я не люблю тебя? (2\3)
- Поговори с ним! - голос Прайса дребезжал между приказом и мольбой. - Он просто хочет поговорить с тобой! - когда капитан скалился, сжимая в зубах сигарету, на белые бумаги сыпался гранулированный табак - а Саймон просто сидел перед ним, как провинившийся ребенок, сложил руки на груди, позволяя отзывающемуся учащенным биением на каждое слово сердцу биться о его предплечья. - Не надо нянькаться с ним, не надо тратить свое время, не надо...
- У меня много работы, Джон, - голос погребенного многими месяцами назад мертвеца казался бы более живым, чем тень голоса Саймона. - Мне не до этого.
- Он спрашивает, почему ты избегаешь его, он спрашивает это каждый божий день. Он видел отчеты с ваших совместных операций, он слышал от других солдат о том, как вы работали вместе, он местами что-то помнит - и он искренне не может понять, почему ты избегаешь его, Саймон, - колесико зажигалки со скрипом прокрутилось в корпусе, бросая пучок искр в шипящий газ - пронзительный травянистый запах хорошего табака забивался в ноздри. - Это не о тебе или о вас - это о нем. Человеку, с которым ты служил, нужна помощь. Когда с ним разговаривают и поднимают события прошлого - он начинает вспоминать детали этих событий, для него это единственная эффективная мозговая тренировка. И я мог бы отвести его к МакГрегору, Смиту, Эрвину, ко всем, с кем он был на операциях до ОТГ - но я не хочу тащить его на кладбище за Херефордом, ты понимаешь меня, Саймон?
Гоуст действительно избегал Джона. В очередной раз его завертели бесконечные сменяемые друг другом одиночные миссии - и самыми любимыми были те, на которых неделями приходилось сидеть где-то в глуши без связи. Работать с самим собой было удобно, эффективно, не надо было ни с кем договариваться, не надо было разговаривать с кем-то, чтобы не сидеть в неловкой тишине, не надо было думать - ни о кем, кроме себя. Старый добрый Гоуст, разъединенные проводки рации, винтовка, пять суточных упаковок сухпайка и железный дух приключений - и Прайсу, который знал его еще после всех злоключений с Робой, до этого всегда было нормально знать, что один из его знакомых солдат где-то. Где-то в Мексике, где-то в Мали, где-то в Букингемском дворце под потолком, где-то в подвалах Кремля, где-то - где, блять, угодно. А сейчас - Прайс уговаривал его не уезжать.
- Ты можешь вести себя, как ребенок, столько, сколько хочешь, Саймон Райли, - Гоуст давно не слышал по отношении к себе тона разочаровавшегося родителя. - Ты можешь дуться, обижаться, ты можешь не слушать меня и делать так, как ты считаешь нужным. Но он нуждается в тебе. Он говорит о тебе, он спрашивает меня и Кайла, врачей и начальство - где ты? Почему ты не говоришь с ним, почему ты постоянно где-то, но не на базе, в порядке ли ты, жив ли ты. Он не спрашивал бы это, если бы совсем тебя не помнил бы. Он не спрашивал, если бы не... - и Прайс споткнулся.
- "Если бы не" что? - вспыхнул Гоуст. - "Если бы не" что, а, кэп? - Саймон поднялся на ноги. - Давай смотреть правде в глаза - он получает всю необходимую помощь, порой даже больше, чем те, кто в этой помощи нуждается также сильно, как МакТавиш. Ты и Кайл - вы бегаете за ним, как за ребенком. Но это ему уже не поможет. Он какое-то время пробудет на базе - и вы вернете его домой. И забудете. Как мы забывали всех тех, кто возвращался домой за все эти годы. Я сожалею, что так вышло - но Джон, в отличие от сотен таких же везунчиков, жив. Я рад за него - но у меня много дел. Не надо манипулировать мною.
Саймон развернулся и отправился к выходу из кабинета капитана.
- Я знаю, что между вами произошло что-то непоправимое, Саймон, - бросил вдогонку кэп. - И я знаю, что тебя сложно пробить. Но это - пробило - также, как пуля бошку Соупа насквозь. Если в тебе все еще есть тот Саймон, которого я тогда встретил и всегда знал - я знаю, что ты не оставишь того, кого когда-то назвал своим близким. Морщись, отнекивайся, ругайся - но я знаю, что это не ты. И что ты сделаешь правильно.
Райли остановился около двери, опущенные плечи слегка подрагивали. Влага холодного пота пропитывала балаклаву на шее. Блять, да что Прайс вообще знал о том, что произошло между ними? О том, что было между ними? О том, что после того, как жизнь Саймона разделилась на "до" и "после" - именно Джон собрал все эти крошечные кусочки разбитого вдребезги Саймона, бережно склеивал их друг с другом, перебирал его волосы, целовал его лицо - а потом этими же руками превратил склеенное в мелкую пыль? О том, что Саймон до сих пор ищет тепло чужого тела на остывших простынях? О том, что Саймон, когда Джона оперировали и пытались вернуть к жизни - вязал себе петлю, в которую был готов нырнуть, если бы не новости о том, что Джон наконец стабилен?
- Пока тебя не было, доктор Джонс отпустил его пожить одного, выписал его из больницы, - начал Прайс, когда увидел, как задумался Саймон. - Они дали ему квартиру, дали ему денег, дали ему телефон, он прожил какое-то время один, а потом перестал выходить на связь. Полиция нашла его через несколько дней - он заблудился во время прогулки и не смог вернуться домой. Он называл адрес, которого не было в городе - "Кеппел-роуд, дом тринадцать" - это адрес твоей квартиры в Манчестере. И когда полиция нашла его, он не переставал спрашивать "где Саймон?", "я знаю, что меня должен найти Саймон", "я уверен, что он придет за мной". Джонсу пришлось вернуть его сюда, в Креденхилл. И с тех пор МакТавиш постоянно спрашивает о тебе. Он вспомнил что-то, что знали только вы двое - и никому не рассказывает об этом. Я знаю наверняка - он пишет все, что он вспоминает, в свой старый дневник, чтобы прочитать, если он забудет.
- И ты читал его? - спросил Саймон, смотря в гладкую глянцевую текстуру двери.
Ответом послужил стук чего-то о стол. Саймон повернул голову и увидел записную книжку в жестком кожаном переплете - потертую временем и постоянными прикосновениями. Это был личный дневник Джона - частенько валялся в его вещмешке или на тумбочке в его казарме, и Саймону никогда не приходило в голову прикоснуться к такой личной вещи.
- Он пока что не вспомнил о нем, - сказал Джон. - Может, думает, что потерял его где-то. Раньше, когда он раскидывал свои личные вещи, он хотя бы всегда помнил, где оставлял их, чтобы потом подобрать.
- Или напрягал меня, чтобы я собирал его сранные пожитки, - фыркнул Саймон.
- Можешь почитать его - и подложить в его комнату. Он, скорее всего, не сообразит, в чем подвох, - Прайс подвинул книгу к краю стола.
Гоуст и сам не понял, зачем он взял дневник Соупа. И сам не понял, как листал пожелтевшие страницы туда-сюда, вперед-назад до того момента, как не услышал, что новобранцы подразделения побежали на утреннее построение. За непроницаемыми шторами брезжил утренний холодный рассвет.
"Эти футболки в моих личных вещах - они на два размера больше. Они из хлопка, не тянутся. Я не ношу мешковатые вещи. Они пахнут другим кондиционером, а некоторые - и вовсе ничем не пахнут. Я ношу парфюм. Это не мои вещи. Это вещи Саймона?"
"Мне снятся странные сны о Саймоне. Как будто мы были чем-то большим, чем двойка операторов. Как будто мы были... парой? Я не уверен, что я правильно помню то, что мне снилось - но мы обнимались, держались за руки, мы явно были ближе друг к другу, чем кто-либо еще в моей жизни. Это идиотская шутка разума или это действительность? Я не помню"
"Нет, я точно помню, как я целовал его тогда. Это была Мексика, это был Лас-Альмас - я был ранен, а он помогал мне выбраться"
"Я не уверен, что это было. Я не помню"
"Я, блять, знал, что это было! Кайл дал мне почитать отчеты о миссии в Лас-Альмасе! Да, Гоуст тогда действительно был со мной!"
"Почему это не может зафиксироваться в моей голове, почему я должен перечитывать это раз за разом, чтобы помнить это? Почему я помню о том, как я познакомился со многими ребятами, но мало что помню о Саймоне? И почему я уверен, что я был с ним близок?"
"Я помню, как он рассказывал мне, что случилось с его родными. Я наверняка помню это. Это и делает его таким сухим и закрытым.
"Я помню, как он говорил мне, что он ненавидит футбол"
"Мне снилось, как мы целовались. Как я поднимал его маску, как под ней были губы в шрамах - крест-накрест, сходились на губах чуть левее центра рта, я помню, как я целовал эти губы, помню, как он скривился, опуская маску и помню, как я прижал его к себе, не давая ему уйти. Это все был я - я любил его?"
"Тогда почему сейчас все так?"
"Почему я ничего не чувствую?"
"Но почему я так хочу что-то почувствовать?"
Там было много мелочей и ругани с самим собой - в спектре от "я все помню" до "я жажду вспомнить, но не могу". Джон помнил - что они когда-то были вместе, помнил множество моментов с Саймоном, помнил какие-то отрывки, в которых его мысли путались, помнил какие-то слова - порой даже очень точно, но уже на следующий день писал, что не может понять - было это на самом деле или это было очередной игрой прошитого насквозь пулей мозга? Джона мучали кошмары, мучали кислотные сновидения, мучали ложные воспоминания, мучали демоны, поселившиеся за занавеской белесой соединительной ткани его шрама - и на многие вопросы он получил ответ, что наконец успокоило кипящую кровь. На многие вопросы - кроме каждого, что был связан с Саймоном. И это уничтожало Джона, которому ничего не оставалось, кроме как хвататься за обрывки ускользающей от него памяти. Джон много чего помнил - но не помнил, как он тогда в пабе с мертвецки-спокойным лицом сказал Саймону, что больше не любит его.