Мы проводим грандиозный эксперимент. И вы в нём подопытные

В июле 1980 года компания Tower Chemical под Клермонтом во Флориде избавилась от отходов пестицидного производства так, что содержимое дошло до озера Апопка. Через десять лет туда приехал зоолог Луис Гийетт и начал вскрывать молодых аллигаторов. Фаллос у самцов оказался достоверно меньше, чем у сверстников из чистого контрольного озера, а тестостерон в плазме держался на женском уровне. Дальше Гийетт проверил семь озёр и нашёл то же самое в озере Гриффин, где никакого громкого разлива не случалось. Настоящая новость здесь: не авария, а фон.

Механизм действия таких веществ часто объясняют слишком примитивно. Обычно всё сводят к одной схеме. Молекула напоминает эстрадиол, связывается с эстрогеновым рецептором и запускает «женскую» программу. Некоторые соединения действительно работают именно так. Но главный загрязнитель озера Апопка, p,p'-DDE, основной метаболит ДДТ, действует иначе. Вещество связывается с андрогенным рецептором и блокирует его. Тестостерон остаётся в крови, но клетки перестают получать его сигнал. Внешний результат может выглядеть похоже, хотя биологический сбой возникает по противоположному механизму. Слово «феминизация» описывает наблюдаемый результат, а не его причину. Эстрогенная стимуляция и блокировка андрогенных сигналов представляют собой разные процессы, которые часто объединяют ради эффектной, но неточной формулировки.

С рыбой грязнее. Британцы вылавливали плотву в реках Нин и Эйр, куда идут очищенные стоки, и разбирали гонады. У интерсексных особей нашли яичниковую ткань в семенниках и поголовные пороки семявыносящих протоков, а в тяжёлых случаях протоки были перекрыты полностью: гаметы физически некуда выпускать. В крови самцов плавал вителлогенин, белок желтка, который самцу не нужен ни для чего. А теперь деталь, которая ломает простую версию: тестостерон у интерсексных рыб был в два-три раза ВЫШЕ, чем у нормальных самцов, а эстрадиол занимал промежуточное положение. Это не «мужского гормона стало меньше». Это перепаянная схема регуляции, где привычные показатели перестают значить привычное.

Источник скучный до зевоты: канализационные очистные сооружения. Их проектировали под органику и патогены, стероиды в техзадании не стояли. Синтетический этинилэстрадиол из противозачаточных, натуральные эстрогены из мочи всех млекопитающих подряд, алкилфенолы из моющих средств проходят очистку почти без потерь. Инженеры середины двадцатого века просто не держали в голове, что гормон работает в дозах, которые химик их эпохи не умел надёжно измерить.

Самый жёсткий эксперимент поставил Тайрон Хейс на шпорцевых лягушках. Генетических самцов держали в воде с атразином, и десять процентов из них стали функциональными самками: спаривались с необработанными самцами, откладывали жизнеспособную икру, потомство доживало до взрослого возраста. Остальные подопытные проиграли конкуренцию: в четырёх сериях контрольные самцы выиграли одиннадцать спариваний из шестнадцати, при подавленном сперматогенезе и упавшей фертильности. Оговорка обязательна: атразин это самая политически заряженная молекула в токсикологии, часть повторных работ финансировал производитель, часть эффект не воспроизвела, Евросоюз вещество запретил, США нет.

Теперь про приматов без шерсти

Прыжок от аллигатора к человеку не автоматический, но и не абсурдный. Эстрогеновый и андрогенный рецепторы относятся к самым консервативным белкам позвоночных, и молекула, которая садится в рецептор рептилии, обычно садится и в наш. Это покупает правдоподобие, но не покупает дозу. Аллигаторы сидели в озере со статусом Суперфонда, плотва в почти неразбавленном стоке, а мы нет.

Дальше начинается разнобой. Бостонская когорта Травизона дала падение тестостерона примерно на 1,2 процента в год у мужчин одного возраста с конца восьмидесятых по 2004 год, около восемнадцати процентов за семнадцать лет, и поправки на массу тела, курение, болезни и лекарства этого не убрали. А национальные обследования NHANES за 1988-1991 и 1999-2004 годы, с поправками на возраст, индекс массы тела, окружность талии, курение и алкоголь, дали разницу по тестостерону в минус 0,03 нг/мл при p, равном 0,75. То есть ничего. Одна страна, пересекающиеся годы, противоположные ответы. Гуляющая по сети цифра про минус двадцать пять процентов за поколение не взята ни из той работы, ни из другой.

Со сперматозоидами громче и точнее. Метарегрессия Левина и Суон по 223 исследованиям даёт по неотобранным мужчинам 101,2 миллиона на миллилитр в 1973 году против 49,0 в 2018-м, минус 51,6 процента, и после 2000 года наклон примерно удвоился. Заголовки взяли отсюда вымирание. Из той же таблицы не взяли две строки. Первая: у мужчин, уже ставших отцами, достоверного снижения нет вообще, наклон минус 0,11 при p, равном 0,62. Вся динамика сидит в группе, не отобранной по фертильности. Вторая строка стоит в обсуждении у самого Левина: выше порога примерно в 40-50 миллионов на миллилитр рост концентрации уже не повышает шансы зачатия, зато ниже порога вероятность падает быстро.

Сложите это. Среднее по популяции за полвека проехало путь от «сильно выше порога» до «на пороге». Гарвардская группа Ричардсон добавляет к этому, что методики счёта менялись, выборки неоднородны, а широкий разброс концентрации у здоровых мужчин сам по себе видовая норма. Ответ Левина тоже разумный: если бы это были случайные колебания, часть исследований показывала бы рост, а роста нет почти нигде. Обе стороны правы в своей части. Это не конец вида. Это конец запаса прочности.

Причину при этом не назвал никто. Ожирение, малоподвижность, недосып и алкоголь роняют тестостерон сами, без всякой химии. Рандомизированного эксперимента на людях не будет: посадить тысячу мужчин на бисфенол А, а тысячу на плацебо на двадцать лет не разрешит ни один этический комитет, и правильно сделает. Остаются корреляции, то есть методология, которая в принципе не умеет доказывать причинность.

В эту пустоту набежали продавцы. С одной стороны клиники, торгующие заместительной терапией всем подряд, и добавки для «естественного повышения». С другой публицисты, у которых падение концентрации превращается в вымирание мужчин как класса, желательно по вине конкретного политического лагеря. Обе группы кормятся уверенностью. На измерении не зарабатывает никто, поэтому измерений и нет.

Идея неприкосновенной телесной сущности, которую нельзя нарушить, это остаток религиозной анатомии. Никакой сущности нет. Есть белок с карманом определённой геометрии, и в карман садится то, что подходит по форме, безотносительно происхождения и намерений. Эволюция не предусмотрела фталаты, потому что она вообще ничего не предусматривает, она подгоняет под уже случившееся. У биосферы нет ни иммунитета, ни надзора, ни плана восстановления.

В сухом остатке химическая кастрация диких популяций доказана экспериментально. Известны механизм, доза и результаты контрольных групп. Феминизация человека пока остаётся тревожным сигналом, масштаб и происхождение которого наука не установила.

Между этими двумя утверждениями идёт глобальный эксперимент с десятками тысяч химических соединений. Без контроля, без протокола и без чьего-либо осознанного согласия.

Самое страшное не в том, что человечество, возможно, уже что-то себе повредило. Страшнее другое. За полвека наука так и не создала надёжный способ измерить общий эффект химической среды. Поэтому через сорок лет мы рискуем спорить всё с теми же аргументами и рассматривать всё те же графики.