Сумеречный фастфуд

День святого Валентина начался с того, что у меня заболели зубы. Не подумайте дурного — я, как и любая уважающая себя мышь с филологическим образованием, по-прежнему могу сгрызть фолиант любого объëма за считанные минуты. Мой рекорд — четыре тома «Войны и мира» за полтора часа, и это с учётом сносок на французском! Просто в последнее время мой Викентьев подсовывает мне какие-то литературные огрызки, от которых челюсти атрофируются. Ещё и бубнит: «На, читай нормальные вещи, а то опять нахватаешься всякого!»

И хоть бы разочек чем-нибудь приличным угостил! Нет же — сплошь методички да учебники! От методичек, как выяснилось опытным путём, у меня несварение мозга. А о том, что случилось, когда я добрался до учебника по квантовой механике, я лучше промолчу. После него я три дня был одновременно жив, мёртв и ужасно зол.

Но сегодня всё изменилось. К нам в гости пришла Геля — младшая из клана Викентьевых, папина радость, мамина гордость и моя любимая девочка. Почему любимая? Во-первых, она всерьёз собирается сдавать ЕГЭ по литературе. Во-вторых, Геля, в отличие от зануды-братца, не считает, что мне нужна исключительно здоровая пища.

— Мышонок! — пропела она. — У меня для тебя подарочек!

Я осторожно обнюхал обложку с надписью «Сумерки». Пахло типографской краской, гигиенической помадой со вкусом клубники и подросткового максимализма. Самое то для перекуса.

— Только Витьке не говори, — шепнула Геля, устраиваясь на диване с томиком Бунина. — А то опять начнёт нудеть про калории и пищевую ценность классической литературы.

Первые страницы пошли неплохо. Почти как попкорн из кинотеатра — приторно-сладко, с привкусом искусственного масла и драмы. Я почти дожевал главу про первую встречу Беллы и Эдварда, когда почувствовал: что-то не так.

Комната завертелась, как карусель в парке аттракционов. За окном проплыла стая летающих ламантинов, распевающая «All You Need Is Love». Я моргнул. Ламантины никуда не делись. Зато добавился бэк-вокал.

— Эдвард, я не могу без тебя жить! — промурлыкал я, раскачиваясь на люстре. Когда я успел туда забраться? Самому интересно! — А я без тебя не могу умереть, Белла! Потому что я уже этого... того самого!

Дальнейшее помню смутно. Кажется, на середине книги я начал икать блёстками. После сцены со сверкающим на солнце вампиром меня накрыло волной неконтролируемой романтики, и я прямо с люстры признался в любви кактусу на подоконнике. Тот очень смутился, покраснел и расцвёл.

— Ты прекрасен, как рассвет! — вещал я, цепляясь лапками за плафон. — Твои иголки остры, как боль, терзающая моё сердце! О, если бы ты только знал, как долго я страдал без тебя!

Геля скорчилась в уголке дивана, давясь от смеха.

— Мыш, — всхлипнула она — это даже лучше, чем в прошлый раз, когда ты «Собачье сердце» сожрал!

А что я? Я был занят сочинением сонетов про вечную любовь кактуса и мыши. Кажется, там мелькнуло что-то про колючую страсть и фотосинтез сердца моего. Геля рыдала в голос, очевидно, тронутая моим талантом.

— Я! — торжественно объявил я, покачиваясь на люстре. — Прекрасный и искромётный! Искрящийся! Иск… искристый!
— Мыш, слезай уже! — Геля попыталась дотянуться до меня шваброй. — Ты же боишься высоты!
— Любовь побеждает всё! — я картинно раскинул лапки. — Особенно страх и здравый смысл!

В этот момент дверь распахнулась. На пороге гостиной возник мой сосед по квартире. Его очки запотели от праведного гнева.

— Что здесь происходит?!
— А вот и он! — я спикировал ему на плечо. — Мой личный сорт крысиного яда!

Геля взвыла и согнулась пополам от хохота. Мой Викентьев открыл было рот для нравоучительной тирады, но девчонка только рукой махнула:
— Это всё «Сумерки»! Я думала, ему понравится!
— Понравится?! Ты хоть представляешь, что будет, когда это начнёт перевариваться?
— Я прекрасен! — я попытался изобразить загадочный взгляд из-под чёлки, но отсутствие чёлки слегка подпортило мои планы. — Я неотразим! Я сверкаю! Я...
— Ты обожрался фастфудом, — вздохнул мой Викентьев, доставая телефон. — И я, как истинный учёный, обязан это задокументировать.
— Предатель! — я картинно схватился за сердце. — Как ты можешь? В день всех влюблённых! В праздник любви и... и...

Договорить я не успел. Комната качнулась, и я рухнул мордочкой в чашку с чаем.

— Кажется, кому-то хватит чтения на сегодня, — сказал Викентьев, выуживая меня за хвост и кутая в салфетку.
— Ты не понимаешь! — от полноты обуревающих меня чувств я всхлипнул. — Это же... это же... Литература!
— Это макулатура, — отрезал он. — И я запрещаю тебе её есть. Особенно по праздникам.
— Но я уже... — я попытался сфокусировать взгляд на остатках книги. — Я уже полюбил! Всех! И Беллу, и Эдварда, и этих... как их там... ламантинов!
— Там нет никаких ламантинов, — фыркнула Геля.
— Значит, будут! — я решительно махнул лапкой и чуть не вывалился из салфетки. — В сиквеле! Я уже придумал! Представьте: вампиры-ламантины! Они такие... такие... величественные! Летают под луной! Питаются планктоном вместо крови! И ещё...

Внезапно комната снова закрутилась. В желудке забурлили непереваренные метафоры.

— Кажется, меня сейчас стошнит блёстками! — простонал я.

Викентьев беззвучно трясся от смеха, пытаясь удержать меня и телефон. Где-то на фоне всхлипывала Геля. А я... я просто отключился. На минуточку.

А утром проснулся от того, что надо мной нависла огромная тень.

— Доброе утро, усатый любитель блёсток, – ухмыльнулся Викентьев, протягивая мне напёрсток с водой. — Как самочувствие?
— Отвратительно, — я закатил глаза. — Меня сейчас опять стошнит!
— Не раньше, чем посмотришь, что ты вчера учудил. В агентстве все рыдают! Ты — звезда!
— Сам такой, — буркнул я, заворачиваясь в салфетку. — Я думал, мы друзья.
— Конечно, друзья, – заверил меня Викентьев. — Но ты же прекрасно понимаешь — самая крепкая дружба основывается на компромате!