День предпринимательства
Нагрузили барку кулями, в которых, чёрт знает, какой дряни набили под видом драгоценной пшеницы; застраховал всё это купец в самой дорогой цене, …, и отправили судно в ход. Барки поплыли своим путём, а купец, время не тратя, с барином подвёл окончательные счеты, взял бумаги и полетел своим путём в Питер и прямо на Аглицкую набережную к англичанину, которому раньше запродажу совершил по тому дивному образцу, который на выставке был.
— Зерно, — говорит, — отправлено в ход и вот документы и страховка: — прошу теперь мне отдать, что следует, на такое-то количество, вторую часть получения.
Англичанин посмотрел документы и сдал их в контору, а из несгораемого шкафа вынул деньги и заплатил.
…как подоспел сюда купцов караван, где плыла и та барка с сором, вместо дорогой пшеницы, … лоцман Пётр Иванов стал на буксир и повёл, и всё вёл благополучно, да вдруг самую малость рулевому оборот дал и так похибил, что все суда прошли, а эта барка зацепилась, повернулась, как лягушка, пузом вверх и потонула.
Народу стояло на обоих берегах множество и все видели, и все восклицали: «ишь-ты! поди ж ты!» Словом, «случилось несчастье» ни весть отчего. Ребята во всю мочь веслами били, а купец на берегу весь бледный, как смерть, стоял да молился, а всё не помогло. Барка потонула, а хозяин вздохнул да молвил:
Всех искреннее и оживлённее был народ: из народа к купцу уже сейчас же начали приставать люди с просьбами: «теперь нас не обессудь». И после этого пошли веселые дела: с одной стороны исполнялись формы и обряды законных удостоверений и выдача купцу страховой премии за погибший сор, как за драгоценную пшеницу; а с другой — закипело народное оживление и пошла поправка всей местности.
— Очень просто; немцы ведут всё по правилам заграничного сочинения: приехал страховой агент и стал нанимать людей, чтобы затонувший груз из воды доставать. Заботились, чтобы не всё пропало. Труд не малый и долгий. Мужички сумели воспользоваться обстоятельствами: на мужчину брали в день полтора рубля, а на бабёнку рубль. А работали потихонечку— всё лето так и проработали. Зато на берегу точно гулянье стало, все поют песни да приплясывают, а у наёмных плотников весело топоры стучат и домики, как грибки, растут. И так, сударь мой, всё село отстроилось, и вся беднота и голытьба поприкрылась, и понаелась. Всем хорошо стало и все зажили, и никто, ни один человек не остался в убытке — и никто не в огорчении. Никто не пострадал!
— А кто же пострадал? Барин, купец, народ, т. е. мужички, — все только нажились.
— Батюшка мой, о чём вы заговорили!
— А что же, — разве оно не заплатило?
— Ну, как же можно не заплатить, — разумеется, заплатило.
— Так это по-вашему — не гадость, а социабельность?!
— Да. разумеется же социабельность! Столько русских людей поправилось, и целое село тоже прокормилось, и великолепные постройки отстроились.
— А страховое-то общество — это что уже, стало быть, не социабельное учреждение?
— Там есть акционеры и русские.
— Да, которые с немцами знаются, да всему заграничному удивляются...
— Нет, я вас решительно не понимаю.
— Представьте, а я вас тоже не понимаю.
— Да, если бы нас слушал кто-нибудь сторонний человек, который бы нас не знал, то он бы непременно в праве был о нас подумать, что мы или плуты, или дураки.
— Очень может быть, но только он этим доказал бы своё собственное легкомыслие, потому что мы и не плуты, и не дураки.
— Да, если это так, то, пожалуй, мы и сами не знаем, кто мы такие.
— Ну, отчего же не знать. Что до меня касается, то я отлично знаю, что мы просто благополучные россияне, возвращающиеся с ингерманландских болот к себе домой, — на тёплые полати, ко щам, да к бабам… А кстати, вот и наша станция.
Я приподнялся-было, чтобы их рассмотреть, но в густом полумраке мне это не удалось. Видел только, что оба люди окладистые и рослые.