where have you been?

Невыносимо просыпаться по ночам, понимая, что когда-то утром твои глаза не откроются. Еще невыносимее - открывать глаза утром снова и снова, когда всю ночь лелеял надежду, что "когда-то утром" наступило сегодня.

Что было хуже - встретить свой бескрайний мир, эссенция которого была сосредоточена в одном человеке, слишком поздно, или не встретить его никогда вовсе?

Что было хуже - знать, что твоя вселенная растворилась в том самом "когда-то", или никогда не знать этого чувства вовсе?

У них было немного времени, и они его никак не использовали. Среди файлов папки с воспоминаниям - касания колен в вертолете, когда тепло чувствуется даже через брезент карго и наколенники, а мотор ревет и заглушает все вокруг, кроме его размеренного "вдох-выдох", срывающегося с неярких сухих губ; его слабый голос в наушнике, осязаемо приближающийся с каждой минутой, но растворяющийся в темноте чужого города, переполненного минами замедленного действия; долгий, пустой, но переполненный взгляд его голубых глаз, молчаливо отвечающий на все вопросы, которые так и не спросил Саймон, как не получил ответа на главный.

Не "ты любишь меня?", "ты будешь мне верен?", "ты проведешь со мной остаток жизни, какой короткой она у нас бы не была?", не "ты позволишь мне преследовать тебя тенью?", ты дашь мне возможность открыться перед тобой?"

А "где ты был всю мою жизнь?"

Не ту жизнь, что Саймон прожил в отчаянии и нужде, не ту, где цеплялся отрывающимися с мясом ногтями за жизнь, не ту где опустошенный ждал конца.

А ту, где босыми ногами впервые коснулся Красного моря - по торсу, почему-то в перчатках, без маски, чувствуя, как белые щеки кусаче целует солнце. Ту, где с простреленной ногой три недели смотрел "Ходячих мертвецов", не вылезая из-под одеяла в уютной съемной квартире, бесконечно ел сосиски в слоенном тесте, куриный фастфуд и просто наслаждался тем, что ему никуда не надо было. Ту, где он впервые отпраздновал Новый год пьяным, счастливым, с россыпью бенгальских огней в руке, чувствуя, что вот в следующем году - все действительно будет нормально. Ту, где он настолько переел джелато во время остановки по пути на миссию, что потом, сидя в засаде, едва мог перекатываться с бока на бок. Ту, где за ним в Корее увязалась смешная пушистая собака и он спал с ней все время, что была его командировка - а она доверчиво клала голову на его грудь, закрывая черные глазки-пуговки. Ту, где у него была возможность проводить дождливые вечера на базе в компании интересной книги. Ту, где его научили играть на гитаре самую примитивную мелодию.

Ту, где он был хоть сколько-то счастлив.

Ему хотелось, чтобы Джон был с ним в эти моменты, чтобы у Саймона была возможность перезаписать их поверх старых картинок. Ему хотелось, чтобы он влез с ним по пояс в тяжелое горячее Красное море, ему хотелось, чтобы они вместе лежали под одеялом во время сериального марафона, хотелось вместе отпраздновать Новый год - хотелось придумывать праздники каждый день и продолжать отмечать каждый новый день этой жизни, хотелось бороться за последний стаканчик шоколадного джелато, хотелось вместе гонять мелких вредных собак, хотелось читать ему вслух, хотелось написать для него песню - пусть и голос Саймона был таким неровным, рваным и резким.

А теперь - разве хоть что-то имело какой-то смысл? Было ли счастье хоть в чем-то - если теперь не было его?

"Где же ты был все это время?"

Они не увидели столько угасающих вечеров и потухающих ночей, не увидели столько пушистых облаков и высоких деревьев, не увидели столько улыбок, столько слез, не увидели смеха друг друга, злости друг друга, не увидели широкого спектра чувств друг друга, не попробовали друг друга на вкус, не обожглись и не утешили друг друга, зацеловывая раны. Не побывали, не услышали, не посмотрели, не прочитали, не испытали, не потрогали, не насытились, не соскучились, не разочаровались, не влюбились снова - не пожили.

Они не сказали друг другу самых главных и выстраданных слов - лишь по влажным глазам можно было понять, что рвется с губ, но лежит камнем неуместности под языком. Они не узнали друг друга - лишь обрывки заигрывающих с прошлым и будущим разговоров, лишь сухие выжимки профессиональных диалогов, лишь тяжелое молчание. Они не открылись друг другу - только перебирали бессонными ночами варианты и придумывали сценарии, по которым сказать что-то было бы вовремя. Они не успели.

Ведь встреться они за несколько дней до точки отсчета, начатой после недолгого, но бесконечного зрительного контакта на темной взлетно-посадочной полосе, встреться они за несколько месяцев, за несколько лет, за десятилетие до этого - они бы все равно начали отсчет. У них было бы время на то, чтобы все понять, все узнать, все - разложить по местам. Не всполошить себя взрывом внутри, пытаясь потушить пожар на верхушке сердца и пытаясь не потерять контроль над ситуацией вокруг, не кинуть себе спасательный круг в надежде, что еще немного, все кончится, они выберутся из метро вместе и попробуют начать сначала, как нормальные люди, не испытывать ощущения потери того, что ты еще не приобрел. Хотя Саймону казалось, что он знал Джонни достаточно долго - кажется, всю свою жизнь знал, что он где-то ходит, просто не мог его найти - чтобы сейчас испытывать это.

А еще он знал, что Джонни испытывал это тоже.

На утесе обрыва Эрд-Иг Саймон был лишь единожды до этого дня. У каждого солдата в личном деле всегда была записка, содержание которой не разглашалось до того момента, пока не наступало время - что сделать с телом, где похоронить. Многие оставляли это поле пустым, кто-то писал анекдоты, кто-то - угрозы, но у Джонни там было кратко и по делу - "утес Эрд-Иг, развеять над озером Лох-Мари, урну - расколоть гусеницей танка" - и они все сделали в соответствии с его последней волей. Теперь, спустя год, Саймон сидел на краю утеса, свесив ноги вниз, смотрел вдаль.

Джонни теперь был здесь. Наверняка запутался в сочных травинках, разлетелся по скалам, смешался с песчинками, растворился в воде. Джона здесь не было, но он был везде, и Саймон видел на тихой пресной воде следы его последнего пути, чувствовал его дыхание вперемешку с ветром, видел его глаза в кромке заката, на горизонте погружающегося в воду.

Саймон прилег на траву, поджимая ноги к груди. Ветер стих, словно придержал дыхание, пока держал его на своей груди, твердая недвижимая почва цедила через себя шумы ядра Земли, напоминающие сердцебиение. Такое ощущение, что он лежал на груди Джона, слушал его сердце, и просто смотрел в пустоту, дыша им в том месте, где он остался навсегда. Гладя руками травинки, Саймон представлял, что это был непослушный ирокез Джона.

Вот он, здесь, весь его неизведанный бескрайний мир, собранный в одном единственном человеке, здесь, в вялотекущем существовании безжизненного утеса.

Никакие преграды в жизни Саймона не заставляли его желать второй шанс, а ради попытки попробовать снова - да черт с ним, просто возродить павшую Атлантиду, дать его теплым рукам касаться, глазам смотреть, легким тянуться от наполняющего их воздуха - Саймон отдал бы всего себя.

Он прикрыл глаза, голову заливала остаточная теплота рассеянных солнечных лучей, трепал прохладный ветер - лето здесь было недружелюбным. Хотелось спрашивать снова и снова - "где же ты был всю мою жизнь?"

Вот только жить Саймон начал только тогда, когда впервые столкнулся с Джоном взглядами.