Капитализм против социализма. Как люди научились ненавидеть собственные убеждения

У меня есть подозрение, что значительная часть политических споров закончилась бы минут за десять, если бы спорящим запретили произносить слова «капитализм», «социализм», «либерализм» и «справедливость». Пришлось бы обсуждать скучные вещи. Кто платит налоги, кто получает медицинскую помощь, где заканчивается свобода бизнеса и почему государство должно спасать человека, потерявшего работу. И тут внезапно выяснилось бы, что люди, готовые перегрызть друг другу глотки за идеологию, хотят от экономики довольно похожих вещей. Просто одни называют свои желания капитализмом, а другие социализмом.

Самое смешное, что подобную картину теперь обнаружили экспериментально. 23 октября в Nature Communications вышла работа психологов Гарвардского университета Лукаса Вудли и Джошуа Грина. Пять исследований, 1753 участника, четыре пререгистрированных эксперимента. Американские демократы и республиканцы в значительной мере поддерживали похожую смешанную экономику, но относили её к разным идеологическим системам. Политические убеждения определяли не только отношение к экономике, но и то, какое название люди считали правильным.

Меня здесь интересуют даже не капитализм с социализмом. Меня восхищает способность человека сначала выбрать вывеску, затем подогнать под неё собственные убеждения и после этого совершенно искренне считать себя принципиальным мыслителем. Причём никакого осознанного мошенничества не требуется. Мозг прекрасно справляется самостоятельно. Вчера человек защищал определённый набор экономических мер, сегодня узнаёт, что похожие меры поддерживает ненавистная партия, и уже начинает искать в них признаки надвигающейся катастрофы.

Я давно заметил, что люди особенно уверенно рассуждают о понятиях, которые плохо умеют определять. Попробуйте попросить убеждённого антисоциалиста объяснить, где заканчивается социальное государство и начинается социализм. Или спросите ярого противника капитализма, какую именно часть рыночного механизма он предлагает уничтожить и чем заменить систему цен. Разговор рискует быстро превратиться в набор исторических проклятий, моральных претензий и воспоминаний о том, кто кого эксплуатировал. Чем меньше конкретики, тем удобнее быть непримиримым.

Как продать социализм человеку, который ненавидит социализм

Представим обычный разговор. Я предлагаю человеку экономическую систему, в которой разрешён частный бизнес, работают конкурентные рынки, предприниматель может богатеть, а государство финансирует базовую медицину и образование, поддерживает малоимущих, собирает прогрессивные налоги и следит, чтобы компании не травили людей ради дополнительной прибыли. Никаких обязательных портретов Маркса, конфискации зубных щёток и пятилетнего плана производства туалетной бумаги. Просто набор правил, который можно встретить в разных сочетаниях во вполне капиталистических странах.

Убеждённый сторонник капитализма вполне может одобрить такую систему. Назовём её социализмом, и отношение рискует измениться. С левым сторонником произойдёт похожая история, если тот же набор принципов представить как разновидность капитализма. Конечно, далеко не каждый поведётся на название, и исследование не доказывает, что всем участникам было достаточно поменять табличку. Но обнаруженный разрыв между предпочитаемыми экономическими принципами и идеологическими ярлыками прекрасно показывает, насколько сильно политическая принадлежность вмешивается в наши определения.

В гарвардских экспериментах участники поддерживали социальную защиту, доступ к базовым благам, вложения в образование, прогрессивное налогообложение и регулирование рынков. Когда исследователи обращали внимание людей на совпадение этих предпочтений, участники начинали воспринимать политических противников как менее чуждых и охотнее рассматривали предложения другой партии. Повышалась даже поддержка кандидатов из противоположного лагеря, если кандидаты разделяли соответствующие экономические принципы. В американских экспериментах положительный эффект сохранялся как минимум месяц. Пятое исследование воспроизвело общую картину в Бразилии.

Вот тут мне хочется выразить отдельное восхищение нашей политической зрелостью. Чтобы человек стал терпимее к чужой партии, ему пришлось экспериментально показать, что противник тоже хочет доступной медицины, образования и защиты от нищеты. Невероятное открытие. Оказывается, избиратели конкурирующих партий могут принадлежать к одному биологическому виду и даже иметь общие потребности. Наука снова тратит деньги, чтобы установить факты, которые здравый смысл должен был сообщить нам бесплатно.

Но я бы не стал торопиться с выводом, будто капитализм и социализм вообще ничем не отличаются. Отличаются, причём фундаментально. Собственность на средства производства, контроль над инвестициями, распределение экономической власти, роль государства и механизмы координации хозяйства никуда не исчезают. Социальные гарантии сами по себе не превращают капиталистическую экономику в социалистическую. Равным образом согласие по нескольким базовым принципам не означает согласия по налоговым ставкам, размерам расходов и конкретным реформам. Эксперименты показали преувеличенную дистанцию между политическими лагерями, а не отмену экономической теории.

Именно поэтому история кажется мне особенно издевательской. Реальных поводов для разногласий вполне достаточно. Можно десятилетиями спорить о том, как регулирование влияет на конкуренцию, сколько перераспределения выдерживает экономика и где государство помогает рынку, а где душит его. Но зачем разбираться в сложных вопросах, если можно произнести слово «социализм», вспомнить Советский Союз и почувствовать себя победителем дискуссии? Или сказать «капитализм», представить миллиардера на яхте и получить такое же интеллектуальное удовлетворение с противоположного берега.

Сначала выбираем племя, потом убеждения

Я всё больше убеждаюсь, что политическая идентичность для многих работает по принципу футбольного боления. Человек выбирает команду, запоминает несколько кричалок и начинает оценивать события в зависимости от цвета футболки. Если свой совершил ошибку, нужно учитывать обстоятельства. Если противник сделал то же самое, перед нами неопровержимое доказательство нравственного разложения целого политического движения. Болельщик хотя бы честно признаёт, что болеет за клуб. Политический болельщик обычно называет такую привязанность объективным анализом.

Механизм далеко не новый. Ещё в 2003 году психолог Джеффри Коэн опубликовал в Journal of Personality and Social Psychology серию экспериментов о влиянии партийной принадлежности. Участникам предлагали оценивать социальную политику, сообщая, какую позицию якобы занимает их партия. Партийная позиция влияла на оценки сильнее самого содержания предложений и собственных идеологических установок участников. Особенно прекрасна другая деталь. Люди отрицали, что ориентировались на свою партию, зато охотно признавали подобную зависимость у политических противников.

Вот где, на мой взгляд, скрывается настоящий шедевр человеческого самообмана. Мы замечательно распознаём пропаганду, когда пропаганда обращена к соседу. Чужой избиратель повторяет партийные лозунги, потому что глуп, внушаем и ленится думать. Собственный политический выбор, разумеется, родился после беспристрастного анализа исторических данных, экономических моделей и философских оснований. Иногда даже после просмотра трёх видеороликов на YouTube. Подобной интеллектуальной независимости позавидовал бы сам Сократ.

Причём проблема не сводится к недостатку образования. Образованный человек располагает большим словарём, лучше умеет строить аргументы и часто эффективнее защищает заранее выбранную позицию. Я не утверждаю, что образование делает людей более пристрастными. Но интеллектуальные навыки сами по себе не гарантируют, что человек станет беспристрастным. Можно использовать интеллект для проверки собственных убеждений, а можно превратить его в юридическую фирму, круглосуточно оправдывающую любимую идеологию. Клиент всегда невиновен, виноваты обстоятельства и политические противники.

Меня особенно забавляет, насколько избирательно работает ненависть к государственному вмешательству. Пока государство регулирует чужую отрасль, перед нами бюрократический монстр, душащий свободу предпринимательства. Когда государственная помощь нужна собственной отрасли, внезапно обнаруживаются системные риски, национальные интересы и необходимость стратегической поддержки. Сторонники перераспределения тоже способны на чудеса гибкости, когда разговор заходит о собственных налогах, собственности и привилегиях. Разумеется, настоящие разногласия по поводу экономической политики существуют. Но принципы подозрительно часто становятся менее принципиальными при встрече с личным интересом.

Впрочем, я не собираюсь изображать избирателей идиотами, которых политики водят за нос исключительно при помощи слов. Политические ярлыки выполняют полезную функцию. Никто не способен самостоятельно изучить тысячи законопроектов, поэтому партийная принадлежность помогает приблизительно понять, какие решения предлагает кандидат. Проблема начинается, когда такой ориентир заменяет содержание. Человек уже не проверяет, соответствует ли предложение его интересам. Достаточно узнать, из какого политического лагеря поступила идея, чтобы определить степень её разумности.

И тут появляется следующий участник спектакля. Политикам, медиа и профессиональным идеологам совершенно необязательно изобретать каждое разногласие с нуля. Достаточно постоянно напоминать аудитории, что противоположная сторона представляет угрозу её ценностям. Общий компромисс продаётся плохо, зато борьба за спасение страны от врагов прекрасно мобилизует сторонников. У политического конфликта возникает собственная экономика. Возмущение приносит внимание, внимание приносит влияние, а влияние при определённых обстоятельствах превращается в деньги и власть. Примирение на таком рынке выглядит довольно сомнительным бизнес-планом.

И всё же исследование Вудли и Грина не обещает, что достаточно раскрыть людям общие ценности и политические войны закончатся. Эксперименты изучали конкретные экономические предпочтения и реакцию на информацию о них. Авторы не доказали, что аналогичный подход устраняет конфликты по вопросам религии, миграции, культурных норм или распределения реальной власти. Неясно также, насколько устойчивыми окажутся изменения за пределами эксперимента, когда начнётся настоящая избирательная кампания. Месяц более доброжелательного отношения к оппоненту ещё не означает победу над десятилетиями политической вражды.

Но мне кажется, что самый неприятный вывод вообще лежит за пределами экономики. Мы привыкли думать, будто политические взгляды рождаются из убеждений. Сначала человек решает, во что верит, а затем находит людей с похожими представлениями. В реальности движение нередко происходит и в обратную сторону. Принадлежность к группе помогает определить, какие мнения считать своими, какие факты замечать и какими словами описывать окружающий мир. И чем сильнее человек связывает идеологию с собственной личностью, тем болезненнее воспринимает любую попытку пересмотреть её положения.

Я вполне допускаю, что сам не свободен от подобных механизмов. Было бы странно потратить столько лет на наблюдение за человеческой глупостью и решить, будто собственная голова получила особый иммунитет. Мне ближе рыночная экономика с работающими социальными институтами, но я не вижу причины считать каждое рыночное решение разумным только потому, что его придумал бизнес. И уж точно не собираюсь объявлять государственную меру вредной до знакомства с её содержанием. Идеология должна помогать оценивать реальность, а не заменять её заранее подготовленным ответом.

По-настоящему тревожит меня другое. Человек способен искренне ненавидеть политическую систему, отдельные принципы которой сам поддерживает. Способен отвергать разумное предложение из-за фамилии автора. Способен годами спорить с противником, даже не подозревая, насколько близки их реальные предпочтения. И после всего перечисленного продолжать считать себя образцом независимого мышления. Подобная уверенность часто выглядит куда прочнее знаний, на которых должна была бы держаться.

Представьте, насколько скучнее стала бы политика, если бы каждому кандидату перед выступлением приходилось сначала объяснять конкретные последствия своих предложений, а уже потом сообщать партийную принадлежность. Пропала бы часть красивых лозунгов, исчезла бы возможность моментально ненавидеть чужую программу по одному названию. Остались бы налоги, расходы, компромиссы, расчёты и неудобные вопросы. Никакого политического экстаза. Подозреваю, именно поэтому мир гораздо охотнее обсуждает величие капитализма и ужасы социализма, чем последствия очередной налоговой реформы.

И самое обидное, что для прекращения хотя бы части политической вражды людям не требуется поменять взгляды. Иногда достаточно выяснить, какие взгляды у них уже есть.

Но ненавидеть вывеску гораздо приятнее, чем читать, что написано мелким шрифтом.