Аномальный Новый год
В конце декабря Никогдаевск напоминал засахаренное пирожное, припорошенное снежной пудрой. Город готовился к Новому году — развешивал гирлянды, заметал протоптанные добросовестными гражданами тропинки и отращивал сосульки самых причудливых форм и размеров. Одна такая, свисавшая с крыши агентства «Совет да Любовь», вредничала и чихала на прохожих ледяной крошкой. Памятник Ленину на площади шмыгал покрасневшим носом, а гирлянды в витринах магазинов подмигивали разноцветными огоньками, обещая чудо.
Моя история началась в промозглый вторник, когда я, интеллигентный представитель отряда грызунов с неоконченным филологическим образованием, случайно оказался в холодильнике. Среди залежей прокисшего йогурта и подозрительно шевелящегося салата я и встретил свою судьбу. Хотя тогда я и представить не мог, что угловатый очкарик в растянутом свитере станет моим лучшим другом.
Забраться в холодильник отдела биологических аномалий меня угораздило накануне вечером. Признаться, ненамеренно. Бывает же такое — забежал на минутку погреться, а остался на всю жизнь. Хотя забежал — это преувеличение. В агентство меня занесло шальным ветром перемен. Подхватило у библиотеки, где я мирно грыз томик «Евгения Онегина», помотало по всему городу и швырнуло прямиком в распахнутую форточку.
Честно говоря, в холодильнике было не так уж и плохо. Я представлял себя героем «Белого безмолвия» Джека Лондона и рассуждал о бренности бытия, устроившись между банкой маринованных огурцов и позавчерашним творогом. Размышления, впрочем, не клеились — мешал гудящий термостат и заевший в голове первый куплет песни «В лесу родилась ёлочка».
Стрелки часов в коридоре неторопливо отщёлкивали секунды, вдалеке завывала метель, а за стенкой кто-то нервно стучал по клавишам. Каждый удар отдавался вибрацией в моих покрывшихся инеем усах.
— Ну и холодрыга! — раздалось вдруг совсем близко. — Как в морге у эскимосов!
Я навострил уши. Голос был незнакомый, мужской и какой-то взъерошенный. Насколько, конечно, голос вообще может быть взъерошенным.
— Витюша, ты опять безобразничаешь? — донёсся из коридора певучий женский голос.
— Да погоди ты! — засуетился Витюша. — Мои голуби на крыльце отстенографировали весь репертуар «Сектора Газа»! Я обязан упомянуть это в практической части!
— Витенька, душа моя! — судя по звуку, женщина картинно всплеснула руками. — Ты вообще в курсе, что скоро Новый год? Ты хоть ёлку дома нарядил?
— Какая ёлка? — в голосе парня прозвучало искреннее недоумение. — Какой дом? У меня диссер не дописан!
— Ох, горе ты моё! — вздохнула женщина. — Ты хоть ел сегодня? Сядь на пенёк, пожуй творожок, в холодильнике вроде оставался…
Дверца наконец распахнулась, впуская полоску тёплого света, и передо мной предстал долговязый очкарик с растрёпанными тёмными волосами и криво застёгнутым халатом. При виде меня он выдавил что-то среднее между «ой!» и «ух ты!».
— Ты чего застыл? — рыжеволосая женщина заглянула ему через плечо и схватилась за сердце. — Ой! Откуда?
— Понятия не имею, — очкарик по имени Витя осторожно протянул ко мне ладонь. — Эй, малыш, ты как тут...
— Я не малыш! — я возмутился, но всё-таки позволил себя подхватить и посадить на стол. — Я высококультурная личность! В начале жизни школу помню я...
— Это Пушкин, — машинально отметил парень и тут же спохватился: — Погоди-ка, с каких пор...
— С тех самых, — я поправил очки и откашлялся. — Позвольте представиться. Мыш. Просто Мыш. Любитель классической литературы и ценитель сыра с плесенью.
— Начитанная, — поправил я. — Это существенное отличие.
Витя молча сполз по стенке. Очки у него на носу слегка запотели.
— Ты это... — выдавил он наконец. — Ты что здесь делаешь?
— Грызу гранит науки, — честно признался я. — Вернее, грыз. Пока не перепутал с чьим-то творогом. Извините, кстати. Я потом компенсирую.
Пришедшая в себя рыжеволосая женщина рассмеялась и протянула мне палец для пожатия:
— Я Николь, будем знакомы! Как насчёт чая?
Чай оказался с малиной и мёдом. Специально для меня Витя накрошил в вазочку для конфет женский любовный роман (и наотрез отказался признаваться, откуда это чтиво тут взялось). За дверью кто-то распевал «Jingle Bells» на мотив «Highway to Hell». Календарь на стене тихонько ругался сам с собой — декабрь и январь не могли решить, где кончается тридцать первое и начинается первое число.
— Ну так что? — Николь улыбнулась так тепло, что температура за окном подскочила до рекордных для декабря плюс восемнадцати. — Останешься у нас? Мне веселее будет, да и Вите начитанный собеседник не помешает. А то он уже второго научника сплавил, представь себе!
— Не сплавил! — Витя от возмущения покраснел неровными пятнами. — Не сплавил, а отправил на заслуженный отдых!
Я отхлебнул чаю, закусил особенно горячей сценой из романа и с важным видом поднял лапку к потолку:
— Мой дом — моя крепость! И тут я бы с удовольствием осел!
Так и началась наша дружба — с оттаявших усов, ароматного чая и вредного перекуса. Новый год был уже совсем близко, и Никогдаевск искрился праздничными огнями, как шар, который вот-вот сорвёт с ёлки любопытный котик. Через пару дней Витя притащил в кабинет маленькое деревце в горшке. Мы нарядили его конфетными фантиками и обрывками женских любовных романов. Вышло криво, но очень уютно.
Все счастливые истории похожи друг на друга, но дорога у каждого героя своя. Потому и важно решиться и позволить ветру перемен отнести тебя к твоему особому личному счастью.
Даже если путь к нему лежит через холодильник с просроченным творогом.
Половина пятого. Викентьев сверился с часами, потом с календарём, затем снова с часами — будто надеялся поймать время на жульничестве. За окном кабинета кружился снег, и каждая падающая снежинка нашёптывала: «Скоро Новый год, скоро Новый год...» От этого шёпота у Викентьева ныло под ложечкой.
В отделе биологических аномалий пахло корицей, еловыми иголками и почему-то жареным беконом. Последнее объяснялось просто: на столе Маши Соболевой красовалась ароматическая свечка «Рождественский завтрак» — подарок от тайного Деда Мороза. Она периодически чихала искрами и подмигивала фитильком, а однажды даже попыталась станцевать канкан.
Викентьев, впрочем, все эти выкрутасы игнорировал. Он сидел, обложившись распечатками, и в сотый раз перечитывал один и тот же абзац своей диссертации. Буквы прыгали перед глазами, складываясь в какие-то дикие нецензурные комбинации. «Голуби Никогдаевска демонстрируют уникальную способность к...» — к чему? К доведению до истерики отдельно взятого младшего специалиста?
— Витюш, — Мыш деликатно кашлянул, отрываясь от потрёпанного томика Бродского. — У тебя уже дым из ушей идёт. Может, передохнёшь?
— Мыш, не отвлекай его! — фыркнула Николь. — У человека научный кризис.
— У человека дедлайн! — простонал Викентьев, роняя голову на клавиатуру. На экране появилось глубокомысленное «ппппппппррррррррррр».
— Неправильно ты всё делаешь! — Мыш с крайне важным видом поправил очки. — Диссертация — она же женщина! Помнишь у Пушкина? Чем меньше женщину мы любим…
Сладковатый терпкий аромат ворвался в комнату — густой, обволакивающий, с нотками горького шоколада, ванили и капелькой ликёра. Одного вдоха можно было набрать парочку лишних килограммов. После двух появлялось неудержимое желание упасть на колени и побежать подписывать контракт с дьяволом на продажу души. На всякий случай Викентьев перестал дышать.
— А, может, и прав твой Пушкин, — сообщила Женя Странникова, обводя присутствующих томным взглядом густо подведённых глаз. — Я тебя, Витенька, уже который месяц люблю всей душой, а ты краснеешь да сбегаешь. Знаешь же, что от судьбы не убежать?
Викентьев уткнулся в монитор так, будто хотел с головой нырнуть в мир пикселей, единиц и ноликов. По его шее поползли неровные красные пятна.
— У меня диссертация, — пробормотал он.
— У тебя уже полтора года диссертация, — вздохнула Женя, присаживаясь на краешек стола. — А молодость-то проходит. Даже твои голуби уже личную жизнь наладили — вчера видела, как они серенады поют на карнизе.
— Это не серенады, — Викентьев поправил сползшие на кончик носа очки. — Это эксперимент по влиянию городского фольклора на...
— Кофе! — раздался звонкий голос Иры, и в кабинет ворвался аромат свежесваренного напитка. — Мы взяли кофе! Женечка, погадаешь? В кофейне напротив новая турка прямиком из Стамбула, говорят, теперь можно посмотреть будущее в формате 5D!
— Это как? — Витя рассеянно почесался карандашом, оставив на щеке графитовый след.
— С запахом и послевкусием! — подхватила появившаяся в дверях Маша. — Давай, Витюш, бросай свои закорючки. Никуда твои голуби не денутся.
Викентьев вздохнул и поднялся из-за стола. Ноги затекли так, словно он просидел не шесть часов, а все шестьдесят лет. В животе предательски заурчало — последний раз он ел... а он вообще сегодня ел?
В комнате отдыха было тепло и шумно. Женя, затянутая в красное платье, колдовала над бумажными стаканчиками. Её светлые волосы в свете гирлянд переливались всеми цветами радуги. Ира и Маша о чём-то шептались в уголке. Николь раскладывала на столе печенье и конфеты, Мыш старательно набивал невесть от кого унаследованные защёчные мешки, а Анастасия Павловна с невозмутимым видом протирала разбитую чашку.
— Неужели! — обрадовалась Маша, протягивая ему чашку. — А мы-то боялись, что ты совсем мхом порос со своей диссертацией и с места сдвинуться не можешь!
— Не мхом, а научными регалиями, — важно поправил Викентьев.
— Научными чем? — рассеянно протянула Анастасия Павловна. — Виталий Филиппович, а ты в курсе, что ты пиджак наизнанку надел.
Викентьев покраснел и принялся снимать пиджак. Затем запутался в рукавах. Затем и вовсе умудрился надеть его пуговицами назад. Женя закатила глаза:
— Оставь уже в покое этот несчастный пиджак! Давайте лучше погадаем. Кому первому?
— Мне! — сыто икнул Мыш. — Хочу знать, встречу ли я в новом году свою прекрасную даму.
Женя театрально закатила глаза, вглядываясь в узоры кофейной гущи:
— Вижу... вижу библиотеку... и какую-то особу с утончённым вкусом. Она грызёт... «Гранатовый браслет»?
— Женщина моей мечты! — восхитился Мыш. — Так, теперь давай и Вите на любовь погадаем!
— Гадания — это не научный метод, — пробурчал Викентьев под предательский аккомпанемент собственного желудка.
— Зато вкусный, — успокоил его Мыш.
— Да вы чего? — простонал Викентьев. — Какие гадания? Какая гуща? Мы же взрослые серьёзные люди!
— А вот возьму и нагадаю тебе защиту на отлично, — Женя угрожающе округлила и без того огромные глаза. — И любовь до гроба. Бу!
— Только давай без гробов, — поспешила вмешаться Анастасия Павловна. — Не хватало нам ещё ажиотажа в моргах под Новый год. И вообще, Виталий Филиппович, ты что, коллегам не доверяешь? Ты у нас в отделе единственный мужчина, мы не можем позволить себе тебя испортить.
— Хотя иногда и хочется, — пробормотала Ира, за что тут же получила локтём под рёбра от Маши.
После долгих уговоров Викентьев всё-таки отдал стаканчик Жене. В её экстрасенсорных способностях он очень сомневался, но сказать об этом вслух было опаснее, чем прогуляться по минному полю на ходулях.
— Так-так-так... — Женя прищурилась. — Вижу какое-то важное событие... Кто-то из прошлого...
— Наверное, научник из психушки вернётся, — хихикнула Николь.
— И диссертацию дописать поможет, — поддержала Ира.
— Вижу невысокую брюнетку... Нет, погодите... Рыжую? А может, блондинку? — Женя нахмурилась. — Странно это всё...
— Это потому что Витя в свою диссертацию носом уткнулся и цвета перестал различать, — фыркнула Маша. — Вот помяни моё слово: как только защитишься — сразу влюбишься!
— А вдруг наоборот? — задумчиво протянула Ира. — Влюбится и сразу защитится?
Викентьев машинально потянулся поправить очки, но промахнулся и чуть не опрокинул чашку. В голове вертелось: «А вдруг и правда? А что если?..» Он попытался сосредоточиться на структуре диссертации, но перед глазами уже стояла загадочная брюнетка, а в животе порхали не то бабочки, не то голуби-матершинники.
Хотелось встать и возразить, что всё это ненаучно, противоречит законам логики и здравого смысла, а от взрослых людей он ожидал большей серьёзности. Но за окном тихо падал снег, в комнате пахло корицей и приближающимися праздниками, а на душе почему-то с каждой минутой становилось теплее. Может быть, дело было в кофе, а может — в том, как уютно они все собрались вокруг стола, забыв про дела и отчёты.
— А знаете что? — вдруг сказала Анастасия Павловна, задумчиво глядя в свою чашку. — По-моему, всем нам светит что-то интересное в новом году.
И словно в подтверждение её слов, гирлянда на окне вспыхнула особенно ярко, а с улицы донеслось странное «хо-хо-хо», совсем не похожее на смех Деда Мороза.
— В ле-су ро-ди-ла-сь ё-ло-чка! — надрывалась двухметровая ель, раскачиваясь в такт собственному пению и угрожающе размахивая ветками. — В ле-су о-на рос-ла!
— Может, споём что-нибудь другое? — пискнул кто-то из толпы детей, жмущихся к леснику. — Надоело в пятнадцатый раз одно и то же...
— ТОЛЬКО ЭТУ ПЕСНЮ! — прогремела ель глубоким контральто. — ЭТО МОЯ БИОГРАФИЯ! МОЙ СУПЕР-ХИТ!
Эта запутанная история началась пару часов назад, когда в лабораторию Викентьева и Мыша вихрем влетела встревоженная Николь.
— Витюша! — выдохнула она. — У нас ЧП! Срочный выезд!
Викентьев, погружённый в размышления о корреляции между фазами луны и репертуаром голубиного хора, не сразу понял, что от него хотят, и подпрыгнул, уронив очки в недопитый кофе
— Что, опять кому-то снег на голову свалился? — нахмурился он. — Так сходи к стихийникам, пусть разберутся.
— Нет! — Николь схватила его за рукав. — Тут по нашей части. В лесу ёлка ожила!
— Какая ёлка? — Викентьев озадаченно моргнул.
— Обыкновенная! Новогодняя! Представляешь, детишек из садика повезли в лес — ну там хороводы водить, песни петь, с природой дружить и всё такое. Лесник с ними пошёл, чтоб не заблудились. Ну и...
— Ты же знаешь Петровича! Он как начал причитать: «Ёлки-палки, куда ж вы все попёрли! Ёлки-палки, осторожнее там! Ёлки-палки, не топчите молодняк!»
— О нет, — простонал Мыш, отвлекаясь от поедания крайне поучительного рождественского рассказа. — Дай угадаю — классический случай идиоматической материализации на фоне резонанса с фольклорным архетипом?
— Ты опять моей диссертацией закусывал?! — взвыл Викентьев.
— Исключительно в качестве снотворного!
Викентьев снял очки. Потом надел. Потом опять снял и от расстройства вновь угодил ими в чашку с кофе.
— Как это при чём?! — Николь всплеснула руками. — Там поющая ель! Причём с характером! Требует авторские отчисления за незаконное использование её образа в песни «В лесу родилась ёлочка»! Давай-давай, твой выход, ты же у нас специалист по поющим аномалиям!
— Я еду с ним! — объявил Мыш, вытерев усы черновиком диссертации. — Как филолог, ценитель изящной словесности...
— И любитель бесплатных представлений, — закончил за него Витя. — Собирайся, халявщик.
Когда они приехали на место, лесная поляна напоминала место съёмок сюрреалистического мюзикла. Ель, украшенная серебристым инеем, гордо возвышалась посреди поляны и исполняла попурри из новогодних песен на разных языках. Вокруг неё на безопасном расстоянии толпились люди. Дети были в шоке, лесник Петрович — в ужасе, а методистка из Никогдаевского дома культуры снимала всё на телефон, приговаривая: «Мне за этот утренник такую премию дадут!»
— Ёлки-палки! — в сердцах воскликнул Петрович при виде прибывших специалистов и тут же зажал рот рукой.
— Так, — Викентьев попытался взять ситуацию под контроль. — Что мы имеем?
— Имеем буйную представительницу отдела хвойных с непомерными музыкальными амбициями, — деловито отозвался Мыш, высовываясь из кармана его пальто. — И с весьма ограниченным репертуаром.
— Сам ты ограниченный! — обиделась ёлка. — Я требую справедливости! Сто лет все поют обо мне, а где мои авторские отчисления? Где признание? Где слава?
— Позвольте, — начал Витя, протирая очки, — но ведь песня...
— А ещё! — перебила его ель. — Почему меня никто не спросил, хочу ли я быть зимой и летом стройною? Ни тортика с вами не поешь, ни шашлыка! Сами бы попробовали одним солнечным светом весь год питаться!
Викентьев медленно выполз из-за сугроба, чувствуя, как предательски дрожат колени. Стипендия и зарплата младшего специалиста по зоологическим аномалиям не предполагали гастрономических излишеств, но что-то ему подсказывало, что целый год на одном только солнечном свете он бы не протянул.
— Подождите, — Викентьев попытался поправить очки, но получилось лишь смахнуть их в ближайший сугроб. — Давайте разберёмся...
— Давайте! — ель воинственно растопырила ветки. — Кто у вас главный специалист по новогодним песням? Слабо посоревноваться?
— Витя, не надо... — начал было Мыш.
— Я согласен! — выпалил Викентьев, сам от себя не ожидая такого пыла.
Дети захлопали в ладоши и уселись прямо в снег. Лесник достал термос с коньяком и устроился на пеньке рядом с методисткой.
— Я начинаю! — объявила ель и затянула: — Last Christmas I gave you my heart...
— Это нечестно! — возмутился Викентьев. — Мы тут Новый год собрались отмечать!
— Ладно-ладно... — ель прокашлялась. — В лесу родилась ёлочка...
— Это твоя биография, это не считается! — встрял Мыш.
— Маленькой ёлочке холодно зимой...
— А давайте рэп-баттл! — предложил вдруг самый бойкий из детей.
Мыш взволнованно пискнул и зашептал в ухо Викентьеву:
— Соглашайся на рэп! Это проще, чем петь! Я подскажу!
— Ну что? — ель медленно развернулась к ним всем своим зелёным великолепием. — Готов к баттлу, очкарик?
— Я вообще-то младший специалист по зоологическим аномалиям...
— Слышь, ботан, — ёлка угрожающе качнула макушкой, — либо баттл, либо я тут всё так разнесу, что до следующего Нового года вы в этом лесу не найдёте ни ёлки, ни палки!
Она отряхнулась, засыпав снегом хихикающих лесника и методистку, и без предупреждения зачитала:
Дети захлопали, Петрович присвистнул, а методистка от полноты чувств чуть не грохнулась в обморок. Мыш заколотил по щеке Викентьева крохотной лапкой:
— Витя, не позорься! Витя, ответь ей!
Викентьев нервно сглотнул, выудил из сугроба очки и неожиданно для самого себя завёлся:
— Слушай сюда, зелёная подруга,
Я не боюсь твоего лесного круга!
Может, ты триста лет тут стоишь,
Да только про лес свой и говоришь!
Песни про ёлочку — твой потолок!
Признай, что сегодня ты — не боец,
У меня панчей больше, чем у тебя — годовых колец!
— Ого! — прошептал кто-то из детей. — А очкарик-то зажигает!
Ель аж покачнулась от возмущения:
— Да что б ты понимал, ботаник несчастный!
Я звездой стану, это всем тут ясно!
Меня ждут гастроли, MTV и Грэмми,
А ты так и будешь доказывать теоремы!
Я — символ Нового года, легенда, звезда!
А ты кто такой? Не слыхала никогда!
Изучал голубей — вот это поворот! —
Пока я блистала каждый Новый год!
Викентьев, войдя во вкус, парировал:
— Ты думаешь, что спела разок и крутая такая?
Ну тогда открою тебе секрет, дорогая:
У меня в универе и не такое бывает,
Я научрука до психушки довёл — он теперь там рэп читает!
Ты — результат наложения идиомы на детскую песню!
А я — учёный, и поверь, куда интереснее
Изучать аномалии и биться над сложной задачкой,
Так что ветки сложи и марш в зимнюю спячку!
Мыш икнул, кое-как дожевав толстенный русско-английский словарь, и поддержал друга тоненьким голоском:
— Give it up, Christmas tree, you're going down,
Your rhymes are as useless as a fallen crown!
— Ах ты наглец! — ель задрожала от корней до верхушки. — Да я тебе сейчас…
— А вот и не сейчас! — вдруг воскликнул кто-то из детей. — Дядя очкарик победил! У него про психушку было!
— И мышка классно зачитала! — поддержал другой.
— И очки красивые! — добавила девочка в розовой шапке.
— Ладно-ладно, ну чего вы... Может, я и правда слишком разошлась. Просто... — она всхлипнула, роняя одинокую смоляную слезу, — никто никогда не спрашивал, хочу ли я быть новогодней ёлкой!
— Так никто тебя и не заставляет, — мягко улыбнулся Викентьев. — Хочешь, мы к тебе постоянные экскурсии организуем? Будешь радовать детей круглый год, а не только на праздники.
— Правда? — ель встрепенулась. — А петь можно будет?
— Конечно! — Мыш подмигнул. — Мы договоримся, чтобы тебя ещё и в культурную программу агентства на Новый год включили! Договоримся же, Вить?
Домой они возвращались уже в сумерках, нагруженные сладкими подарками от детей и коньяком от лесника. Мыш, свернувшийся комочком в кармане пальто Викентьева, хихикнул:
— А ты, оказывается, неплохо рифмуешь!
— Ой, да иди ты! — беззлобно огрызнулся он. — Сейчас бы до дома без приключений добраться. И это... может, не будем упоминать в отчёте про рэп-баттл?
— Конечно, — подмигнул Мыш. — Напишем, что нейтрализация идиоматического наложения произошла путём применения методики музыкальной конфронтации с элементами народного творчества. А знаешь, по-моему, это знак. Раз уж ты своим творчеством успокоил психованную ель, любая диссертация тебе точно по плечу!
Викентьев тяжело вздохнул. Может, Мыш и прав, но непонятно ещё, что хуже — петь перед спятившей ёлкой или отвечать на вопросы комиссии…
— Главное, — добавил Мыш, — на защите петь не вздумай!
За три дня до Нового года агентство «Совет да Любовь» напоминало растревоженный улей. По коридорам сновали озадаченные сотрудники, из кабинетов доносились странные звуки, а в воздухе витал запах корицы, мандаринов и лёгкой паники. Календарь на стене уже битый час спорил сам с собой, сколько дней осталось до Нового года, а настенные часы назад, пытаясь украсть у будущего ещё хотя бы пять минуточек.
Термометр за окном кабинета Анастасии Павловны показывал минус двадцать, но щёки Викентьева пылали. Стояла гнетущая тишина, прерываемая только иканием объевшегося рождественскими рассказами Мыша.
— Значит, так, — наконец заговорила начальница, — некто решил встретить Новый год...
— Встретить? — Витя неловко поправил очки. — Имеете в виду, на вокзале? С чемоданами?
— Это что получается? — возбуждённо пискнул Мыш с его плеча. — У нас человек застрял одной ногой в уходящем году, а другой в наступающем?
Это была чистая правда. Некто господин Курочкин, отрицавший любые родственные связи с семьёй местного строительного магната Куроклюйского, решил встретить праздник по всем правилам. Под покровом ночи он взял прокрался на вокзал с чемоданом наперевес, а там что-то пошло не так. Теперь Курочкин путешествовал между старым и новым годом, хотя на дворе всё ещё стояло двадцать восьмое декабря.
— Придётся вам этим заняться, Виталий Филиппович, — вздохнула Анастасия Павловна. — Профильные специалисты в других отделах заняты, а вы как раз начинали свою практику с временных аномалий.
— У меня диссертация! — запротестовал Викентьев. — Да и вообще — я уже давно по зоологическим аномалиям!
— А я говорю — по временным, — в голосе начальницы зазвенела сталь. — Временно. А, может, и нет.
Улицы Никогдаевска замело основательно, как будто небесная канцелярия решила начислить компенсацию за недавний четверговый дождик и выдать за один присест годовую норму снега. Город, привыкший к своей невидимости на картах, теперь и вовсе утонул в сугробах, превратившись в декорацию с новогодней открытки. Только вместо румяных детишек по улице брёл не менее румяный от мороза, но более разочарованный в жизни Виталий Викентьев.
— Это безумие какое-то, — бормотал он, пробираясь сквозь метель. — Какой из меня специалист по временным аномалиям? Я даже с будильником договориться не могу!
— Зато ты умеешь импровизировать, — подбодрил его Мыш, высунув нос из кармана пальто. — Ёлку помнишь?
— К сожалению! Я теперь даже в душе петь боюсь — вдруг мочалка оживёт и потребует свою долю шампуня!
На вокзале их ждало удивительное зрелище. Господин Курочкин, солидный мужчина в костюме-тройке и с чемоданом наперевес, метался между двумя светящимися точками в пространстве. В один момент он судорожно проверял содержимое чемоданов, а в другой его уже засыпало конфетти и серпантином.
— Агентство «Совет да Любовь», — Викентьев достал блокнот. — Давайте по порядку. Что случилось?
— Уходите! — крикнул Курочкин, пробегая мимо. — Я всё делаю как надо! Как Новый год встретишь, так и проведёшь! Вот я и встречаю!
— Зато весь год будет удачным! — бухгалтер исчез в уходящем году и тут же материализовался в наступающем. — Я всё просчитал!
Викентьев почувствовал, как начинает болеть голова. Системный подход и порядок — вот что он ценил в жизни больше всего. Но даже для него это был перебор.
— Слушайте, — он поднял ладони в знак примирения, — давайте рассмотрим это с научной точки зрения...
— А давайте без давайте! — перебил Мыш. — Иногда нужно расслабиться и ловить, пока ловится!
— Момент! — Мыш выпрыгнул из кармана прямо на снег и размял закоченевшие лапки. — Господин Курочкин, а что у вас в чемодане?
— Всё необходимое! — отозвался тот, снова мелькая между годами. — Документы, деньги, счета...
— А счастье? — прищурился Мыш.
Курочкин замер, так и не переступив через первое января:
— Ну, счастье! Его-то в чемодан не упакуешь, верно?
Викентьев вдруг понял, к чему клонит Мыш. Глубоко вздохнув, он сделал то, что противоречило всем его принципам — швырнул блокнот в сугроб и закричал:
— Что?! — Курочкин от удивления чуть не выронил чемодан.
— Ну да! — Викентьев принялся неуклюже притопывать и хлопать в ладони, чувствуя себя полным идиотом. — Какая разница, в каком году танцевать? Главное — чтобы весело было!
Мыш тут же подпрыгнул от радости:
— Ура! В лесу родилась ёлочка!
— Не надо про ёлочку! — испугался Викентьев.
Курочкин вдруг рассмеялся и, бросив чемодан в сугроб, пустился в пляс. Обе временные точки напоследок мигнули и растаяли со звуком, напоминающим вылетевшую из бутылки пробку шампанского. Курочкин же остался в настоящем, пританцовывая и улыбаясь во весь рот.
— А знаете, — подмигнул он, — может, оно и к лучшему. Новый год — это не дата! Это состояние души!
Когда они возвращались в агентство, Мыш заметил:
— Видишь? Иногда нужно просто отпустить ситуацию.
— Угу, — буркнул Витя. — И получить квалификацию специалиста по временным аномалиям.
— Зато теперь ты знаешь, как встречать Новый год!
— Да уж, — Викентьев поморщился. —На песни я ещё согласен, но можно хотя бы без танцев?
Но в глубине души он знал — что-то изменилось. Мир стал чуточку менее упорядоченным и чуточку более волшебным. И, возможно, это не так уж и плохо.
Хотя диссертацию он всё равно допишет. На всякий случай.
Квартира Николь в канун Нового года представляла собой что-то среднее между муравейником и театром абсурда. В воздухе витали ароматы мандаринов, бенгальских огней и подгорающей селёдки под шубой — последнее было творением рук Жени, которая, отвлекшись на «Иронию судьбы», перемешала салат плойкой.
— Евгения Леонидовна, солнце моё ясное, — Анастасия Павловна ловко перехватила у неё салатницу, — может, ты лучше безе в духовку поставишь?
— Ой, да, я такая неловкая! — Женя картинно всплеснула руками, умудрившись рассыпать горошек. — Всё из рук валится!
— Угу, — пробормотала Ира, подметая горошек. — Особенно когда надо что-то приготовить.
Маша, нарезающая колбасу, фыркнула так выразительно, что даже объяснять ничего не пришлось.
На подоконнике восседал Мыш, методично дегустируя все салаты по очереди:
— Как литературный критик заявляю: этот оливье нуждается в серьёзной редактуре!
Николь, улучив момент, запихнула ему в рот мандарин и звонко рассмеялась:
— А я-то расстраивалась, что придётся одной на Новый год куковать! Думала, всё, старость в радость, кошки в сладость! Женя… Женя, блин!
— Чего? — безмятежно поинтересовалась Женя, наблюдая за процессом обугливания пирожных.
— Ты как безе в уголь умудрилась превратить?!
Женина улыбка была такой загадочной, что любой детектив Агаты Кристи на её фоне показался бы инструкцией по эксплуатации вантуза.
— О, это особый рецепт. Французская молекулярная кухня.
— Больше похоже на французскую революцию, — пробормотал Мыш, под шумок подъедая глазурь с торта.
Поймать его с поличным было некому. Ира и Маша, работая в четыре руки, уже украшали ёлку в гостиной. Они не разговаривали — просто передавали друг другу игрушки, каким-то чудом точно угадывая, что нужно вешать следующим. Николь хлопотала над почившими безе, пока Женя тыкала в холодец кончиком наманикюренного мизинца. Анастасия Павловна колдовала над фуа-гра, а Викентьев, высунув от усердия кончик языка, пытался ровно нарезать огурцы.
— А это что такое? — поинтересовался Мыш, обнюхивая очередную заготовку.
— Это заливное! — рявкнула Николь. — Брысь со стола!
— Я, между прочим, филолог! — оскорбился Мыш. — И вообще, в новогоднюю ночь все равны!
— Ага, особенно перед заливным, — пробормотал Викентьев, ловя пушистого друга. — Да блин, почему они не режутся…
— Витюш, — Николь повернула нож в его руке нужной стороной. — Займись гирляндами, пожалуйста.
— Но я же хочу помочь! — запротестовал он, поправляя очки испачканной в майонезе рукой.
— Ты уже помог! — фыркнул Мыш. — Это что, кубики? Или треугольники?
— Это катастрофа, — вздохнула Николь. — Иди вон музыку включи.
— О! — оживилась Женя. — У меня есть потрясающая подборка новогодних песен! Начиная с «В лесу родилась ёлочка» в джазовой обработке…
— Кстати, — Анастасия Павловна подняла бровь, — как там наша лесная певунья?
— Готовится к сольному концерту, — отрапортовал Викентьев. — Обещала не включать в программу рэп.
— А жаль, — хихикнул Мыш. — Твой баттл с ней войдёт в историю агентства!
Викентьев смутился и чуть не опрокинул салатницу. Раньше он бы нашёл повод слиться с вечеринки, отправился бы домой дописывать диссертацию и заедать тоску лапшой из пакетика. Но после стольких происшествий…
— Виталий Филиппович, — Анастасия Павловна легко дотронулась до его локтя, — ты чего такой задумчивый?
— Да я... — Викентьев замялся, поправляя очки. — Просто непривычно как-то.
— К хорошему быстро привыкаешь! — подмигнула Николь. — Правда, девочки?
— Тем более, — промурлыкала Женя, — кому-то давно пора научиться быть в центре внимания!
Викентьев покраснел, но промолчал. Лишь улыбнулся и отодвинул тазик оливье подальше от размахивающей открытой солонкой Жени.
К одиннадцати вечера стол был накрыт, ёлка наряжена, а все салаты, за исключением тех, что не пережили вмешательство Жени, покрылись ровной майонезной сеточкой. Николь окинула квартиру довольным взглядом:
— Знаете, после развода я думала, что праздники будут не те. А теперь... — она улыбнулась. — Теперь даже лучше!
— Потому что отсудила у бывшего лучшие годы? — подмигнула Ира.
— В том числе! — рассмеялась Николь.
Викентьев осмотрелся. В прошлом году он встречал праздники один, в обществе конспектов и недописанной диссертации. А теперь вокруг были люди, ставшие почти что семьёй.
— О чём задумался? — Маша материализовалась рядом с бокалом шампанского.
— Небось, о диссертации? — улыбнулась Ира, появившаяся по другую сторону от него
— Нет, — Викентьев покачал головой. — О том, как иногда хорошо, когда жизнь идёт не по плану.
— Между прочим, — важно заметил Мыш, — как специалист по классической литературе заявляю: каждый новогодний стол должен иметь завязку, кульминацию и развязку!
— Это ты на что намекаешь? — прищурилась Анастасия Павловна.
— На то, что пора доставать горячее! — объявила Николь. — Женечка, радость моя, помоги с индейкой!
К всеобщему удивлению, индейку Женя донесла без происшествий.
— Так, — скомандовала Анастасия Павловна, — до Нового года полчаса! Ира, Маша, хватит хлестать шампанское на пустой желудок! Женя, не смей даже улыбаться в сторону салатов, пока мы их не попробуем! Витя...
— А Витя пусть тост говорит! — предложила Николь.
— Я?! — Викентьев чуть не выронил вилку.
— Ну не Мыш же! — фыркнула Маша. — Он опять начнёт цитировать Пушкина!
— Грех не цитировать солнце русской поэзии! — возмутился Мыш.
Викентьев встал, держа бокал с шампанским.
— Я... — он окинул взглядом коллег. — Я хочу поднять этот бокал за нас. За то, что мы делаем этот мир чуточку волшебнее. За поющих голубей и говорящих мышей, за ожившие ёлки и... — он на секунду запнулся, но всё же договорил, — за то, что иногда нужно просто позволить чуду случиться.
— За чудо! — подняла бокал Анастасия Павловна.
— За волшебство! — чокнулись бокалами Ира и Маша.
— За любовь! — Женя игриво подёргала бровями.
— За нас! — подытожила Николь.
— И за Пушкина! — пискнул Мыш, балансируя на верхней ветке ёлки с кусочком колбасы.
А потом они пили шампанское (Мыш — из напёрстка) и загадывали желания. Даже сгоревшее безе Жени пришлось кстати — наутро его использовали вместо активированного угля. Но это было позже, а пока за окном падал лёгкий пушистый снег. Где-то в лесу одинокая ёлка сочиняла рэп про авторские права и молодого специалиста, научившего её чему-то важному. Ей нестройным хором подпевали захмелевшие от счастья голуби-стенографисты.
Когда куранты отсчитывали последние секунды уходящего года, Викентьев поймал себя на мысли, что больше не чувствует себя неловко. Он там, где и должен быть — среди людей (и одного очень начитанного грызуна), которые принимают его со всей его неуклюжестью, научными амбициями и неровно нарезанными огурцами.
— С Новым годом! — прошептал он, и ёлочные игрушки подмигнули в ответ.
Первое января в Никогдаевске выдалось таким, каким и должно быть утро нового года — сонным, уютным, с запахом бенгальских огней и новых надежд. Я устроился на подоконнике в квартире Николь, попивая остатки шампанского из своего напёрстка, и размышляя о превратностях судьбы. Несколько месяцев назад я был обычной мышью с филологическим образованием и страстью к классике. Образование и страсть никуда не делись, но теперь у меня появилась семья.
Вот, например, мой Витя. Он заснул в кресле, сжимая в руках недописанную главу диссертации (которую мы с ним, к слову, основательно отредактировали где-то между пятым и шестым бокалами шампанского). Очки сползли на кончик носа, а на щеке отпечатался след от салфетки с ёлочками. Вот ведь — даже во сне не может отпустить работу! Но впервые за всё время нашего знакомства его лицо выглядело абсолютно безмятежным. Кажется, мой Витя наконец-то понял, что мир не рухнет, если защита пройдёт не идеально, а жизнь — это не только научные изыскания, но и удивительные люди вокруг.
Кстати об удивительном. Женя умудрилась заснуть на диване в совершенно немыслимой позе, закинув ноги на спинку и свесив голову вниз. И выглядела при этом так невинно, будто это не она под бой курантов запихивала остатки экспериментального салата в горшок с фикусом. Бедное растение. Надеюсь, оно доживёт хотя бы до завтра.
Ира и Маша заснули в обнимку в огромном кресле-мешке, привалившись друг к другу и укрывшись одним пледом на двоих. Во сне они умудрялись синхронно хмуриться — видимо, даже сейчас обсуждали какой-нибудь сложный случай из практики. Готов поспорить на годовой запас сыра, что им снится один и тот же сон. Эти двое настолько сработались, что я почти уверен — они и думают в унисон. Утром они наверняка проснутся одновременно и хором попросят кофе.
Николь уже проснулась и, напевая что-то себе под нос, хлопотала на кухне. Я честно хотел помочь, но мне велели не совать свой нос в чужое тесто. Время от времени в её голосе звучали фальшивые нотки. Может, первый блин не хотел схватываться, а, может, Николь вспомнила, как Витя вчера пытался танцевать вальс и чуть не снёс ёлку. Или как Ира с Машей поперхнулись оливье, когда Женя погадала на шампанском и намекнула, что скоро в отделе будет пополнение.
Анастасия Павловна... а вот и сюрприз! Наша начальница укатила домой сразу после полуночи. Готов поспорить на второй том «Мёртвых душ», что она просто не хотела смущать подчинённых своим присутствием. Мудрая женщина — знает, когда надо быть начальницей, а когда просто улыбнуться и уйти по-английски. О присутствии Анастасии Павловны в квартире напоминала только записка: «С Новым годом, дорогие мои! Выходные – это святое, но в следующий вторник жду всех к девяти!». Почерк немного плывёт — похоже, шампанское и её не пощадило.
Я смотрел на этих людей — моих людей — и думал: вот оно, счастье. Оно не в громких поступках и великих достижениях (хотя победить в рэп-баттле с ёлкой — это, конечно, эпично!). Оно в мелочах: в том, как мой Витя краснеет неровными пятнами от любых намёков на отсутствие у него личной жизни, как Николь заботится о нас всех, как Ира с Машей без слов понимают друг друга и как Анастасия Павловна умудряется быть строгой и доброй одновременно.
А ещё я точно знаю, что этот год будет особенным. Мой Витя наконец-то защитит свою диссертацию. Женя перестанет притворяться, что не умеет готовить. Я-то видел, как она тайком подсыпала соль в солонку — значит, что-то да понимает в кулинарии! Ира с Машей начнут общаться исключительно при помощи ментальной связи. Николь... Николь просто будет собирать нас всех вместе и создавать уют даже из самого жуткого хаоса. А я продолжу грызть гранит науки. И женские романы — куда же без них? В них тоже есть своя прелесть. Особенно если читать между строк и запивать хорошим кофе.
За окном продолжал падать снег. Подтаявшие сугробы за ночь снова затвердели и теперь сверкали на солнце как глазурь. Редкие прохожие передвигались короткими перебежками от домов к магазинам, трепетно прижимая к груди прошлогодний хлеб. Вдалеке пьяные голуби орали частушки — видимо, Витины подопечные решили отметить праздник по-своему. Новый год только начался, а я уже чувствую, что он сложится удачно. Ведь теперь у меня есть настоящая семья, пусть и не самая обычная.
Жизнь — странная штука. Длинная, как монолог князя Болконского о небе Аустерлица, местами жуткая, как сны Раскольникова, иногда скандальная, как светское общество в романах Толстого, но всё же полная смысла и светлой надежды, как письмо Татьяны Онегину. И поэтому, если уж вам посчастливилось стать в чьей-нибудь жизни главным героем, будьте уверены: скучать не придётся.
Витя во сне пробормотал что-то про коэффициент корреляции песенного репертуара с графиком выпадения осадков и заулыбался. Я накрыл его пледом (это было непросто, учитывая мои размеры) и подумал: «С Новым годом, Никогдаевск! И пусть у всех твоих историй будет счастливый конец».