
— Всё не так… — тихо всхлипывала очкастенькая на улице, засыпанная снегом — Всё не то… Бабушка…
— Не реви, очкастенькая! — погладил дурочку по голове Коля — Обнорские слов на ветер не бросают. А вы постойте – ща всё организую! Особенно ты, Натка!
Миша с Натой стояли как дураки на снегу. Седая фанатка Цоя переминалась с ноги на ногу – она явно прокручивала в голове встречу со своей дочерью, что не видела многие годы. А в Мишу вцепилась, как в спасательный круг Круглова, хотя он сам был не прочь не ловить за шиворот огромные хлопья снега, а посидеть спокойно в «ТеремОчке». Хотя там происходила последняя битва за Бургер. Коля молнией залетел на кухне и с диким хохотом начал избивать работников заведения:
— Вы приготовите мне всё меню МакДака, крестьяне кривозубые! — гонялся он за работниками, то с метлой, то с поварёшкой — Слушайтесь графа Обнорского, лимита казанская! Рожи рязанские!
Из рыгаловки в ужасе убегали посетители, пока «Сударин Обнорский» вероломно наводил демократический порядок в монархической харчевне. Выбежали на улицу и Алла Николаевна с учениками – хоть в целом, они привыкли к воплям и раскидываниям баклажками с пивом, но к аристократическому хлысту точно не были готовы. Встретившись нос носом с Натой учительница французского языка замерла:
— Вот почему ты – и «Алла»? Ты же не «Пугачиха» … — с трудом проговорила Ната и протянула дочери старую потёртую фотографию себя с маленьким грудничком — Я тебя Викой назвала – в честь Витеньки…
Всё происходящее напоминало глупый сюрреалистический сон. Алла Николаевна в ответ медленно протянула из пальто точно такую же фотографию, но ещё более замызганную чем у Наты и сказала только одно слово перед тем, как броситься навзрыд на шею своей матери:
Миша отвернулся к Кругловой и не заметил, как у него проступили слёзы. Как-то он совсем иначе представлял себе сцену внезапного воссоединения матери и дочери, но чтобы вот так…
— Что, Миша? Тоже вспоминаешь о близких? — вдруг спросила его Люба — Тоже больно?
— Да весь этот день какая-то вшивая дерьмовая мелодрама! — ответил патлатый школьник.
— Ничего, — вдруг начала его успокаивать Круглова — Мне уже 5 лет так больно, а кому-то может быть больно и 25 лет, и 50. Только боль делает нас живыми.
— Тогда радуйся, очкастенькая! — заявился Коля с бумажными пакетами — Это твой последний день боли!
— Бигмак! Настоящий! — обрадовалась Круглова и тут же вцепилась в бургер — Вот мы так же с бабушкой ходили!
— Не забудь с ней проститься! — улыбнулся Коля и выдал пакет ещё и Мише — В ближайшее время эта рыгаловка точно не сможет никого обслужить!
— Обязательно, дядя Коля! — и очкастенькая улыбнулась такой очаровательной улыбкой старому панку, что у Миши отвисла челюсть, что Круглова вообще так может. То рыдает, то веселится, как кукла – а тут стала похожа на человека.
Коля выдал ещё пакет Алле Николаевне, но потом, почесав свою башку, выдал пакет с бургерами своей сестрице:
— Это вам на воссоединение Туалетного Утёнка с Матушкой Гусыней! Ходу! А то они ментов вызвали, не жандармов!
И суровские школьники, услышав волшебное «ментов», как по команде рванули на Московский вокзал. Ленинградские менты сегодня решили всё же поработать и на подходе к вокзалу всё же решились на преследование. Быстрее всех бежал Коля, но добежав до поезда, почему-то остановился как вкопанный:
— Бля, об этом я не подумал… — пробормотал панк и начал копаться в своей сумке — Забыл же, сука, на радостях…
Школьники залетали в вагон поезда, расталкивая всех пассажиров. Особенно сильно расталкивала всех Круглова и воняла бургерами на весь плацкарт, весело хохоча. Замыкали процессию Алла Николаевна, Ната и Миша.
— Натка! — крикнул Коля своей сеструхе и всучил ей билет со своим паспортом — Едешь по моему билету!
— А ты? — спросил у графа Жидкого подбежавший патлатый школьник.
— Генератор, я не поеду, — ответил панк — Я одному насекомому не передал мандаринки. Найду, я обещал Юльке. Обнорские слов на ветер не бросают!
— Кто такая «Юлька»? — спросила Ната.
— Позже расскажу. — бросил сумки Мише под ноги Коля, смотря на приближающийся наряд милиции — Генератор, возьми сумки! Крысе передашь! Я их задержу!
Затолкав всех в вагон, Коля ощерился на ленинградских ментов, как старая дворняга:
— Ну! Кто смелый? — выкрикнул панк, расщеперив руки — Иди к Коле!
Завязалась драка. Коля отпинывал всех ментов от поезда, собиравшегося ехать в Суровск, но силы были явно неравны, особенно когда приехал ОМОН. Грязный панк, как рыцарь, отбивал все попытки ментов залезть в вагон, а они предпринимали все попытки задержать:
— Давай! Езжай уже! — на весь вокзал заорал Коля Жидкий весь с расквашенной мордой — НАКАЖУ!
Машинист поезда, по-видимому, вёзший Колю вчера из Суровска в Санкт-Петербург, среагировал молниеносно. Двери вагонов закрылись, и поезд начал набирать скорость, а менты смогли всё же повалить графа Жидкого на пол и запаковать его в наручники.
Коля напоследок выкрикнул перед тем, как получить берцем по морде и вырубиться:
Ошеломленные пассажиры смотрели, как менты утаскивают Колю, из окон отъезжающего поезда:
— Волки позорные… — вдруг сказала Алла Николаевна при Мише.
— Ещё какие! — сказала ей Ната — Но не стоит недооценивать Обнорских. Колю так просто не возьмёшь. За него не переживайте. А за вас пока буду отвечать я: я ведь тоже Обнорская. А Обнорские слов на ветер не бросают. Сто лет не бывала в Суровске…