pregnancy craving, но теперь вишня (почти)

Вишня искрит огненным солнцем, когда ее глянцевая оболочка лопается на языке, словно шарики тапиоки в манговом ласси из индийской забегаловки за углом - Саймона там, как заходящего каждое утро за мятным чатни для своей скучной томленной говядины, отлично знали и всегда дарили непонятно откуда взявшееся здоровенное сочное манго и сюсюкались с чудом, с которым, справедливости ради, было сложно не сюсюкаться. Неважно, в какой части света, в каком религиозном поле, под гнетом каких традиций - беременная омега была чем-то особенным и одинаковым везде, особенно здесь, в Шотландии, где на одной улице случилось жить новой ячейке общества, находиться турецкой кебабной, индийскому кафе, вьетнамской кофейне и африканскому ресторанчику - про лепреконский паб на углу забыли, эта точка на карте откроется только после прохождения сайд-квеста "рождение ребенка", но Саймон сильно не расстраивался.

Чему можно было расстраиваться, когда у твоего мужа - отпуск?

Одни сплошные поводы для счастья. Особенно когда в ранее пустеющей комнатке во всю идет ремонт - и среди рулонов пленки, обматывавшей немногочисленную, еще не до конца собранную детскую мебель, стоит двуспальный старенький диван, защитная пленка с которого содрана - вот прям содрана. Светлые простыни, подушки, пледы, какая-то одежда, пахнущая МакТавишем, как стойкое уверенное яркое будущее, наполненное таким же искрящимся лопающимся на губах счастьем, каким измазаны губы Саймона, терзающего острыми клычками вишню.

Саймон чувствует сильную эмоциональную привязанность к этой комнате, поэтому в последнее время они спят здесь. Она самая светлая в их небольшом доме, сюда часто дует ветер с моря, растительность под окном - гнездо для певчих птиц, чьи трели Саймон любит слушать, когда просыпается - пока его альфа, закинув ногу на скомканное одеяло, ворчит, прикрывая голову подушкой, чтобы доспать свои законные несколько минут. Здесь еще не все доделано - но уютнее Саймон себя еще никогда не чувствовал. Иногда ночами он поглаживал живот, смотря в пустой белый потолок, пока Джонни сопел под его боком, цепляясь сильными пальцами за его скомканную футболку - и просто пытался понять, все ли было так, как он хотел на самом деле? Пустые стены, мебель, одежда и игрушки в коробках, расписанные по неделям планы фотосессий с малышом, аппоинтменты у врача и прогулки по самым полезным для малыша мероприятиям, любимый альфа в серых боксах на кухне с растрепанной башкой и каплями собственного мускуса на ключичных косточках - и все это каждый божий день взамен того Ада, что Саймон когда-то называл своей жизнью.

Свежий вишневый нектар капает с губ - Саймон, особенно дома, ужасная неряха, и это только ухудшилось с беременностью - чудо делает его таким невнимательным ко всему, кроме себя и любимого. С когда-то грубых пальцев давно сошли мозоли и трещины, и теперь светлые руки с молочным полотном обтягивающей длинные пальцы кожи безумно нежные, чувствительные к тонким касаниям - а еще Джонни питает к ним какую-то хищную любовь, и Саймон переживает, что когда-нибудь любимый по привычке загребет горячим ртом его указательный и средний палец для того, чтобы заласкать языком каждую клеточку пломбирных пальцев, и все-таки отгрызет их, не сдержавшись. Но пока альфа занят, Саймон сгребает пальчиками каждую ягодку и по отдельности отправляет ее к своим губам, чтобы надкусить.

А чем же занят альфа? На выкрашенной стене прибивает полку.

В охуительно узких голубых тонких летних джинсах - на улице так жарко, что приходится откапывать самые неожиданные элементы гардероба. Что еще? Все. Джонни стоит на стремянке, одной ногой заступая на высшую ступеньку алюминиевой лестницы и упираясь коленом в ее ручку, пока вторая нога выпрямлена и стоит на второй-третьей ступеньки - тут как посмотреть. Его спина - идеально загорелая, карамельная, Саймон может разглядеть каждый мускул, словно глядит на идеального атлета в учебнике по анатомии. На сухую кожу падает яркое солнце, прокрадывающееся в окно, оставляет на его лопатках и пояснице фигурные квадратики, словно выделяя место, где еще не искусано Саймоном насмерть. Молоток ритмично стучит по настенной фурнитуре полки, пока каждое движение молотка в выточенных из керамогранита рук выверенное и точное - отдается пульсом внизу живота Райли.

Как будто он не знал, все он знал. Знал, что Джонни сейчас светит ямочками на пояснице, пока Саймон трескает принесенную им вишню и вынашивает его ребенка - потому что с Джонни все так. Все в его руках, все под его контролем, но не задушенное и подмятое под себя, Джонни знает, что такое "Саймон Райли" и с чем его едят - и грамотно пользуется своими знаниями. Знает, какие нотки в табачно-землистом запахе у омеги самые любимые - запах "выполненных обещаний", "безграничной заботы", "уважение" и "самоотдачи", запах уверенного в себе, сильного альфы, который не боится быть "званием младше", "возрастом младше", "ростом ниже" - этот альфа приходит, видит свое, забирает свое. Саймон рад быть главным в списке "мое" у Джона.

И именно это заставляет Саймон сглатывать пыльную тяжелую кисловатую сладость, которая чешет очередную его "беременную хотелку" в глотке, чувствуя, как рот наполняется слюной совершенно по другим причинам.

- Джонни, ты там долго? - лоток с вишней неровным движением отодвигается в сторону, пока Саймон облизывает пальцы.

- Для тебя - могу закончить хоть через секунду, - МакТавиш поворачивает голову и понимает, что совершает ошибку.

Ведь вид совершенно невинного Саймона - это уже достаточно для того, чтобы с шипением отправится укладывать палатку в штанах в уборную. Но вид совершенно невинного Саймона, который облизывает свои перемазанные в вишневом соке пальцы, беззаботно посасывая их с втянутыми щеками - но наверняка еще не видит, что его губы и подбородок в мелких сочных подтеках - это уже выше всей выдержки, которую только может натянуть в своем деле Джон. Он знает, каким может быть Саймон - таким, что Джон задохнется под подошвой его берцев и не успеет даже пискнуть, при условии, что будет прикладывать все силы к тому, чтобы выбраться - на полном серьезе, как альфа с альфой. Но Саймон с ним предпочитает быть другим - спускать собак в глазах куда-то побродить, сгорбленным, несобранным, неряшливым - безумно домашним цыпленком с пшеничными растрепанными волосами, спадающими на лоб.

Альфа внутри хочет обнажить клыки и пустить их в ход. Джон не хочет, чтобы хоть один участок кожи Саймона был не замечен его грубыми глубокими метками - но выцветшей от времени на загривке им обоим достаточно, ведь нет ничего теплее понимания, что им не нужно ничего друг другу доказывать. Вместо этого Джон спускается с лестницы и почти угрожающе кладет молоток на верхнюю ступеньку лестницы.

- Мог бы закончить, - Саймон вынимает пальцы изо рта.

- Сначала я закончу тебя, - Соуп в несколько движений садится между его ног и тянет зубами веревку завязок на домашних свободных штанах. - Господи, как же ты пахнешь, - запах сочится прямо через одежду с плотных бедер, смешивается с ебучей вишней и осаживается в носу, заставляя Джона дышать, как загнанная собака, стараясь не дергаться от ежесекундных позывов схватиться за промежность и позорно кончить от четвертинки касания к любимому телу.

- Знал бы ты, как ты пахнешь, - Саймон упирается локтями в диван, когда Джонни снимает с него штаны, обнажая небольшой окрепший член.

- Знаю, - Джонни перекатывает слюну во рту, чтобы первое проникновение при оральном сексе сразу было теплым, влажным и обволакивающим. - Так, как тебе нравится, - язык смачивает растянутые в хитрой улыбке губы.

- Господи, - фыркает Саймон, хотя наверняка уже течет так, что Джонни захлебнется, если возьмет его в рот. - Просто сделай уже... ах! - хнычет Райли, когда прищур МакТавиша становится кошачьим, а член омеги исчезает в пламенном рту сразу же до самого конца. - Блять! - ругается Саймон.

Потому что когда Джон делает это - это заставляет Саймона млеть, замирать, как испуганная хищником зверушка, сладостно прикрывать глаза и просто высказывать все желаемое в голос. Это обнажает Саймона, сдирает с него многолетний хитиновый панцирь, защищающий его от радиации, но кожа под панцирем - не обожженная и не израненная, она исцелованная его альфой. Вершина пищевой цепочки, самое клыкастое и жестокое существо на всей планете - такое пушистое и смиренное у его ног на подогнутых коленях, внимательно следящее за каждым минимальным изменением на лице омеги, чтобы надавить сильнее или прекратить вовсе.

Влага слюны и ароматной смазки смешивается, пенится у губ Джона и стекает вниз, между ягодиц Саймона, пока Райли напрашивается на что-то большее, и Джонни дает ему это что-то большее - гладит его промежность пальцами, чувствуя, что он - уже неприлично мокрый и раскрытый для него; Саймон мягкий, сладкий, сочный, нежный, как молочная пенка, как ненавязчивый сироп в кофе, как лопающаяся на губах вишневая ягодная оболочка, перемазанными в которой пальцами Саймон лезет в отросший ирокез на голове любимого и тянет его ближе к себе, приближаясь к финалу - ведь если что-то попадает в руки Джонни - неважно, молоток, винтовка или целый разгоряченный Саймон - это будет ритмично отработано в необходимом темпе и будет продолжаться столько времени, сколько понадобится, черт возьми.

Вот так вот, сгорбившись над твердеющим с каждой секундой членом любимого, заходящего за гланды во время каждого выверенного движения, смотря на скорченное от удовольствия личико без маски, вкушая испепеленной слизистой носа глубокий нежный трепетный запах, в котором была знакома каждая, самая незаметная нотка, с тонкими сильными пальчиками, впутанными в волосы - Джонни может провести весь день, наплевав на все. Весь день? Всю жизнь.

Рот наполняется солоноватой теплотой. Если Джонни прольет эту жидкость на свою грудь - она будет пахнуть как концентрированный Саймон. Но Джон любит проглатывать ее, прокатываясь несколькими сдавливающими движениями узкой глотки по уже мягкому члену Саймона, впитывая до последнего каждую капельку - цепляясь жестковатыми движениями рук за округлые бедра и вбирая в себя вибрацию растворяющегося в удовольствии любимого тела. Саймон откидывает голову на подушку и расслабляет железную хватку на волосах альфы, скользя по разгоряченному телу и останавливаясь на вершинке живота, мягко обнимая его.

Руки Джона бережно накрывают руки Саймона, пока он сцеловывает аромат с его бедер, возвращая нить пульса сбившемуся дыханию.

- Я люблю тебя, - бормочет Райли, прикусывая губу и вытирая влажный подбородок - растирая акварельные разводы вишневого сока с выбритой кожи.