соулмейт-ау, которое никогда не будет закончено

Джон помнил тусклые всполохи мелочей из своего самого раннего детства. Помнил колыбели на грубом гаэльском, помнил морковное сладкое пюре, помнил зелень падающих в пустоту и взмывающих в необъятную высь массивов деревьев, скал, обрывов и холмов. Помнил запах чистой родниковой воды, помнил ощущение льняных ползунков, помнил крики петухов по утрам и помнил тепло материнской груди, с которым засыпал и просыпался в большой дубовой кровати родительской спальни.

В один щелчок все очень сильно изменилось, но нечувствительные к страхам, разочарованию и тяготам обычной жизни иссиня-голубые глазки беснующегося в вихре спонтанного переезда Джона не улавливали ничего, кроме любимой плюшевой собаки, джинсового комбинезона, в котором так удобно было лазать где угодно, и новых видов за окном его крошечной спальни.

Джону было четыре, когда МакТавиши были вынуждены продать свой дом в пригороде Глазго и начать жизнь с чистого листа на другом конце света - в Манчестере. Вместо цветущего заднего двора, вместо проселочных дорог, вместо ветвистых деревьев, вместо запутанных лестниц родного дома, вместо дубовой скрипучей кровати родителей - были серые плоские мостовые с нависающими над ними квадратными балконами, полными хлама, были затхлые промышленные каналы, были крошечные неухоженные палисадники, был небольшой двухэтажный дом, где у Джонни теперь была своя комната - с нежно-голубыми обоями и серыми затертыми половицами, у него была собственная кровать, лежа на которой, можно было смотреть в окно, на припыленные индустриальными джунглями звездные фигуры.

Колыбели на родном языке сменились на засыпание в одиночестве; сладкие землистые овощные пюре - на замороженные полуфабрикаты и сладости, водопады угловатых и волнистых зеленых, серых, коричневых текстур сменились на четыре стены, в которых он проводил целыми днями. Свое разочарование он мог высказать только глухим плачем, чем раздражал работающих допоздна отца и мать, у которых едва хватало сил на то, чтобы вспоминать о Джоне после рабочего дня.

Воспоминания из этого возраста всегда были слегка скомканными, помятыми, с обугленными краями - как будто из глубины сознания рука с длинными пальцами выбиралась, цепляясь когтями за косточки, сминала бумажки воспоминания, утаскивая их за собой или безвозвратно портя. Вспышка за вспышкой - и родная Шотландия уже казалась ему затонувшей, никогда не существовавшей - как грязный пакет из ALDI в промышленном канале на пересечении нескольких улиц, по которым ему удалось прогуляться, топая сандалиями по раскаленным мостовым старого Манчестера. Их постепенно заменяли новые - цветы в коробках, к которым мама визгливым криком запретила приближаться, ножницы, пленки и секаторы в ящиках под высоким столом с кассовым аппаратом, что делал громкое и задорное "дзынь!" каждый раз, когда мама открывала кассу, плач музыки ветра над поскрипывающей стеклянной дверью - Джон много времени проводил с матерью в ее цветочном магазине, который они открыли, вложив остатки от продажи дома в Глазго. Пока отец пропадал на заводе Ford, мама с раннего утра до поздней ночи собирала букеты и корзины в их цветочной лавке.

Помещение было соседней дверью от их дома, и Джон мог, проснувшись, напялить сандалии на неправильные ноги, скатиться с лестницы, чтобы забежать на работу к маме. Яркие, но умирающие в душной городской жаре цветы, улыбающаяся, но уставшая от постоянной работы на ногах мать, много нового, но быстро кончившееся для изучения - все это были беспокойные будни четырехлетнего Джона.

Стекла лавки падали из-под потолка синим водопадом прямо в пол, беспощадно испепеляя срезанные цветы. Мама Джона выставляла на солнечную сторону лавки самые неприхотливые, живучие растения - зеленые гортензии, ароматные подсолнухи, игольчатые гипсофилы, заполняя их старомодные вазоны холодной водой. Оконные рамы с синей потрескавшейся краской резали яркий солнечный свет, падающий на деревянный дощатый пол лавки, и Джонни, как обычно, играл, предоставленный сам себе, прыгая по нарисованными тенями и солнцем классики. Покупатели ходили вокруг малыша, не обращая на него и его крошечный мирок внимание - да и Джону не нужно было че-то внимание, когда он был отважным пиратом с юнгой - потрепанной плюшевой собакой с перешитыми глазами-пуговками, охотился на сокровища - бутоны чайных роз, лодочки разноцветных, как новогодние огни на елке, голландских тюльпанов, пахнущие душистым мылом круглые розовые пионы. Как драгоценные камни, древние свитки, сияющая россыпь потерянных украшений древних королей - они возлегали на деревянных, подернутых склизкими спутанными водорослями, узких полках, складываясь тяжелой грудой друг на друга. Пока мама отвлекалась, Джон разглядывал цветы вблизи, касаясь нежных холодных бутонов тонкими детскими пальчиками.

Солнце было в самом зените. Стекло, казалось, плавилось под прямыми лучами - но лишь вода вскипала в вазонах из-под цветов, жесткие темно-зеленые листья на стеблях сворачивались от жары и трескались сочные тонкие лепестки цветов. В очередной раз над дверью звякнула музыка ветра - три золотистые полые трубки на шелковой нити с крошечным пластиковым павлином на острие украшения, перемешанные с пыльным холодным запахом свежих цветов ноты посыпались на голову входящих в помещение покупателей. Дверь звякнула о дверной косяк, скрепляясь с ним щелчком замка, и Джонни, рассматривающий свои ярко-синие носки, торчащие из-под ремешков пыльных сандалий, вдруг увидел ее - бабочку с сахарно-оранжевыми крыльями, черный орнамент по краям которых синел в ярком солнечном свете. Бабочка трепетала, носясь в воздухе, как сорванный с дерева сухой листок, она пыталась усесться на лепестки цветов, но они, пораженные жаром, были слишком невыносимо горячими для ее изнеженных утренней росой и холодными камнями тонких лапок.

Она все танцевала и танцевала между вазонов с холодной водой - по потертому полу Джонни, раскрыв рот, шагал за ней от емкости к емкости, все надеясь, что она сможет найти покой хоть в каком-то бутоне, подремать в испепеляющий жаркий день, выпить немного воды, но бабочка то приземлялась на пионовый цвет, то обессиленно падала с него, то снова взбиралась на белые розы, то порхала дальше, приминая крошечными лапками нежные лепестки.

Вазон светло-зеленых высоких гортензий стал для нее приемлемым оазисом - она прогулялась по мелким волнистым соцветиям салатового цветка и наконец нашла для себя прохладное местечко, складывая кроваво-оранжевые тонкие крылышки по туловищу. Не дыша, Джонни смотрел на нее и старался не шевелиться - родившийся далеко отсюда, в вечно-зеленой колыбели тихой окраины, здесь, во вросшем арматурными корнями глубоко в ядро Земли Манчестере, он редко видел садящихся на асфальт птиц, выбегающих из своих подвалов собак и кошек, никогда - лис, кабанов или оленей, которые очень часто забегали на участок их большого дома в Глазго. Все живое было вытоптано и засажено людьми, закатано в пыльный рассыпающийся бетон, брусчатку и асфальт.

Свист тонкой палки в воздухе заставил Джонни резко вскинуть руки - это был сачок для ловли бабочек. Тонкая сетка, натянутая на пластиковый обруч, не попала по зеленому букету, врезаясь в край вазона - потревоженная бабочка вспорхнула вверх, прямо в обжигающему стеклу, и Джонни, рвано вздыхая, потянулся за ней, словно надеялся, что он сможет успокоить ее и вернуть на место - но когда она с трепетом взмыла под потолок, дергая огненными крылышками, как фитиль тонкой свечи на сквозняке, Джонни совсем забыл, что мама запретила прикасаться к цветам и тем более - к вазонам цветов, полным прохладной воды.

Со скрипом толстая ножка старомодного вазона накренилась от того, что Джонни оперся на нее всем весом - вода в всхлипыванием перетекла к ближнему краю и хлынула на Джонни, смывая того на пол вместе с плотными сочными гортензиями на тонких стеблях. Вода окатила его с ног до головы, ему пришлось зажмуриться, слезливо вскрикивая от страха - еще и неприятно ударился сначала о кого-то, а потом - о пол.

Возмущенный крик мамы перемешался с визгливым испуганным возгласом незнакомой женщины. Бабочка насмешливо уселась на темном карнизе под самым потолком, трепетала крылышками. Зеленые растрепанные бутоны с потоками воды в небольшом помещении расплылись по всем углам, а когда Джонни открыл глаза, то увидел перед собой такого же лежащего на полу мальчика - весь мокрый, в коротких шортиках и выцветшей футболке, он потирал ушибленный затылок, зажмурившись. Промокшая насквозь светлая панамка, как и сачок для ловли бабочек, лежали рядом.

- Саймон! - женщина в длинной льняной юбке, покупавшая букет розовых клыкастых георгин и болтающая с матерью Джонни о сегодняшней аномальной жаре, тут же ступила кожаными туфлями в лужу, дергая светловолосого мальчика за локоть и заставляя его тут же подняться на ноги. - Сколько раз я говорила тебе не баловаться? - громкий надтреснутый голос женщины заполнил собой цветочный, и даже бабочка спряталась от него в трещинке потолка.

- Джонни! - выскочившая из-за прилавка мама не была такой нежной, как покупательница - взяла Джонни за ухо, дергая на себя всхлипывающего малыша. - Ну-ка марш отсюда! Я запретила тебе подходить к цветам, сколько можно не слушаться и путаться под ногами? - мама, красивая всегда, даже когда злая, сейчас была в бешенстве, и ее криков Джонни точно боялся больше ленивых наставлений отца, поэтому тут же умотал за прилавок, потирая ушибленную коленку. - Бога ради, мэм, простите, эти дети сейчас совсем отбиваются от рук, - она положила руку на сердце, смотря на маму Саймона - мальчик в это время, вытирая нос и стирая непрошенные слезы обиды за то, что его незаслуженно отругали, подбирал свой сачок.

- Это вы простите, испортили такие красивые цветы, - охала покупательница, поднимая пустой вазон и собирая потрепанные гортензии вокруг себя. - Саймон, теперь иди сушиться на улицу, и чтоб от порога далеко не отходил, ясно тебе?

Промокший до нитки и только ожидающий своего наказания Джонни трусливо прятался за углом прилавка, держась крошечными пальчиками за лакированное потрепанное дерево. Снова звякнула музыка ветра - Саймон потянул на себя тяжелую дверь, щелчок замка прокатился по полу, как пение заводной игрушки, панамка и сачок подмышкой, виноватый взгляд ярких шоколадных глаз - именно это было последнее, что увидел Джонни, прежде чем расцелованная солнцем пшеничная макушка мелькнула на пороге магазина и нырнула в жаркий город, укутанный рванными порывами ветра.

Ему было четыре, и тогда он не понимал, что это за чувство - легкая холодящая горло и грудь боль, которая не вызывала желание плакать или звать маму. Он с серым лицом выслушал мамины нотации - но ее голос истерся о шершавые колючки комка, поселившегося в горле и не дающего ни вдохнуть, ни выдохнуть. После того, как мама погасила свет в его спальне, а флюоресцентные звездочки зажглись на сером потолке, Джонни очень долго не мог уснуть - ворочался в кровати, собирая под собой хлопковую, выкрашенную застиранными тусклыми красками простынь, и думал - о разноцветных растениях, оазис которых мама собрала под иссушивающим солнцем такого большого и непонятного города с кубическими зданиями из кирпича и постоянным смогом в глубоких каналах, о бабочках, которые обжигали свои лапки о горячий бетон и искристое стекло, о том мальчике по имени Саймон, ореховые глаза которого с обидой смотрели на Джонни, рассыпаясь зеленоватым блеском по ту сторону витрины.

Это чувство - может, и напоминало тяжесть после цельного молока в какао или овсяных хлопьев на завтрак, может, и мазало по ребрам, как вина за порванные джинсовые шорты или стыд за сломанную игрушку - но иссушало слезы маленького Джонни. Оно давало ему понять - да, рыхлая, размоченная в воде овсянка с куском масла, может, и не была таким вкусным завтраком, как вчерашний кремовый торт с радужной сахарной посыпкой, но это все еще была еда, которую родители старались приготовить утром перед работой. Может, дырка на колене джинсовых шорт и заставила его переодеться в старые неудобные шорты из маркой льняной ткани, но это позволило ему понять ценность таких мелочей, как одежда или другие предметы. Отсутствие новой игрушки взамен сломанной старой показывало - мир не крутится вокруг него. Пока совсем маленький, ограниченный несколькими улицами, парой безликих людей, помимо мамы и папы, суженный до нескольких водящих вокруг него карусели колыбелей и сказок на ночь - но уже не крутится. И не потому что Джонни не важен, пока топал крошечными ножками по раскаленным грязным мостовым промышленной махины, среди урбанистических пейзажей которой он не переставал искать глазами знакомые шотландские леса и лужайки.

А потому что теперь он не был один.

***

Джон начал ходить в начальную школу и приносил оттуда вполне неплохие оценки вперемешку с замечаниями о поведении. Джон дрался, защищал слабых, отважно бросался с маленькими кулачками на парней выше себя на несколько голов; Джон ходил на живопись по настоянию мамы и футбол по настоянию папы; Джон должен был читать неинтересные взрослые книги из скучной скудной библиотеки, которая представляла из себя три простенькие прибитые к стене в родительской спальне полки, набитые гаэльской и английской исторической литературой. Читать для Джона было что-то вроде наказания - отец, приходя с завода около десяти вечера, всегда заставлял Джона сидеть с ним на кухне, пока он ужинал, и пересказывать заданные им главы и параграфы.

Джона больше интересовало, почему отец и мать не разговаривали, почему мать ужинала в гостиной, пока отец проводил свои воспитательные мероприятия, почему отец теперь спал в гардеробе родительской спальни, разложив на полу оставшийся от предыдущих хозяев дома матрас - интересовало гораздо больше, чем история завоеваний Англии и шотландская культура. Ему казалось, что родители ходили на работу не потому, что взрослые всегда ходят на нее - а для того, чтобы сбежать друг от друга. Завод Ford дымил ядовитыми трубами, цветочный мамы тихо существовал и едва окупался - прибыль мама откладывала на обучение Джона.

Ноябрь в этом году отличался ветренным тягучим холодом. Было зябко и в шапке, шарфе и с варежками, особенно холодно - когда драка в школе заканчивалась на улице и Джон падал обоими коленями в лужу, потом грустно брел домой, стуча зубами от каждого дуновения промозглого ветра. Отец брал дополнительные смены даже в выходные дни, мать не вылезала из магазина - и Джону ничего не оставалось делать, кроме как бросать вещи сушиться в кухне, а самому брать книжки - в том числе и заданные для чтения отцом, и идти к маме вниз, чтобы делать домашнее задание и быть рядом с ней, чтобы помочь ей в магазине, если она попросит.

Джонни скреб ручкой по разлинованной тетради, сидя на ящиках под маминой кассовой стойкой, но ни одна его мысль не была об учебе - он думал о разговоре, который подслушал в школе на ланч-брейке.

Манчестер, может, неплохо принял Джона - но в итоге они остались в плохих отношениях. Здесь у него не было друзей - и хоть он не особо нуждался в них, у него не было даже возможности сбежать через задний двор в поля, где он мог прикоснуться к тому, что радовало его - колосистым зарослям на болотах, душистой траве на опушках, усеянной точками клевера и других полевых цветов, которые, может, и были тусклыми по сравнении с теми, что стояли в вазонах в магазине - но были живыми, прорастающими в сырую пыльную землю, по которой было так приятно ступать босой ногой, вминая в почву крошечные сучки и неотесанные волной камешки. Манчестер - на много километров от его небольшого дома - пластался по земле камнем, асфальтом, покатыми бордюрами, парковками, заводами, мостами, зданиями, чтобы посмотреть на крышу которых Джону приходилось задирать голову так сильно, что он едва не падал назад.

Ему не нравилось здесь. Не нравились люди - злые дети редко брали его в свои игры, веселого и улыбчивого, а слабые, за которых он заступался, благодарностью не отличались и уходили в свой еще более тихий мирок, оставляя Джона один на один с теми, кто их обижал. Не нравилась дорога до школы - серый, неброский маршрут, единственные пятна цвета на котором были пестрыми мусорными ошметками от цветастых упаковок. Не нравилось читать унылые книги - кроме исторической литературы в доме Джона не было иных книг, в то время как ему хотелось красочных историй о пиратах, путешественниках, искателях сокровищ - он хотел когда-нибудь найти карту, уйти в такое плавание и вернуться с сундуком золота - маме не пришлось бы сутками сидеть за прилавком, перебирая сморщенные от холода несвежие цветы, папе не пришлось бы брать дополнительные смены на заводе.

Две девочки, болтая ногами, сидели на скамейке неподалеку от Джонни, когда они вышли погулять во двор школы после обеда - в холодную погоду учителя не разрешали долго находиться на улице и старались увлечь всех детей подвижными играми с мячом или клюшкой для крикета, но, так или иначе, некоторые первоклассники оставались вне развлечений с остальными. Джонни дышал в воздух, смотря на то, как пар клубами выходит из его рта, затем складывал губы трубочкой и повторял - пар был уже менее насыщенным, но Джона все равно забавляло представлять, что он "курит" - также, как его отец. Девочки не обращали внимания на мальчика и болтали о своем.

Джон впервые услышал слово "соулмейт". Как и любое незнакомое его уху слово, оно привлекло его своей мозаичностью и красотой на чужом языке. Мама пела ему колыбельные на родном грубоватом гаэльском, в которых говорилось о смерти далекой оранжевой пылающей огромной звезды, которая собрала вокруг себя свои расслаивающиеся частички, удерживая их остатками слабеющего гравитационного поля - когда, наконец, пришло ее время раствориться среди бесконечной черноты, она, взрываясь, разбросала осколки своего тлеющего праха по всему свету, сея его в людские сердца; и на земле лишь двое людей удостоились носить в сердцах проростки остатков неизвестной пылающей звезды - они полюбили друг друга, темноволосый парень и белокурая девушка, и эта связь помогла им преодолеть все трудности, что испытывала их любовь.

Красивая легенда о том, что "истинные" друг другу люди были детьми одной погибшей звезды, лежала и в основе нескольких сказок, которые Джон перестал слушать еще малышом. Но именно это слово - соулмейт - Джон никогда не слышал. Девочки говорили о том, что в какой-то книжке, украденной ими у старшей сестры одной из них, говорилось, как понять, что ты встретил того самого человека - он обязательно появится в самый неожиданный момент жизни, свалится, как снег на голову, но его появление будет как будто долгожданныv, а после того, как вы встретитесь - жизнь уже не будет прежней.

Там было еще много слов, которые еще пока не обрели форму в голове Джона. Он мыслил простыми чувствами, яркими эмоциями и базовыми категориями - пока что не мог понять, что за "неожиданный, но долгожданный момент" и почему "жизнь не будет прежней". Это казалось ему слишком сложным - потому что не было настоящих примеров на руках.

Но ему нравилось думать, что когда он прикладывал руку к своей груди, накрывая ладонью левую сторону, под которой ударами в ребра гулко отдавало сердце - то он прикасался к кусочку звезды, которая много-много лет назад - может, даже больше, чем жил на свете папа - оставила после себя в черном небе крошки своего сияющего света, одна из крошек была посеяна в сердце Джона, другая - в сердце какого-то другого человека. Он хотел бы считать эти легенды и сказки глупостью - но в нее верили и взрослые. Он хотел бы знать, что он почувствует, когда увидит того самого человека - каким простым чувством это отдастся через дрожь на его покоцанных в драках тонких пальчиках.

- Джонни, собери срезанные стебли, сложи их в ведро и вынеси в контейнер внизу улицы, - тонкая мамина спина сгорбилась скрипичным ключом у небольшого стола позади прилавка - уже несколько часов в магазин МакТавишей никто не заходил, поэтому Элайн корпела над столом, собирая букеты для витрины - некоторые цветы нужно было очистить от жухлых лепестков, подрезать стебли, убрать листья и, перевязанные лентой и упакованные в шуршащую бумагу, они еще имели хоть какой-то шанс продаться.

- Хорошо, мам, - бросить ненавистную домашнюю работу было большим удовольствием, поэтому Джон тут же бросился выполнять материнскую просьбу.

Жестяной ведро наполнилось обрезками растений - от бледно-зеленых до темно-коричневых, они перемешивались в стенках из блестящего материала, иссушенные и влажные от гниения. Джон надел шапку, накинул на плечи шарф, неловко завязывая его самым простым узлом под горлом, натянул варежки на руки - серо-черные, они не отличались от всей остальной его одежды, которая делала его невидимым на неосвещаемых улочках Манчестера. Музыка ветра, за эти годы потерявшая пластикового павлина на шелковой нитке, звучала не так плаксиво, скорее безразлично, словно петь ей надоело. Кусачий ветер тут же вцепился в бледные, незаласканные солнцем щеки Джона.

В темное время суток улицу освещали два фонаря - в начале и конце улицы, несколько десятков окон таких же жилых домов, свет в которых гулял по спектру от морозно-холодного до сырно-желтого - и этих тусклых рассеянных соломенных лучиков хватало, чтобы коснуться влажных брусков потрепанной мостовой, по которым прыгал Джонни, огибая собранный у тротуаров мусор и ускоряя шаг у арок жилых домов - мама всегда говорила не задерживаться около них. В ведре шуршали остатки цветочных стеблей, пока Джонни, задрав голову, через воспаленный смог пытался разглядеть хоть одну звезду.

Он хотел бы спросить про звезды у мамы, но Элайн не разговаривала с Джоном ни о чем, кроме школы, отметок за плохое поведение, потрепанной одежды и цветочном - это был ее крошечный мирок, в котором она могла забыть обо всем, с ночи до утра перебирая замерзшими руками цветы, отрывая увядшие лепестки; он хотел бы спросить про звезды у отца - но Рональд толкал Джону исторические книжки, в которых описывались столетние войны, мирные договоры и нарушения этих договоров. Джон хотел бы знать - изменилась ли как-то жизнь его родителей после того, как они встретили друг друга, были ли они кусочками одной звезды.

Ведро с гулом ударилось о высокий контейнер. Джон вытряхнул его, ударяя о контейнер еще несколько раз. На улице было тихо - только ветер шелестел водой в лужах и гонял по стертым кирпичам редкие листья опавших деревьев. На старый квартал уже падала тень недавно построенных на соседней улице зданий - двухэтажные частные владения и трехэтажные многоквартирные дома из тусклого красного кирпича укрывались махровым шатром пяти- и семиэтажных зданий, которые напоминали стены из деревянных детских кубиков. Свет акварельным мазками раскрашивал четкие квадраты, и когда Джон взял ведро в другую руку и повернулся в сторону своего дома, он услышал плач.

На мальчике, который шел на другой стороне улицы, был легкий коричневый свитер с высоким горлом и твидовые брюки. Ветер трепал пшеничные кольца кудрей. Джон, сведя брови, смотрел на мальчика, пока не понял, что плачет именно он, с трудом переступая по каменной дороге - на нем не было обуви.

- Эй, - Джон, покрепче перехватывая ведро, понесся на другую сторону улицы, шарф размотался и серой стрелой летел за ним, развеваемый по ветру, - эй! - громче крикнул Джон, останавливаясь в нескольких метрах от мальчика. - Ты почему без одежды?

Ветер неласково крутил меж сухих пальцев нежные завитки, под которыми от холода уже горели молочные ушные раковины. Мальчик ничего не отвечал - обнимал себя за плечи, сгорбившись, хлюпал мокрыми шерстяными носками по лужам, не удосужившись даже обойти их. Красные, словно обваренные пальцы, стискивались на предплечьях в поисках хоть какого-то тепла от скромной домашней одежды; слезы, катившиеся из карих глаз, стыли на подбородке. Мальчик, может, хотел бы что-то ответить - но вряд ли мог, дрожа от холода и стуча неровными зубами.

Джон почувствовал ощутимый удар куда-то в живот - невидимый кулак с силой пихнул его прямо под солнечное сплетение, заставляя его поперхнуться. Он стянул с рук варежки и подошел к мальчику ближе, оставляя ведро у своих ног. Мальчик закрывался от ветра, но все-таки доверчиво протянул руки Джону, не имея возможности до конца разогнуть окоченевшие пальцы. Джонни вздохнул, понимая, что это наверняка очередная история из телевизора о потерянных или украденных детях - и понимая, что мама, скорее всего, будет ругаться, как всегда ругалась, когда Джон таскал домой бродячих собак.

- Идем, - Джон стянул свою шапку и надел ее на голову мальчика, приминая янтарные кудряшки. - Ну же, идем, ты замерзнешь здесь, - он взял его за запястье, скрытое за высокими рукавами варежек.

Он казался знакомым Джону, но он никак не мог его вспомнить. Он запоминал всех детей, что разговаривали с ним, но этот мальчик не был из его школы, не был ни в одной компании, что Джон видел на улице. Тем не менее, он доверчиво шел за ним, пока Джон ускорял шаг - он слышал, как хлюпали носки мальчика, понимал, что так быть не должно, и торопился.

Всхлип музыки ветра залил комнату. Элайн сидела за кассовой стойкой, когда Джон с мальчиком ввалились внутрь. На улице было темно, а внутри под потолком горели белые лампы, бросающие на цветы холодные тени. Корявые мазки их лепестков отражались в высоких витринах, болезненные всхлипывания мальчика снова превратились в плач, когда он почувствовал, что хоть на немного согрелись его руки, а ветер больше не жалил его обнаженную кожу. Миссис МакТавиш, совершенно шокированная видом, оттолкнула Джона и бросилась к незнакомому мальчику.

До того, как Элайн вызвала полицию, Джонни поднялся на верх, в свою комнату, и взял кое-что из своей одежды. Без шапки и рукавиц он был всего несколько минут, но его колотило так, словно это он шел продолжительное время без одежды по сильному ветру. Он не понимал, почему ему так страшно - именно за этого мальчика. Шерстяные носки, брюки и когда Джонни впопыхах хватал свитер, он взял свой любимый - с вышивкой голубых волн на синей шерсти. Он напоминал ему о его глупой мечте - когда-нибудь привезти домой из кругосветного плавания сундук с золотом; но сейчас Джон не думал о том, что любимый свитер ему важнее чего-то другого.

Элайн помогла мальчику переодеться - он сидел на ящике, который она выдвинула из-за стойки, и пока она снова звонила в полицию, испуганным голосом уговаривая их поторопиться, Джонни подошел к мальчику - склонив голову, тот утирал слезы, все еще подрагивая от холода. Светлые щеки покрыли красные пятна, прямо под дорожками катившихся слез кожа была особенно алой. Джон не мог видеть его таким - но боялся что-то сказать, особенно когда слышал, как взволнованно мама повышала голос, разговаривая с полицейскими.

- Я помню это место, - сказал мальчик, - я здесь когда-то уже был. Мама покупала тут цветы.

- Как тебя зовут? - Джон от волнения щипал ногтями подрагивающую ладонь.

- Саймон, - пробормотал мальчик. - Меня зовут Саймон.

Джон не понимал, почему его тоже тянет плакать. В школе он неоднократно вступался за слабых мальчиков и девочек - и не плакал даже когда получал за свою храбрость от старших ребят. Всегда вытирал нос и шел дальше, не рассказывая о случившемся ни родителям, ни учителям. Он считал что слезы - это удел девчонок, которых разжалобить можно было даже блохастым котенком, подобранным у водостока. Сейчас, смотря на Саймона, который был выше его на полголовы, он понимал - он ни от кого не защитил его, Саймон не просил о защите, просто тихо замерзал, бредя непонятно куда среди ночи. Он никогда не плакал, а еще - очень давно не чувствовал этот ком в горле.

Это было что-то вроде детского воспоминания, которого не было ни у кого - ни у мамы, ни у папы. Крошечная колючка, застрявшая где-то между рогаткой гланд и тонкой косточкой кадыка. Патока глаз цвета сгоревшей жженой карамели текла прозрачным соком по оттаивающим щекам, и Джон, смотревший в глаза Саймона последние несколько секунд, никак не мог понять, почему же так чешется в горле, но не тянет кашлять - неужели он заболел, пока был на улице без шапки какие-то несколько минут? Саймон протянул ему руку.

- Спасибо, - он пожал ее неумело, словно видел этот жест у взрослых и перенял лишь его оболочку. - Если бы не ты, то я...

- Саймон! - Элайн внеслась неконтролируемым штормом обратно в цветочный. - Давай же, малыш, не плачь, офицер полиции уже в пути, - она с нежностью потрепала его по волосам. - Джонни! - она посмотрела на сына. - Возьми свои учебники и вернись в гостиную. Папа должен скоро вернуться, - Элайн указала ему на дверь.

- Но... - Джон чувствовал потребность поговорить с Саймоном, который снова спрятал от всех взгляд, уперев его в пол.

- Никаких "но", давай, уже поздно, иди дождись отца, - тут же похолодела она, и Джону ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться.

Часы пробежали несколько четвертинок своего привычного оборота, когда кто-то вошел в цветочный и продолжительное время разговаривал с миссис МакТавиш. Джон никак не мог сосредоточиться на домашнем задании - ему было не просто интересно узнать, о чем полицейский разговаривал с мамой, ему было важно это узнать. Музыка ветра стенала в шумом пустом свистящем вихре за окном еще несколько раз, пока во входной двери не скрипнул ключ - вернулся отец.

Словно ничего и не было - никакого Саймона, никаких полицейских, ничего - совсем. Ужин прошел в тишине, холодный пудинг комками катался на языке, пока уставший отец курил прямо на кухне в открытое окно и спрашивал, как дела у Джона в школе. Вяло отвечая, Джонни перебирал ногами под столом - ему казалось, что его носки были промокшими насквозь, а сам он шел по стылым неглубоким лужам. Пальцы, держащие ложку, казались промерзшими до костей, уши горели от хлестких ударов ветра. Словно призрак, он скользнул мимо отца вверх по лестнице, шурша носками по ковролину на ступеньках - а потом всю ночь слушал крики родителей, которые отбивались от стен их дома, словно шарики в автомате для пинг-понга, и время от времени залетали в спаленку Джона, просачиваясь под дверь.

***

Когда Джонни вернулся со школы, то первым же делом взбежал по лестнице наверх для того, чтобы взять подарок для мамы и наконец поздравить ее с ее праздником - днем Матери. Джон корпел над поделкой несколько недель, повытаскивал из скучных отцовских книг, к которым не притрагивался даже сам Рональд, собранный летом и весной и бережно вложенный меж плотных страниц в пергаментной вощеной бумаге гербарий, которым Джонни украсил вполне реалистичный портрет мамы, передав на бумаге дешевыми тусклыми карандашами и скатывающей тонкую бумагу акварелью все черты ее сильного и красивого лица - нос, который позаимствовал у нее ее сын, заостренные ушки, как у гаэльской хитрой эльфийки, голубые пронзительные большие глаза, не пробирающие своей яркостью до самой души, а чистые, мягкие, как капли свежей утренней росы.

Элайн мельком взглянула на рисунок и вяло улыбнулась. Кажется, сегодня ей нездоровилось, но пока Джонни не вернулся со школы, кто-то должен был стоять за кассой в цветочном - и эту обязанность быстро свалили на Джонни, когда Элайн, повертев в руках своей портрет и испачкав его влажными руками, наказала Джону посидеть несколько часов в магазине, пока она немного отдохнет. Никаких "спасибо, сынок", никаких "я горжусь твоими умениями, ведь именно я заставила тебя ходить в художественную школу", никаких "обед в холодильнике, разогрей его самостоятельно, немного отдохни после занятий, а потом я хочу, чтобы ты помог мне в магазине". Джон привык, на самом деле - ведь сложно было не привыкнуть к чему-то, что происходило каждый день.

День Матери - это не обычный тихий день в их магазине. Уже почти рассыпавшаяся музыка ветра то и дело звякала о грубо открываемые двери - все спешили купить цветы своим женам и мамам, чтобы заткнуть потребность в быстром бездумном подарке и не вспоминать о том, с чего начался этот праздник - с бесконечной любви, которую женщина носила в себе долгие месяцы, чтобы через тонну невыносимой боли наконец встретиться с тем, кого вынашивала все это время и подарить ему все, что обещала во время беременности; с желания показать этот, конечно, серый и игольчатый мир своими прекрасными глазами, закрывая перед малышом ладонью все нехорошее, чтобы он мог видеть одно лишь солнце, кусающее по-детски пухлые щечки. Это был праздник благодарности своему проводнику в этот мир, своей первой большой любви - и Джонни понимал, что маме может быть тяжело сейчас; но все равно ждал того дня, когда ему наконец снова начнут отвечать взаимностью.

Прилавки быстро пустели. Джонни не был самым ловким парнем, но у него получалось собирать нехитрые букеты и перевязывать их лентой - подростки и молодые люди, возвращающиеся со школы или колледжа, а также взрослые, бегущие домой к семье с завода, были довольны и этому, ведь меньше - лучше. Разлетались розы, полевые цветы, пионы, ленты и упаковка пастельных цветов, и Джонни постепенно отпустил ощущение времени - весенним вечером было тепло и темнело довольно поздно, поэтому он не заметил, как обещанные мамой несколько часов превратились в полноценный рабочий день.

Джонни знал, что родители считали его взрослым. В какой-то из книг он читал, что если самые ранние воспоминания ребенка приходятся на возраст до четырех лет - во-первых, родители растили его в любви и покое, уделяя ему массу внимания, во-вторых - этот ребенок быстро перестанет быть ребенком в привычном понимании. У него быстро появится понимание ответственности, чувство долга, эмпатия, полное самосознание. Никто из родителей не обращал внимание на то, сколько раз в неделю Джонни пропускал рисование или футбол, никто давно не проверял его домашнее задание, никто не стирал его рубашки и не грел ему еду - в семье с двумя родителями Джонни чувствовал себя таким же чужим им обоим, какими Элайн и Рональд МакТавиши становились друг другу с течением времени.

Джонни понимал, что если он уйдет из магазина и закроет его - их семья лишится денег, которые нужно будет отдать по счетам и налоговым выпискам; если за ужином он не позаботится о том, что на столе будет стоять разогретая порция для возвращающегося с завода отца - он не позаботится о себе самостоятельно и ляжет спать голодным. Почему-то взрослые заботы стали его заботами, когда то, что должно было волновать его - это его несделанная домашняя работа, к которой он приступит лишь далеко за полночь.

И поэтому пока что Джонни болтался за стойкой, вытирая ее влажной холодной тряпкой от обсыпавшихся с сухоцветов мертвых лепестков. Никто не заходил уже некоторое время, он наводил порядок, чтобы оставить себе меньше работы перед закрытием. Он был всего-лишь в средней школе, но он уже умел пользоваться кассовым аппаратом, знал нормы хранения цветов, мог поддержать беседу с любым покупателем и самостоятельно звонил, чтобы заказать поставку с цветочного рынка к завтрашнему утру, потому что знал, что мама лежала на диване и не заботилась о том, что завтра в магазине не останется ходовых для продажи цветов.

Все чаще он вспоминал времена, когда ему было позволено быть действительно беззаботным. Когда в маме еще оставалась какая-то жизнь и любовь к нему и к своему делу. Когда отец читал ему книги перед сном. Воспоминания о Шотландии все еще были где-то внутри него, но теперь они стали расплывчатыми, растекшимися, как мелковый рисунок на асфальте после дождя - одни мыльные тусклые разводы и никакого контура. Ему перестали сниться сны о родном доме, чаще всего перед сном в голову лезла проклятая алгебра или классическая литература. Он словно потерял что-то, что делало его ребенком - и это не расстраивало его, у него просто не оставалось сил для того, чтобы печалиться.

Время близилось к восьми вечера. Гринвич зеленым хвостом плотно обнимал часовую стрелку и едва-едва прикладывая силы тащил ее к заветной цифре, Джонни скучал за стойкой, уже не надеясь увидеть кого-то из покупателей сегодня - было довольно поздно, те, кто никак не отмечал этот праздник с семьей, готовились к тяжелому рабочему дню, который начнется завтра утром, и шататься по не проходной улочке Манчестера - опасное занятие. Вымытые витрины пускали в освещенное белыми лампами помещение блики уличных фонарей, которые подрагивали каждый раз, когда кто-то проходил мимо или фонарь внезапно дергался, угасая на мгновение. Зевая, Джонни смотрел на полупустые вазоны и старался не смотреть на время, ведь чем больше он обращал на него внимание, тем медленнее оно шло.

Кто-то шустро взобрался по лестнице за дверьми магазина, худое плечо в минем бомбере толкнуло тяжелую дверь, и шелковые нитки музыки ветра наконец спутались и впервые за многие годы не издали никакого звука, кроме тонкого шелеста. Джонни поднял глаза на покупателя - это был высокий худощавый мальчик в серых шортах и натянутом на плечи бомбере. Аристократичность в его лице делала его недовольным - лицо сужалось к подбородку, поджатые губы смотрели уголками вниз, растрепанные волосы были зачесаны пальцами назад, обнажая высокий лоб. В руках он держал несколько купюр, с опаской посматривал на цветы вокруг себя и затем - на Джона.

- Саймон, - сорвалось с губ Джона до того момента, как он понял, откуда он мог знать этого мальчика.

<///>