73. Великая Аристархия
С самого утра внутри неврологического отделения городской больницы города Суровска происходило прежде невиданное в России выражение гражданского общества:
— Кровавая власть не заставит самого Вронского гадить в проклятый подгузник! — буйствовал на всю больницу Непризнанный Гений Суровской поэзии с кровоподтёками по всей плешивой башке и кидался всем чем ни попадя в средний и младший медицинский персонал.
— Фисташка! У тебя операция сегодня, мы тебя брили! — крикнула ответ одна из медсестёр, едва увернувшись от летящей ей прямо в кадык полнехонькой больничной утки — Псих ненормальный!
— Убить меня вздумали! Оскопировать! Опорочить моё наследие! — выкрикивал взбешённый до глубины души Аристарх Семёнович и яростно рассекал воздух невесть откуда взявшейся у него в руке складной опасной бритвой — Палачи! Лиходеи! Коновалы!
Все медработники, да и большинство пациентов, позанимав безопасные укрытия, терпеливо ждали, пока буйный алкаш либо не успокоится, либо не убежит куда подальше. Вронский же ощущал всю полноту драматизма: он пришёл в себя после инсульта в самый нужный для всемирной истории момент. В этот раз Кровавой Власти мало было уничтожить поэта физически, она захотела унизить почти мёртвого от необъятности русского слова будущего великого классика, да ещё и доморощенными памперсами для стариков!
— Я требую сатисфакции! — заорал Фисташка в одном подгузнике и силой сдёрнул с какой-то жирной тётки розовый махровый халат, отчего женщина рухнула на пол и, как ему показалось, своими непомерными телесами перегородила Врачам-Палачам всякий путь преследования за Непризнанным Гением.
Быстро нацепив женский халат на свое тощее пожилое тело, поэт на редкость бодро для умирающего алкаша бросился прочь из больницы. Никто из медработников даже не подумал останавливать вооружённого бритвой Вронского – в Аристарха Семёновича будто бы вселился какой-то демон. Сейчас никто бы не сказал, что ещё две недели назад поэта хватил удар на ступеньках универмага, настолько резво Фисташка летел вниз по лестнице навстречу Свободе.
— Приветствуй меня, публика! — радостно воскликнул Аристарх Семёнович всему Миру и гордо распахнул халат перед Свободой — Вронский заново родился!
— Аристарх! — испуганно воскликнула сильно подвыпившая рожа Валерки Голубева — А это что, разве не роддом?
Перед Вронским стоял его Вечной Второй в помятом пиджаке и с цветами.
— Какой к чертям роддом, Примат?! — понуро рявкнул на собутыльника Вронский, ожидая увидеть минимум толпы своих воображаемых фанатов и репортёров со всей России — Я, по-твоему, из женского влагалища только что выскочил?!
Голубев мутным взглядом оглядел Аристарха Семёновича, его подгузник и розовый халат, даже принюхался для верности:
— Ну похоже же, Аристарх… — заплетающимся языком пробубнил алкаш — Ты же лысый, как младенец.
— Да меня в этой больнице чуть не убили, а не родили, Голубев! Совсем ополоумел что ли от пьянства?! Нет здесь никакого роддома!
Услышав шокирующую новость, Валерка начал судорожно метаться из стороны в сторону и сбивать ногами пустые бутылки:
— А у меня Людка рожает! Я тут с прошлого вечера сижу! — охал Голубев, как вдруг резко остановился, пересчитал пустые бутылки и грустно плюхнулся задом на поребрик — Или с позапрошлого… Наверное, уже родила.
— Да опоросилась уже твоя свинья, Голубев! — с отвращением в голосе высказался Аристарх Семёнович, вспомнив про сожительницу-проститутку своего Вечно Второго — Очередной свинёнок вылетел из Кузиной, как из трубы аквапарка.
— Не стоит так говорить про детей, Аристарх – это жестоко…
— Зато справедливо! Говоришь так, будто он твой, — только фыркнул Вронский в ответ — Или забыл, каким местом Людка твоя зарабатывает?
— Вовсе нет, — всхлипнул Голубев и бросил свои цветы — У меня не может быть детей, ты же знаешь. Но Люда сказала мне, что в этот раз запишет ребёнка, как «Валерьевича» – после того, как Митька умер, её ещё раз лишили родительских прав. Как моего сына запишет, Аристарх, понимаешь…
После сказанного Валерка грустно плюхнулся жопой на больничный поребрик и присосался к бутылке. Всем своим жалким видом Голубев напоминал собой полумертвую пожилую обезьяну, что Аристарх аж невольно представил, как где-то в роддоме из лона Кузиной вылетает со свистом мартышка, но на этот раз каким-то чудом точно похожая на Голубева, и испытал странное угрызение совести перед своим заклятым соперником на лирическом пепелище суровской поэзии:
— Ладно, признаю, хоть мне и неприятно об этом говорить, — сел рядом Аристарх Семёнович, отнял бутылку у Валерки, и сам к ней жадно присосался — Какое-никакое, а твоё наследие! Если точно мальчик родился, то пусть Людка его Мартыном назовёт.
— А она так и хотела, — засветился и залыбился, как идиот, Голубев, распластавшись на асфальте — Ты-то откуда знаешь, Аристарх?
«Да у тебя всё на обезьяньей роже написано, Гад и Примат…» — подумал Вронский, уставившись на счастливую морду собутыльника, и допил остатки его вина.
— Догадался, Голубев, — ответил Аристарх Семёнович после того, как смачно рыгнул и оказался в привычном для себя полупьяном мороке — Значит, твой свинарник свободен – схорониться мне сейчас надо от Кровавой Власти. Требую политического убежища в посольстве! А лучше сразу на ПМЖ в новую страну.
— Вронский! — выкрикнул из окна больницы какой-то эскулап — Бритву хотя бы верни, сволочь – мы ей лобки бреем перед операциями!
— ЭТО, ПО-ВАШЕМУ, ЛОБОК?!! — показал на свой исцарапанный лысый лоб и заорал врачу-палачу не своим голосом Фисташка — НЕ ДОЖДЁТЕСЬ, УБИЙЦЫ ИНАКОМЫСЛИЯ!!!
— ОГРАБИЛИ! ДЕРЖИТЕ ВОРА! — завизжала жирная тётка почти в неглиже из другого окна — ЭТОТ АЛКАШ ХАЛАТ У МЕНЯ СПИЗДИЛ!
— ХОДУ, ГОЛУБЕВ! — пнул Вронский своего собутыльника по заднице, что тот аж подскочил — БУДЕШЬ СОУЧАСТНИКОМ!
И парочка алкашей рванула с территории больницы на повышенных спиртовых оборотах.
Аристарх кружил по родному Суровску, как агент разведки, по всяким кустам и буеракам и пытался сбросить всякое преследование. Валерка плёлся за ним и думал, что такими тропами Вронский ведёт его в роддом к его Людке:
— Скоро палачи вышлют за нами все свои силы! АНБ, КГБ, ФСБ, ЦРУ, СБУ и МОССАД!!! — повторял, как заведённый, Аристарх Семёнович — Тебя в зоопарк отправят, Голубев, как животное, а меня в психушку, как диссидента. Сгноят нас!
— С чего это ты взял, Аристарх? — решил наконец-то вклиниться в Фисташкин бред Валерка — Дурдома у нас нет уже двадцать лет, а зоопарка и не было никогда. Долго ли ещё идти?
— Оно и видно, Примат… — Вронский поуспокоился, встав возле своего любимого «Синего и Серого» — Вроде оторвались. Здесь передохнём чутка – надо бы заправиться, чтобы дать отпор Кровавой Власти, в случае чего. Есть деньги?
— Нет у меня ничего, всё пропил, — Валерка отрицательно помотал башкой — Ждал, пока Людка родит, да не там…
— Эх ты, животное… — разочарованно произнёс Фисташка — А я тебя во Враги Системы с собой взял.
Аристарх начал шарить по карманам женского халата и нашёл там несколько скомканных купюр крупного достоинства:
— Золото партии теперь моё! — радостно выкрикнул Непризнанный Гений и толкнул Валерку внутрь магазина — Живём!
Внутри магазина пахло плесенью, гнильём и разбитыми бутылками с некачественной бормотухой – в общем, всем тем, что будоражило сердца бунтующих поэтов. Неизменная продавщица, кассирша и по совместительству охранница «Синего и Серого» сегодня сидела с очень кислой миной, хотя обычно орала благим матом на Вронского с Голубевым:
— Что-то с Наташкой не то… — шепнул Валерка, предусмотрительно прячась от кассирши за полками со всяким хрючевом.
— Скучала по мне, по глазам вижу. — ответил Фисташка и, по привычке прилизав отсутствующие волосы, гаркнул — Наташенька! Натусик! Душа моя, твой Аристарх сегодня сказочно богат!
— Тебя только сегодня мне ещё не хватало, старый глиномес… — нехотя огрызнулась продавщица — Чего тебе?
— Мне на всё! — объявил Аристарх Семёнович и шмякнул по столу пятитысячной купюрой.
— Откуда у тебя деньги взялись, дефективный?! — удивилась кассирша.
— Поэзию стала любить не только ты, Натусик.
Продавщица внимательно посмотрела на купюру, ожидая увидеть билет банка приколов. Вронский уже несколько раз перед ней пытался провернуть этот фокус, чтобы потом напиться, как свинья.
В этот раз купюра была настоящей:
— Так чего же тебе, идиот? — еще раз повторила вопрос Наташенька, прекрасно зная, что старый алкаш так и не научился пользоваться магазинами самообслуживания за 20 лет их существования.
— Мне, как президенту! — самодовольно затребовал Фисташка.
— Не поняла. Ментов что ли вызвать?
— Коньячку…
Продавщица молча протянула Фисташке 4 бутылки коньяка «Президентский» – дешёвую пародию, что разливали по канистрам в суровских гаражах. «Синее и Серое» просто требовало с самогонщиков разливать этот шмурдяк в стеклянную тару.
— А на закусь осталось? — с надеждой вопросил Аристарх Семёнович.
С отвращением продавщица кинула Непризнанному Гению 5 пачек старых сухариков «Говноешек». Их никто не ел, кроме Непризнанного Гения Суровской поэзии и его Вечно Второго:
— Как раз для тебя, говноед, — мрачно, но непривычно тихо для алкашей произнесла Наташенька — И вали уже отсюда, Фисташка – у меня даже настроения нет с тобой ругаться. У нас теперь новая политика обслуживания в магазине – вежливость продавца. И ты вали, Голубев, ворьё…
— Я не вор! — обиженно протараторил Валерка — Я охранник и поэт!
— Однохуйственно. Валите уже нахуй.
Выйдя из магазина, Аристарх Семёнович тут же воодушевленно и радостно высказался:
— Вот он, американский капитализм – всё-таки добрался и до нашей убогой деревни. Даже по морде не дала, когда я взял бесплатный пакет!
— Он не бесплатный, Аристарх… — ответил Валерка и приложился к халявному коньячку от Вронского.
— Была бы у меня своя страна, Голубев, — дал подзатыльник убогому алкашу размечтавшийся Аристарх Семёнович — Мне бы всё давали бесплатно, как при коммунизме, но только мне…
Голубев не отозвался на рукоприкладство, ведь он знал: пока Вронский треплется – он не пьёт. Так всегда можно было выпить больше него до двух раз больше, а то и до трёх.
— У меня и скромное название есть, — продолжил Вронский — Великая Аристархия! Звучит, а? Отвечай, Примат!
Голубев вместе с бутылкой коньяка дружно закивали. На половине бутылки Валерка подумал, что придёт в роддом уже завтра, пока у Аристарха имеются при себе такие деньжищи на выпивку. Обычно платил он или Корюшев, а Вронский проставлялся только разбавленным спиртом и то редко.
— Вот! Тупая ты обезьяна, а понимаешь! Я был бы там законно избранным Императором! — Фисташка слегка приложился к своей бутылке — Там бы уважали моё искусство! Мои стихи!
— А мои? — спросил Валерка, чувствуя, что допивает коньяк.
— Твои бы не уважали… — удовлетворённо рыгнул Вронский — Только мои.
— Почему же? — спросил между делом Голубев и тайком выбросил пустую бутылку коньяка, перейдя ко второй.
— Слушай, ты сначала свою страну заимей, Голубев! — рыкнул на обезьянью рожу Фисташка, и замахнулся на него бритвой — На чужие не зарься!
— У тебя нет своей страны, Аристарх…
— Точно! — вдруг неожиданно согласился с Голубевым Непризнанный Гений и пошёл заводиться дальше — И в этом корень всех моих проблем – Россия всегда губила настоящих интеллигентов, вот таких вот, как я. То возьмёт и на философском пароходе заграницу подыхать отправит, то в ГУЛАГе или в дурке сгноит – а то и в вытрезвителе под душем раком поставит! Либо убийство, либо убийство и унижение лучших людей Этой Страны, Голубев! Ты это понимаешь?!
— Угу, — ответил Валерка, не вынимая бутылки изо рта.
— Раз понимаешь, то знаешь, что у сегодняшней Кровавой Власти нет никакого воображения – они все воруют у кремлёвских старцев из КПСС! — яростно рассекал бритвой воздух Вронский в розовом халате — Нет никакой Современной России – есть только один Проклятый Совок! Он никуда не делся, он сидит в каждом из нас, как спящая оспа, потому что каждый русский человек хочет больше всего справедливости. А меня? А интеллигенцию спросили? Я вот считаю, что справедливость Этой Стране совсем не нужна – её просто нужно раздербанить для каждого Вронского на миллионы маленьких кусков. Да хотя бы на тыщу – и мне один, на Великую Аристархию!
Валерка промолчал, потому что был слишком занят содержимым бутылки, пусть на коньяк напиток походил, как дешевое магазинное пиво на баварское разливное из Мюнхена. Он уверенно пошёл на третий бутылочный круг и хмельной уже почти не слушал всю ту бредятину, что изрыгал на него Аристарх у «Синего и Серого»:
— В Великой Аристархии всё единолично будет принадлежать мне! Вся слава! Все почитатели моих стихов и вся выпивка! Всё! — уже орал на всю округу Аристарх Семёнович и оборонялся своей бритвой от неизвестных вражеских чертей — И никто больше не будет надо мной смеяться! Ни один! Вронскому нужна отдельная страна!
— Старый дебил в подгузнике! — крикнул проходящий ребёнок Фисташке и заржал во весь голос.
— Вот видишь! — не унимался Аристарх Семёнович и указал пьяному Голубеву бритвой на ребёнка — Устами младенца, даже такого переростка, глаголет истина! Пока ты в России – все над тобой будут смеяться, Голубев! Ты же обезьяна плешивая, а я будущий император Великой Аристархии! Надо готовить государственный переворот здесь, в Суровске и прямо сейчас…
— Но ведь ты же в подгузнике, Аристарх, — сказал еле соображающий Валерка и допил остатки третьей бутылки — Он тебе это сказал.
Вронский был оскорблён действиями Голубева до глубины души: дело было вовсе не в том, что поганый примат инсинуирует ему прямо в лицо, когда Аристарх Семёнович рассказывал про Великую Аристархию, а в том, что уже выжрал три бутылки коньяка:
— АХ ТЫ, СВОЛОЧЬ!!! — взревел Фисташка — ВСЁ ВЫЖРАЛ В ОДНО ОБЕЗЬЯНЬЕ РЫЛО, СВИНЬЯ!!!
— Ну и что? — ответил пьянущий Валерка и икнул — Ещё купишь, ты же император…
— ЗАРЕЖУ!!! — хотел кинуться на позорного алкаша Аристарх Семёнович с бритвой и перерезать ему глотку, как тут же почувствовал, что в его голове будто бы лопнул шарик, и поэтому просто рухнул на Валерку, как мешок гнилой картошки — Убью. Убю. У. Ю.
— Я тоже тебя люблю, Аристарх… — пробормотал сонный алкаш, заботливо погладил Фисташку по его лысому черепу и дал храпака прямо на холодном осеннем асфальте возле магазина.
Когда Геннадий Ляпин на своём «бобике» приехал уже днём на очередной унизительный для своей должности вызов – драку двух алкашей возле магазина для опойков — раньше него уже приехала Скорая помощь. И, как всегда, собралась толпа суровских зевак:
«Народу-то собралось – неужели это группа поддержки?» — мрачно промелькнуло в голове майора, и он вышел из машины.
— Вон там они лежали друг на друге, Геннадий Александрович, — сразу же подскочила к нему одна из вечных подъездных бабок и начала всё показывать — Как педерасты лежали два часа друг на дружке, прости, Господи!
— Это вы вызвали дежурную часть? — спросил бабку Ляпин.
— Да ну ещё вызывать ради содомитов! Да за кого вы меня принимаете?! — сконфуженно ответила бабка и поспешила уйти прочь, чтобы не быть понятой.
— Живые? — решил спросить у водителя Скорой майор и постучал по его машине.
— Ну так сходи и посмотри сам, Ляпин, — недовольно ответил ему знакомый голос — Ленка с ними что-то долго возится, для мертвецов слишком долго!
— Толик! — воскликнул Геннадий, будто бы только что увидел привидение — Я думал, что ты умер!
— Пришлось воскреснуть – работать некому. — как всегда проворчал усатый мужик — Иди ты уже!
Подойдя к образовавшейся толпе, Ляпин услышал, как кто-то крикнул:
— И ментура теперь хочет увидеть, как памперсы пизданутому голому деду меняют на улице!
— Разойдитесь! — пытался перекричать толпу знакомый голос Елены Олеговны — Тут не на что смотреть!
— Сейчас все станете понятыми! — рявкнул Ляпин, и толпу, как ветром сдуло.
Врачиха колдовала над телами давно знакомых Ляпину опойков. С Голубевым и Вронским он был знаком с самых ранних времён работы участковым, можно сказать, что они были для майора «постоянными клиентами»:
— Живые, Ленка? — спросил врачиху Геннадий Александрович
— Да, живые, — обрадовалась Ляпину Елена Олеговна и показала бритву — Один так точно наш, сбежал из больницы и украл бритву Андрея Рудольфовича – он без неё, как без рук.
— Хрен с ней с бритвой, что с ними? — попытался сохранить невозмутимое лицо майор, но не смог сдержаться и улыбнулся в ответ — Вызов у меня был по поводу драки.
— Не было, они не дрались. У того, что постарше, произошёл рецидив инсульта. А второй просто сильно пьян и спит…
Ляпин легонько пнул Валерку и приказал:
— Голубев, вставай!
— Гена! — возмутилась Елена Олеговна — Так нельзя! Его надо везти в вытрезвитель.
— Как обычно, ёпрст… — чертыхнулся Ляпин и потащил на горбу тело алкаша к своему служебному УАЗику.
Закинув Голубева в машину, майор вернулся к врачихе:
— Не знаешь, кто вас вызвал? — спросил он женщину.
— Знаю, но она вас боится, Гена. — ответила Елена Олеговна — Я ей говорю: Юля, это не является ложным вызовом, если людям действительно плохо…
— А может им двоим было хорошо? — мрачно сыронизировал Геннадий Александрович и закатил глаза — Скворцова… Вот меня ей точно бояться не надо.
— Вот за такие циничные шуточки, Гена, я тебе и не скажу, где твой заявитель! — обиделась Елена Олеговна.
Ляпин только усмехнулся, глядя на то, как тщетно пытается врачиха положить тело Вронского на носилки:
— Давай так, Ленка: услуга за услугу. — предложил майор — Я дотащу этот полутруп, и ваш Вознесенский не получит труп на операционном столе, ну и про бритву я ничего не знаю, раз никто о неё не порезался…
— А ты чего хочешь? — с подозрением спросила женщина.
— Анастасия Георгиевна мне уже плешь всю проела: «как там моя Юленька поживает»? Видеть живой её хочу и точка! Не боись, в детдом её не сплавлю: своей матери я боюсь больше, чем «висяка» в УВД. У меня их и так до жопы чесаться!
— Значит я могу быть точно уверена, Ляпин, что твой «висяк» внезапно не заэрегирует? — поинтересовалась Елена Олеговна с нотками женского возмездия в глазах.
«А ещё мне предъявляет за циничные шутки…» — подумал Ляпин и криво ухмыльнулся.
— Солдат ребёнка не обидит, знаешь ли, тем более, когда у него мать-генеральша за него стоит горой. — ответил врачихе майор.
— Хорошо, тогда нам по пути. Я согласна.
Ляпин быстро закинул тело худосочного алкаша на носилки и вместе с Еленой Олеговной потащил его к машине Скорой Помощи. Уложив пациента, он обратил внимание, что на пассажирском сиденье рядом с Толиком трясётся, как осенний лист старая знакомая в чёрной шапке:
— Чего к бабушке Насте не заходишь, а, Юлька? — вместо приветствия перешёл к делу милиционер — Она беспокоится, и я тоже.
— П-п-простите… — заметалась Юленька — Вдруг вы и маму свою увезёте… В милицию…
— Да не трясись ты так, Юля! — спокойно буркнул водитель Скорой — Махе в её возрасте шататься вредно, никуда Генка тебя не заберёт, так ведь?
— Так ведь, — повторил Геннадий — У меня на очереди вызов про драку у магазина, а не про пропавшую из детдома девчонку. Не до тебя мне, уж прости.
— Это был не ложный вызов! — закричала девчуха — Этот дедушка пьяный махался бритвой! Я испугалась…
— Ну, он никого не поранил? Не поранил. А значит все вопросы к медикам.
— А вы с Вити деньги не снимете за ложный вызов? — с опаской спросила Юленька — Я его попросила позвонить…
Ляпин аж захохотал:
— Нет, не снимем, Юля. Хорош уже про свой ложный вызов. Как живешь-то?
— Хорошо живу, у Жени и Анжелы, — начала рассказывать девчуха и снова затряслась — Это мой брат и его любовь! Вы же их не посадите в тюрьму?
— Да хорош меня смешить, Юлька! — умирал от смеха Геннадий — Если они ничего не сделали плохого и самое главное: на них не написали заявление – не посажу.
— Тогда передайте бабушке Насте, что у меня всё хорошо! — обрадовалась Юленька — Я как-нибудь приду к ней.
— Хорошо, передам.
— Всё, нам надо ехать, Ляпин! — разворчался водитель, но майор заметил, что Толик будто бы сам вздохнул с облегчением — У нас тут тяжёлый пациент.
— И поэтому ты не помог его дотащить, Вжухов? — посыпался сарказм от Ляпина
— У него своя работа, — вступилась за водителя Елена Олеговна — У тебя своя.
— Ладно, — вздохнул Геннадий — Везите с Богом. Допрос окончен.
Ляпин закрыл боковую дверь «Соболёнка», и карета Скорой Помощи рванула с сиреной по направлению к городской больнице. Потом майор решил проверить, как там его пациент поживает и на него накинулась с кулаками пьяная баба, в ярко-голубых ядовитых лосинах:
— ВЫ КОГДА ОТЦА МОЕГО РЕБЁНКА НАЙДЁТЕ, МЕНТЫ ПОЗОРНЫЕ?! — женщина орала, как ненормальная, так что Геннадий сходу опознал местную потаскуху Людку Кузину — НЕДЕЛЮ УЖЕ КАК НАПИСАНО ЗАЯВЛЕНИЕ!
— Ты кого это рожать собралась, Кузина? — шокированный майор еле отцепил с себя свиноподобную проститутку — Мы тебе не брачное агентство!
— Я РОДИЛА ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД! — продолжила истошно орать Людка — МНЕ РЕБЁНКА НЕ ОТДАЮТ, ЛЯПИН! ВЫ ОТНЯЛИ У МЕНЯ РОДИТЕЛЬСКИЕ ПРАВА!
— А ребёнок-то твой где?
— В РОДДОМЕ МОЙ МАРТЫНЧИК!
«Ну и имечко у пацана, просто пиздец,» — подумал Ляпин — «Под стать характеру его ебанутой мамашки…»
— Если поклянешься, что завтра же пойдешь в ЗАГС…
— С ТОБОЙ ЧТО ЛИ, ЛЯПИН??! А КАК ЖЕ МОЙ ВАЛЕРКА?!
— ОФОРМЛЯТЬ, БЛЯТЬ, РЕБЁНКА С ГОЛУБЕВЫМ! — заорал Геннадий не своим голосом.
Ляпину было противно даже подумать, что у него с Кузиной вообще может быть что-то кроме рабочих отношений: обезьянника и вытрезвителя.
— Не поняла… — ответила майору озадаченная Людка.
— ЩА ПОЙМЁШЬ, БЛЯ! — взбешенный Ляпин открыл камерный блок, где мирно храпел Голубев, и затолкнул Кузину одним мощным движением к Валерке — В ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ ОБА!!!
А после милиционер быстро закрыл дверь спецкузова на максимальное количество оборотов ключа и сел в машину выполнять свой милицейский долг: осуществлять правопорядок и безопасность.
— Валерочка, живой! — причитала Кузина за решёткой, ползая перед храпящим Голубевым в машине, и перевирала все слова майора — Щас нас подлечат, а завтра в ЗАГС на свадьбу! Геннадий Александрович постарался, наш защитник и наш купидон…
«Уж купидоном меня прежде никто не называл!» — злобствовал про себя Ляпин за рулём всю дорогу, пока вёз алкашню в вытрезвитель — «Даже обидно стало…»
Ну а что поделать – лишь бы не в детдом, лишь бы не в отдел!