бессвязность
Когда с базы выбираешься на Солсбери-роуд или, наоборот, с трассы сворачиваешь в перемешанный с клочками города лесной массив Креденхилла - обязательно издалека слышишь запах свежеиспеченного хлеба. Эмили поставила смазанный маслом противень в духовой шкаф и вернулась на кассу - всплакнула музыка ветра. Летняя работа в семейной пекарне нравилась Эм, особенно нравилось то, что часто новых и незнакомых людей среди их клиентов не было. Эмили до ужаса боялась ограблений и разбоев - а ее отец практически всегда оставлял ее с пекарней один на один, лишь изредка привлекая к работе грубые мужские руки их несносного братца - но ее успокаивало то, что вряд ли в нескольких километрах от базы SAS кто-то возьмется грабить крошечную пекарню.
Шелест высоких нот колокольчиков не послышался Эмили - это был постоянный посетитель, военный с базы - Джон. Было довольно рано, но все-таки достаточно поздно, чтобы ехать на работу - значит, Джон оставался на базе. Он иногда рассказывал о своих буднях, пока Эмили делала ему кофе. Сегодня Джон торчал на телефоне - что-то писал в потрепанный блокнот огрызком карандаша, поддакивая и крякая - и лишь между делом шепнул Эмили свой стандартный заказ - "три порции эспрессо в большой стакан, остальное - пополам крем с водой, подогретый кусок мясного пирога в пакете". Эм кивнула ему, надевая целлофановые перчатки для того, чтобы вытащить пирог из холодильника - на деревянной брендированной монетнице уже лежало десять фунтов, сдачи Джон никогда не просил и по возможности сам закидывал ее в коробочку для чаевых за стойкой.
- Мхм, м, да, - бурчал Джон в трубку в ответ, - да, да, скоро буду... Да, да, слушаю, - он закатил глаза, встряхнув примятым ирокезом.
Эмили осторожно защелкнула пластиковую крышку на стаканчике и вытащила кусок пирога из микроволновки, упаковывая его в бумажный пакет. Солнце слегка било по глазам - отец запрещал опускать жалюзи, чтобы проходящие мимо люди могли видеть прилавок и выпечку. Джон стоял слегка в стороне, продолжая агрессивно, но негромко разговаривать по телефону, а когда увидел, что Эм сложила руки на прилавке, с улыбкой дожидаясь, пока он заберет свой заказ, то благодарно улыбнулся ей, схватил стаканчик, тут же обжигаясь, рассмеялся сам себе и вылетел из пекарни, едва не забыв пирог на прилавке. Музыка ветра - тонкий павлин в окружении полых серебристых трубок - снова всплакнул. Эмили проводила его глазами до машины - скромного корейского седана, правительственные номера которых часто можно было заметить в черте городка - и вернулась к своим обязанностям.
Прошло некоторое количество времени, которое девушка провела в горячем цеху, прежде чем она снова услышала трель фигурки на шелковых нитях - на этот раз движение было мягким, словно посетитель никуда не спешил, поступь в тяжелых берцах оказалась около прилавка быстрее, чем Эмили, в спешке ставящая круассаны в тот же духовой шкаф. Этот мужчина тоже был ей знаком - но только по его сухому позывному - его звали Гоуст. Все - и он сам, и сослуживцы, заходящие сюда с ним. Как и некоторое, он ходил в маске и никогда не показывал даже нижнюю половину лица. Как и у многих военных с базы, у него был стандартный для него заказ - "американо, белая сдоба с кремом, три штуки".
- Что такое фраппучино? - спросил Гоуст, смотря сквозь Эмили темными глазами в меню бара.
- Э-э-э, - девушка тут же растерялась. - Лед, эспрессо, молоко, сироп, взбитые сливки, - невпопад сказала Эмили, переступая за прилавком с ноги на ногу. - Очень сладкий напиток.
- Годится, - Саймон потянулся за бумажником, опуская глаза, - сироп карамельный. Это все.
Эм была рада отвернуться от устрашающего военного в маске с черепом и заняться своими делами. Она не чувствовала взгляда на своей спине, чему была очень благодарна, но вместе с тем была удивлена, что обычно игнорирующий бумажные стики с сахаром Гоуст на это раз попросил "мокрое пирожное в стакане" с колоссальным его количеством. Пластиковая выпуклая крышка щелкнула о стаканчик, Эмили вытерла его дно и поставила стаканчик на прилавок, переводя взгляд на пластиковую подставку с разноцветными трубочками. Гоуст перехватил ее взгляд и потянулся к нему рукой - но вдруг положил ее на прилавок.
- Кто-то оставил? - он взял в руку коричневый кожаный бумажник, который лежал вне зоны видимости Эмили.
- Ох, это же бумажник Джона, - Эм сразу узнала его - обычно, когда руки Джона не были заняты телефоном, он всегда забавно вертел его в ладонях, подбрасывая его, как неусидчивый ребенок. - Кажется, он ваш коллега.
- Мой коллега? - одна из светлых бровей в удивлении скользнула по лицу, когда все остальное лицо, скрытое балаклавой, словно оставалось недвижимым.
Он раскрыл бумажник и нырнул пальцами за пожелтевшее прозрачное окошко, в котором было удостоверение. Эмили наверняка не знала, какие эмоции эта находка вызывала у Гоуста, но он оглядел удостоверение со всех сторон и затолкал его обратно в бумажник. Его внимания удостоилась голубая трубочка, которую он вынул из общей разноцветной массы и воткнул в свой напиток.
- Я передам ему, - заверил ее Гоуст и, развернувшись, вышел из пекарни.
- Спишь? - когда в окошко душной проходной, в синеватой пустой полутьме тихих коридоров, сунулась здоровенная голова лейтенанта Райли, не изменяющему своей традиционной чуть потертой маске с черепом, капрал Лидс едва не подавился обеденным кофе.
- Поражаюсь вашей способности незаметно подбираться в полной пустоте, блять, сэр, - сквозь зубы пробормотал Лидс, ровнее садясь на стуле - не подниматься и приветствовать вышестоящего по званию ему позволяло дежурство. - Вы в HQ? Я думал вас перевели в отдел работы за рубежом.
- У нас есть кто-то по фамилии "МакТавиш"? - Саймон проигнорировал его вопрос, втиснувшись в небольшое окошко локтем и опираясь на пластиковую раму.
- У нас несколько МакТавишей, но не все работают в Креденхилле, - Лидс так поразительно долго получал дежурства на посте, что, кажется, знал все несколько тысяч фамилий оперативников, работающих в SAS.
- А их тех, кто работает в Креденхилле - сегодня появлялись на работе? - продолжал пытать его Гоуст с каменным лицом.
- Да, сэр, пробегал капрал Ирвинг МакТавиш, рядовая Люси МакТавиш, сержант Джон МакТавиш, - капрал причин подобных расспросов не понимал, но они могли быть какими угодно в разнообразном спектре - а у членов одного полка не могло быть секретов друг от друга.
- Отлично, - Саймон положил на полку перед Лидсом бумажник Джона - который ему передала Эмили. - Остановить на последнем. Он оставил его в пекарне на Солсбери, кассир отдала его мне. Не знаю, как ваше подразделение проходит через основное КПП, но тут ты его точно поймаешь.
- Ох, черт, я передам ему, сэр, - Лидс взял бумажник в руки и положил его перед монитором. - Вы сегодня без визита, лейтенант Райли?
- Нужно бежать, - мотнул головой Гоуст. - Удачи, капрал.
И скрылся также быстро и бесшумно, как появился. Лидс выдохнул - эта гора мышц под припаянным к его телу флисовом рашгарде всегда пугала его до чертиков, хоть они и были "дружественными" друг к другу. Скрипнула дверь основного холла и он снова опустел, пока капрал с унылым выражением лица разглядывал изображения с камер, болтаясь в офисном стуле с хлипкой спинкой. День тянулся невыносимо долго и его напарник, чтобы без проблем заступить в ночную смену, должен был хорошо выспаться. Лидс играл в телефон, зевал, бродил по каморке и снова возвращался на свое место, пока в шесть вечера туда-сюда снова не начали ходить люди - кто-то возвращался с полигона, кто-то - с плановых полетов, кто-то - шел с отдыха на собрание или выезд. Полдень и ранний вечер всегда были спокойным местом для HQ отдела по внутренним делам - и Лидс наконец заметил идущего к выходу со своим оружейным кейсом МакТавиша - именно Джона, того самого снайпера по кличке "Соуп".
- Сержант МакТавиш, - окрикнул его Лидс, когда тот проходил мимо.
- Что? - Джон непонимающе покрутил головой по сторонам, явно погруженный в свои мысли, но быстро пришел в себя. - Да, капрал?
- Тут ваше пропажу нашли, - он показал в окошке его бумажник, и Джон сначала не поверил.
- Что? - Соуп подошел ближе. - Черт, где я умудрился его посеять? - Джон похлопал себя по карманам, словно не верил тому факту, что его кошелек был в руках постового. - Или ты хренов фокусник?
- Ровно с того момента, как работаю в британских спецслужбах, сэр, - кивнул Лидс - солнечный яркий характер МакТавиша заставлял ползти улыбку по губам. - Лейтенант Райли из "внешки" принес, сказал, что ему передали его в пекарне.
- Райли? Кто у нас Райли? - удивился Джон, пытаясь напрячься и вспомнить, о ком мог говорить Лидс. - Из "внешки"? Что еще за хрен из "внешки" у нас с такой фамилией?
- Гоуст, - ультимативно сказал Лидс - ведь в SAS не было ни одной живой души, что не знала легендарного лейтенанта - может, не по имени, но как минимум по позывному.
- А, этот большой парень в маске, что ли, - наконец догнал Соуп, протягивая руку и забирая у Лидса свой бумажник. - Я думал, такие шишки сидят в Лондоне, все дела, - насмешливо фыркнул Джон, опираясь на раму окошка и доставая свое удостоверение из прозрачного кармашка, разглядывая его со всех сторон. - Ладно, Дэнни, увидишь его - передай мое большое шотландское спасибо, - МакТавиш сунул кошелек в карман.
- Сказать внутренний номер - передашь спасибо сам? - предложил капрал.
- А нахуя, я с ним лично не знаком, - бросил Джонни. - Ладно, Дэнни, бывай, пора бежать! - он поплотнее перехватил оружейный кейс и махнул ему рукой, убегая по гулкому холлу к выходу.
Кара с самого утра хватала белые круглые таблетки Тайленола, мучаясь от непогоды. Строчки на тонких белых бумажных листах плыли перед ней - у нее было такое колоссальное количество бумажной работы и никого из младшего медицинского персонала под рукой, что она буквально не знала, куда ей можно деться от головной боли, духоты и измора. Окно ее кабинета на третьем этаже медицинского корпуса было открыто, а за ним - пышный жаркий мелкий - словно тропический - дождь. Усталость разбирала Кару по кирпичикам, но деваться ей было некуда - сегодня приехало слишком много раненных спецбортом, а это значит, что кто-то обязательно заглянет к ней за снотворным, жаропонижающим или чем-то покрепче.
Одно и то же, одно и то же каждый день - идеальный строй оперативников всех возрастов и званий был переполнен теми, кто глотал таблетки, запивая стекающими по глотке слезами. И каждый приходил, опускал глаза, совал дрожащие руки в карманы своих штанов, переминался с ноги на ногу, как школьник, пойманный родителями на курении - и говорил одно и то же, Кара по опущенным уголкам губ могла понять, зачем они приходили.
В кабинете было холодно, работал кондиционер - иначе из-за духоты начинало тошнить. Кара гаркнула "входите!" в ответ на очередной негромкий стук в ее дверь. Тяжелые мокрые берцы отпечатались на ламинате ее порога. С армейской куртки капли молотили в сухой пол. Саймон Райли шел до нее под дождем не одну минуту.
В SAS было много придурков, чистейших придурков, который доктор Кара просто ненавидела - лудоманы, наркоманы, алкоголики, сексуальные девианты - они все сидели перед ней, как на ладони, потому что знали, что, к сожалению, иногда есть незаменимые. Но Саймон Райли был одним из немногих исключений - всегда спокойный, вежливый, рассудительный - даже на грани смерти, потери сознания, истерики - как мертвый. Кара плотнее сжала челюсти и указала Саймону на стул напротив своего стола.
- Что такое, мистер Райли? - она не принимала систему внутренних обращений ведомства и разговаривала со своими пациентами как с людьми, а не как с солдатами.
Саймон не сразу принял ее приглашение присесть - он снял свою промокшую куртку, стряхнул воду с макушки, проводя рукой по балаклаве, повесил ее на вешалку. Сильные плечи были опущены - но не от вины и стыда, а от бессилия. Морального и физического. Взглянув на кондиционер, Саймон взял с подоконника плед, которым Кара предлагала укрываться своим посетителям, когда их в моменты сильной эмоциональной нестабильности знобило от несуществующего холода и мучало от желания скрыться поглубже в какой-то норе.
- Я хотел бы попросить возобновить рецепт на те лекарства, что вы выписывали мне в прошлый раз, - сказал Саймон, присаживаясь на стул. - Я не сплю уже несколько недель. Это мешает работе и портит мои качества, как оперативного работника.
- Что не дает тебе уснуть, Саймон? - мягко спросила Кара, ероша короткие рыжие волосы.
- Сначала не могу уснуть из-за мыслей, - Райли всегда говорил одними словами - все те годы, что он посещал врачей. - А когда засыпаю от изнеможения - меня будят кошмары.
- И что тебе снится в твоем самом страшном кошмаре? - женщина отодвинула от себя стопку бумаг.
Эта встреча, как и десятки других с другими солдатами - не подлежала фиксации ни в каком виде. Это должен был быть быстрый разговор по душам и очередное непростое решение - дать таблетки или не дать таблетки. Одной ночью много лет назад, только знакомясь со своими новыми подопечными, доктор Энн, захлебываясь слезами, читала медицинские характеристики бойцов подразделения. Там, где были здоровые семьи, жены и дети - были такие, как Саймон - пережившие многомесячные пытки, смерть семьи в порыве кровной мести, неоднократные смерти близких сослуживцев - и все это тяжелым каленным клеймом стояло на лице Саймона. Кара была уверена, что пополам с желанием защитить себя в Саймоне было желание защитить остальных от того месива, что те события оставили на его лице.
- Одиночество, - голос Саймона слегка треснул.
- Что-то произошло на миссии? - спросила Кара, в ответ получив отрицательное покачивание головой. - На личном? - снова. - Плохие новости? - непробиваемое сухое отрицание. - Это из-за событий в прошлом?
- Нет, - подал несмелый голос Саймон. - Как будто все это больше не имеет смысла.
- Что "все"? - доктор Энн посильнее стиснула свое колено под столом.
Райли покрепче завернулся в неяркий мягкий плед и откинулся на спинку стула. Он смотрел на сжатые в его руках края пледа, словно разглаживал мелкий плюшевый ворс шоколадными глазами - и вдруг запрокинул голову вверх, тяжело вздыхая, стягивая края пледа на своей шее, на белесых обнаженных участках, торчащих из-под балаклавы. Ему не надо было говорить "ты можешь отпустить ситуацию" - он все равно ее не отпустит. Ему не надо было предлагать стопку бумажных салфеток - она останется проигнорированной. Ему не надо было говорить "ты сильный" - он и без Кары это знал. Поговорить? Нет, все, что с ним происходило, настолько сильно спаяно с его ДНК, что ему действительно помогут только таблетки - не для того, чтобы защитить кого-то от него, а чтобы защитить его от себя самого.
На белоснежном мелко форматном листе стояла ее подпись и мокрая печать. С ним можно было отправиться к старшей медицинской сестре второго корпуса - и получить вместе с отметкой в листе нужный препарат. Кара двумя пальцами протянула его Саймону, елозя листом по столу, но Райли так и не взял его в руки.
- Просто нужно было сказать это кому-то, - Саймон поднялся на ноги, размеренно подходя к вешалке. - Спасибо.
Смотреть им в спины каждый раз, не зная, когда это будет последний - вот, что добивало Кару в ее работе. От Саймона не осталось и следа - лишь мокрые разводы на полу. Пока она складывала плед на стул, за окном пронесся раскат грома - означало, что дождь только начинается и мерзкая духота будет с ними до того момента, пока солнце окончательно не закатится за горизонт. Сегодня, когда Кара поедет домой - по дороге она обязательно заедет в бар и пропустит несколько шотов виски, иначе непременно свихнется. Нужно было глотать ком, прятать невостребованный рецепт и приниматься за работу.
Но с очередным раскатом грома и стуком в дверь принесло другого солдата. Дверь сначала дернулась резко - но открывающий словно вспомнил о манерах и замедлился.
- Мисс Энн, я войду? - из-за плотно сжатой челюсти не до конца было понятны все гласные, по ушам мазал тяжелый шотландский акцент.
- Мистер МакТавиш? - она потерла висок. - Снова кошмары? Присаживайся.
Очевидно, это были не они. Полевая форма без блоков разгрузки пахла потом, травой, дождем и кровью - гнилостный запах умирающего парного молока было сложно перепутать с чем-либо. В госпитале еще не до конца стерли всю кровь с лица и шеи Джона - и уже отправили к ней. Он грузно упал на стул - сдвинутая челюсть щелкнула, сдерживая поток чего-то. Кара передала ему плед и положила руку на стол, откидываясь на спинку своего стула. Дрожащими руками Джонни накрыл себя им, уткнулся лицом в уголки пледа и разрыдался.
Иногда Мартинс хотел бы просто не вернуться. Да, SAS помогали ему с его плохой кредитной историей, помогали с лечением супруги, помогали, в целом, во всем - но не помогали ему бороться с необозримой скукой, которая преследовала его на протяжении всей жизни. Ему было хорошо во сне и плохо бодрствовать. Врачи говорили, что это депрессия, наиболее суровые говорили, что это лечится работой, но Гарри знал, как вылечить себя наверняка.
- Ты принес, Тав? - тихо спросил Мартинс, когда МакТавиш зашел в его кубрик.
Ответом послужило лязганье стеклянных бутылок друг о друга в рюкзаке Джона. Соуп мягко поставил его на пустую кровать и остановился посреди комнаты. В комнате на четырех человек лейтенант Мартинс, как и практически все офицеры, жил один - другие кровати были или разобраны, или оставлены без матраса. На койку напротив своей Гарри бросал вещи, туда же пригласил присесть Джона, после того, как МакТавиш повесил куртку в шкаф. У Джона было виноватое лицо - наверняка он не хотел нарушать правила казарменного комплекса и тащить в него запрещенку, особенно - тащить ее алкоголику-Мартинсу, но им двоим в последнее время было очень тяжело и Джон понимал - это нужно им обоим. Другой компании у них нет. "Дельта" Джона - пополам погибла, пополам в тяжелом состоянии в госпитале, "Коготь" Гарри - пополам в плену, пополам пропавшие без вести.
И Мартинс, ну. Он правда хотел бы не вернуться оттуда, он хотел бы, чтобы в Великобританию вместо него вернулся кто-то из его ребят. Чем среди них всех именно он заслужил свободу и отсутствие ранений? И как он борется за их возвращение - трусливо глотает синьку, закрывшись от всех в своем кубрике? Заговорил он с Джоном только после того, как они молча осушили половину бутылки пряного рома - хотелось вкуса, хотелось горечи, хотелось сладости, хотелось, чтобы скоблило в носу - хотелось почувствовать хоть что-то, кроме тоски. И перец вперемешку с алкоголем постепенно делали свое дело. Тишина переставала быть натянутой, как струна. Они сидели друг напротив друга на койках, МакТавиш спрятался с ногами за приоткрытой дверцей шкафа, Мартинс - почесывал бедро, сжимая в руках бумажный стакан с каплями рома, въевшегося в картон.
- А ты? - вдруг спросил Гарри - после того, как в своего голове, уняв шторм, смог поговорить и разобрать все по полочкам - сам с собой.
- А что я, - Джон вздохнул, болтая остатки чистого рома в стаканчике - понимал его без слов. - Годовщина сегодня. Пятая.
- Отец был в прошлом месяце, - моргнул Соуп. - Сегодня мама.
Где-то в глубине души Гарри хотел бы искренне сопереживать Джонни. Но сопереживание из его костей было давно вымыто всеми теми галлонами виски, что он пил без остановки все эти годы. Джон смотрел на него и понимал - как бы Соуп сейчас в нем не нуждался, не нуждался в его словах, как старшего товарища - это уже давно не тот Гарри, с которым он служил и дружил. Это человек, некролог которого будет закончен строчками "был найден с бутылкой алкоголя в руке" - и Джонни просто надеялся, что не с той, что он втайне протащил сюда в рюкзаке.
С того момента, как они служили вместе, прошло достаточное количество времени - и они оба были не теми людьми, которыми когда-то познакомились друг с другом. МакТавиш был юнцом SAS, когда Мартинса за превышение должностных обязанностей около его же служебной машины поздним вечером вязали "красные береты". Дух авантюризма - здорового и нездорового - выветрился со временем, ведь никто ничего на этом пути из них не приобрел - а лишь нес за собой груз тяжелых свинцовых потерь. Какие-то потери были менее значимыми, какие-то - более, но все в отряде Джона знали, как тяжело ему дались новости о том, что пока он был на ответственной разведывательной миссии в Мали, его любимые родители скончались от сердечной недостаточности один за другим с разницей меньше месяца.
Джону пришлось вернуться в пустой дом. Там, где он всегда был любимым, единственным ребенком, важным членом семьи, обожаемым малышом - теперь пустовала мебель, завяли растения, испортились продукты в кладовке. Даже белье из стиральной машинки - и то никто не вытащил. Джона не было дома, когда одной ночью ушел его отец, оставив маму без любимого мужа и Соупа без отца. Его не было дома все это время для того, чтобы помочь маме справиться с горем. Его не было и тогда, когда в темном одиночестве ушла мама - оставив его, Джонни, совершенно одного.
Она писала ему сообщения, звонила, сначала просила приехать, затем - рассказывала как ей страшно смотреть в каждое зеркало в доме, потому что везде мерещился ее супруг, потом жаловалась на жар и боли в груди, а затем - просто просила прощения. И все это массивным шматком упало на голову Джонни, стоило ему включить британскую симку при перелете границы с башкой нужного боевика подмышкой.
Из года в год - этот теплый месяц был для Джонни чем-то, что он хотел бы полностью вычеркнуть из своей жизни, хотя, может, наоборот, хотел бы вписать его в подкорку своего мозга по минутам. Ведь хоть так он оставался бы со своими единственными близкими людьми навсегда.
А Гарри - лишь пьяно улыбался. Когда-то выточенное из камня лицо теперь заплывало отеками, краснели сосуды на бледной коже. Мартинс смеялся, гоготал над каким-то воспоминанием - пожалуй, единственным счастливым воспоминанием из своей жалкой жизни; а Джон смеялся, потому что мог быть только тенью.
В дверь забарабанили - агрессивно и с обидой. Джон дернулся, но Гарри лишь закатил глаза, крепко встав на ноги. Это была не война МакТавиша, и ему оставалось только привалиться спиной к стенке и сделать глоток перченного спирта из размякающего стаканчика. Кто бы это ни был - агрессии на него у Гарри никакой не было, проскользнуло пару извинений и дверь снова закрылась.
- Кто это был? - спросил Джон, ощутимо понижая тон голоса.
- Да так, живет у меня тут один по соседству, шизик ебанный, - фыркнул Мартинс. - Даже если я негромко разговариваю - все равно каждый вечер стучится, несет какую-то ересь про то, что я заебал устраивать праздники. Райли вроде, никогда не снимает маску.
- Слышал как-то, - МакТавиш подобрал ноги и уперся в стенку затылком, задирая подбородок.
Ровно за этой же стенкой в очередной раз разбуженный кошмарами Гоуст только-только понимал, что он - не в плену, а в соседней комнате - не голоса его мучителей, не смех, которым они захлебывались, пока издевались над ним и его будущими предателями, а сам он - больше чем на десять лет старше, чем те события, которые он так ярко видел во сне. Разве что там, где по ушам бил хриплый и грузный смех Мартинса, слышался еще чей-то - легкий и звонкий.
- Дебора! - едва медсестра Ханна вышла из операционного блока, за локоть ее тут же схватила старшая медсестра.
- Да, миссис Браун? - на Дебби еще была несвежая хирургическая роба после того, как она откатывала в оперблок раненного солдата - к сожалению для пострадавших оперативников и урезанного штата медицинского персонала было сложно держать абсолютно все в руках.
- Нужно экстренно подготовить семь мест в палатах интенсивной терапии, - тараторила грузная женщина, - у врача нет времени выписывать их, но вот список, - она сунула стопку карточек в руки Дебби, - сообщи им, чтобы они освобождали места в течение нескольких часов. Пусть сюда приходят их командиры и забирают их, пусть приезжают родственники, но нам нужны эти семь коек - и как бы ситуация не стала гораздо хуже! - столько лет спустя - а миссис Браун все еще нервничала во время экстренных ситуаций.
- Будет сделано, - кивнула Дебора - за несколько лет работы в госпитале святой Эльзы она повидала слишком многое, чтобы сейчас волноваться.
Их крыло было полностью выделено под реабилитацию и лечение всего SAS. Что-то действительно серьезное случалось редко - очень часто оперативников привозили с огнестрельными и осколочными, контузиями, переломами - "бытовыми" для SAS травмами, но сегодня - поступающий был хуже поступившего. Едва живых, с травматическими ампутациями, с раздробленными черепами, с кусками их собственной экипировки в телах - их везли в операционную одного за другим, на площадку перед больницей то и дело приземлялся медицинский вертолет, приемный покой был больше похож на окровавленный хаос из фильмов ужасов - но Дебби хорошо знала свою работу и умела ее выполнять. Целью было найти тех, для кого помощь была приоритетной, и не дать им выйти из госпиталя не своим ходом.
- Мисс Ханна, на минутку, - прямо на выходе ее за руку схватил доктор Стюарт - он вез каталку с израненным парнем с отросшим растрепанным и окровавленным ирокезом и голой рукой фиксировал открытый перелом ноги, - фамилия МакТавиш, уже ждут в операционной, быстрее, быстрее, - он почти крикнул, бросая каталку и убегая к выходу.
Как у врача, у него сейчас было еще больше обязанностей, чем у младшего медицинского персонала. Дебби тут же крепко обхватила ручки каталки и толкнула ее в сторону операционного блока. Стыки на полу дрожью отдавались по телу постанывающего от боли довольно молодого голубоглазого мужчины. Нога болталась из стороны в сторону, лоскуты мышц натягивались об открытый перелом, но несмотря на адскую боль, которую переживал этот парень, он, крепко держась одной рукой за ремень разгрузки, а второй - за пустую кобуру пистолета - вел себя, как настоящий чемпион. Дебора не стеснялась подбадривать его вслух и просить его не закрывать глаза и оставаться с ней. В оперблоке у нее перехватили тяжелого пациента и снова отпустили ее - теперь выполнять другие свои обязанности.
Подобрав брошенные на скамейке карточки, она отправилась в отделение терапии. Вперемешку здесь находились все, и многие - по специальному указанию сверху. Первая же карточка, лежащая в стопке на самом верху, не давала толком никакой информации о пациенте, кроме того, что он наблюдался у психиатра и иногда испытывал проблемы с ЖКТ - видимо, попал в больницу с теми же проблемами и на этот раз. Палата четыре, каждая койка - подписана инициалами, группой крови и аллергиями. Схватив маркеры и ручку для того, чтобы оставить на койке резерв, Ханна бросилась в четвертую палату.
- Мистер Райли? - она обнаружила на кровати с нужными инициалами мужчину в черном спортивном костюме и балаклаве - он читал книгу, расслабленно вытянув ноги. - Мы выписываем вас.
- Наконец-то, - фыркнул Саймон. - Больничный лист?
- Пришлем командиру, - Ханна расчертила два листа с уже известными ей фамилиями - "Итан" и "МакТавиш" - неаккуратным почерком и прилепила шотландскую фамилию поверх фамилии Райли. - Извините, у нас чуть-чуть аврал.
- Дайте знать, если я смогу чем-либо помочь, - сказал Саймон, поднимаясь с кровати.
- Просто не мешайтесь под ногами, сэр, это будет лучшая помощь, - Дебора уже перестилала кровать.
Саймону не нужно было много времени, чтобы собраться и свалить из так надоевшего ему госпиталя. Когда он заходил в палату последний раз, чтобы забрать рюкзак после того, как он переодевался в общем туалете, он обратил внимание на надпись на своей бывшей койке. Фамилия какого-то очередного бедолаги, попавшего в передрягу - в отличие от врачей, Саймон уже знал, что возвращавшийся из Африки борт с несколькими оперативными группами потерпел крушение прямо в массиве английских лужаек и сейчас в нем догорали тела тех, кого не смогли даже вытащить оттуда. А этому - МакТавишу - видимо, повезло.
Глубокая прохладная ночь. В руках Гоуста была перегретая M-16, под ногами - лужа гильз. Недвижимые мишени одна за другой превращались в пыль, но Гоуст не пришел сюда потому что перестал быть уверенным в своих умениях - он понимал, что если сейчас не предпримет хоть какую-то попытку охладиться, то взорвется. Мучающийся от бессонницы в мире, где каждый еще не просыпался, страдающий от сжирающего одиночества там, где он уважаемый и ценный человек. Скрывающий под маской не лик правосудия, а бледную безликость. И сейчас - тратящий патроны в зияющую пустоту. Полигон - большой закрытый ангар, без наушников в котором нельзя было находится, но Гоуст намеренно пускал очереди от ключицы, чтобы каждый совершенный выстрел выжег насечку на его барабанной перепонке.
Это не помогало. Земля уходила из-под ног, когда он пытался отчаянно хвататься за нее - голыми руками, собирая комья пыли, пока стоял на коленях с перевешивающей "эмкой" на груди. Плакал, бил кулаком по земле, разбрасывал гильзы, снова плакал. Потому что просто больше ничего не оставалось делать.
- Я клянусь, - он валялся в пыли, гулко всхлипывая и сжимая корпус винтовки в руках, - я клянусь тебе, Саймон, если кто-то сейчас сюда зайдет - я попрошу помощи. Я правда это сделаю, - сипел Райли вслух. - Я покажу себя как полный слабак, тряпка, размазня, но я возьму этого человека и расскажу ему все, блять, все, я клянусь, я больше не могу быть один, не могу, не могу, не могу!
И крики его звучали гораздо громче выстрелов. Гулкие, они бились о потолок ангара и возвращались к нему, но теперь звучали, как насмешка. Это был последний шаг перед тем, как коснуться дна. Все свою жизнь он был в состоянии решить любую проблему самостоятельно. Он не нуждался в ком-то, он не нуждался в компании - он даже почти принял смерть своей семьи, хоть и повесил этот камень себе на шею - и теперь, около бездны, этот и еще сотня других камней на его шее взывали к погружению. Пути назад без чужой руки не было, вперед - только под действием беспощадной гравитации. И Саймон понимал этого. И отчаянно хотел для себя второго шанса.
Продолжал плакать, стоя на коленях, стискивал в руках винтовку. Ныл, извивался, как ребенок, не понимал, откуда в его взрослом теле столько потребности к тому, чтобы просто выплакаться. Он же должен быть сильным, должен быть мужчиной - тогда откуда в нем столько обиды и желания банально быть не одному? Быть с кем-то - хотя бы сейчас, когда его собственная голова грязным ногтем прижала его за нить пульса к земле, заставляя глотать пыль. Ресурсы тела постепенно истощались и было сложно даже поднимать голову.
- Я клянусь тебе, Саймон, я клянусь тебе, я правда сделаю хоть что-то, я правда сделаю, - шептал сам себе Гоуст в промокшую маску.
Дрожали светлые ресницы, но не осталось той воды, которую глаза были готовы пустить на слезы - несмотря на хлопья пыли на оболочке глаза. Саймон заметил, как темнота в прорехах ангара стала более мягкой - светлело. Наручные часы показывали кромку раннего утра. Гоуст провел тут всю ночь, взывая, но его просьбы отлетали от алюминиевого потолка и растворялись сами в себе. Это все было глупо, чертовски глупо. Тахикардия душила сердце, наступая на глотку, и Саймону пришлось наконец распрямиться, чтобы иметь возможность нормально дышать. Без наводимого им шороха в ангаре было смертельно тихо. Потрепанные бумажные мишени недвижимо плавали обрывками парусиновой ткани в полутьме - не работали все прожекторы. Слышалось только собственное дыхание - глубокое и ровное, без захлебываний и завываний.
Саймону было стыдно. Он надеялся, что этого никто не увидел и никогда не увидит. Он повел себя, как полный придурок - и о чем он только думал? О том, что мягкая ладошка спустится к нему и потреплет его по волосам, а под щекой окажется грудь, к которой его прижмут руки и никогда больше не отпустят? Гоуст сам все сделал для того, чтобы у него никогда этого не было.
По всему периметру ангара раздался щелчок механизма открывания замка. Саймон заходил с основного входа, с оружейной, а очередной ночной посетитель - пытался зайти с входа, который когда-то был широкими воротами. За тяжелой дверью был склад, но и в него был доступ снаружи - самый ближний, если идти от основного казарменного комплекса. Гоуст знал, потому что сам несколько раз так заходил.
Он понятия не имел, кто это мог быть в такое время, и впервые за долго время его охватила паника не во сне - кто-то услышал выстрелы, увидел свет? Или услышал его плач? Он не увернется от неудобных вопросов, если его застанут здесь. Саймон швырнул "эмку" на подставку и выскочил из ангара.
Сколько таких обещаний он уже давал себе и сколько раз проигрывал своему страху? Ему не нужно было быть любимым, обожествленным или идеальным в чьих-то глазах.
Ему просто хотелось быть услышанным.
Пока он бежал от стрельбища, он увидел, как погас основной свет. Наверняка это был дежурный или охранник оружейной, наконец очнувшийся от полудрема в какой-нибудь машине. Опозориться, кататься по песку в слезах и мольбах послушать его - этого он хотел себе? Это он заклинал себя сделать?
Саймон смахнул слезы и сбавил шаг, засовывая руки в карманы. Свежая прохлада и росистое утро отрезвляли отравленные мысли.
Джон щелкнул выключателями в ангаре и погрузил его в темноту. Притоптанный песок был взъерошен десятками не попавших в цель пуль, обрывки мишеней висели на столбах. Джон прошел дальше, перелез через контрольную линию и заметил М-16, лежащую не на своем месте. Кто-то был здесь буквально пять-десять минут назад - может, этот кто-то еще планировал вернуться и продолжить свое дело. По крайней мере МакТавиш очень сильно надеялся на это. Корпус винтовки был горячим, а ручка - теплой. Кто-то нагрел ее своим прикосновением, пластик еще даже не успел остыть. Джон отщелкнул магазин - пустой. Словно в момент крайнего отчаяния, в момент безнадежности - это кто-то стрелял до последнего, пока дуло не начало плеваться пустотой.
МакТавиш присел на доски и почему-то оставил винтовку в своих руках. Он устал бродить по ночной пустой базе, устал мучаться от нестерпимых болей в собранной по кусочкам ноге, устал - сам до конца не понимал, от чего устал.
- Ну же, - Джон прислонил уголок прицела к своему лбу, - вернись. Пожалуйста. Хоть кто-нибудь.
У Джона не было много времени на то, чтобы подумать. Примерно пять секунд.
Джон только этим утром получил красный энвелоп - на следующей церемонии награждения он получит капитана, орден и... увольнение. Врачи хоть и собрали его ногу, но МакТавиш с трудом ходил и едва ли мог прыгать. Постоянные боли, которые нельзя было убрать никакими обезболивающими - и это была лишь малая доля ежедневных мучений Соупа. Здесь, в Креденхилле, у него был шанс - на хоть что-то. В Глазго он будет совершенно один - что для него равносильно смерти. Но это исключительно его вина - он сам потерял все, что не смог сохранить. Безликие могилы родителей, неухоженный старый дом, травма, боль которой он будет носить до конца своей жизни.
Еще и на свое увольнение нужно будет принести тортик.
Он забрел на учения рядовых SAS - это были совершенно не зеленые бойцы, уже имевшие за плечами определенное количество опыта, отбор в SAS тоже был непростой ступенью, и Джон был уверен, что те, кто попал сюда - шел сюда с большим желанием и настоящим талантом. Рядовой Мэйерс играючи подбросил гранату, когда они спускались в окоп - Джон с тростью, нарушая все правила техники безопасности, стоял на кромке окопа с их дрилл-инструктором - сержантом Дэвисом. На это никто не обратил внимание, кроме Джона - он издалека видел таких же пироманов и любителей красивых разрушительных взрывов, как он сам.
Задача была довольно простой - отработать окоп напротив. Это были не шутки, как в регулярной армии, это - уже элитное подразделение, и никто не сомневался в том, что солдаты, прошедшие отбор экстремальным выживанием, стратегическим планированием и пытками, не смогут выполнить задание для галочки. Но вот, после команды Дэвиса, Мэйерс дернул чеку гранаты и она выпала из его руки, скатившись по рукаву жилета в самый центр окопа.
Пятеро молодых ребят, только пришедших сюда, хлебнувших горя службы, но не сидящих в нем по самые уши. Пятеро перспективных и, возможно, отличных солдат в будущем. Сколько спасенных жизней будет на их руках? Скольким детям они смогут стать примерными отцами? У кого из них есть родители, которые не переживут этой потери? Какой-то проклятый парадокс вагонетки - разве что все условия этого парадокса не совпадали с тем, что было на руках у Джонни.
Эти пять секунд, потраченные на размышления, длились действительно вечно. За это время Джонни успел вспомнить, какого это - быть любимым ребенком, незаменимым в отряде оперативником, хорошим другом, но, перебирая себя по косточкам до того момента, как это сделала граната, на которую он прыгнул своей грудью, он понял, что ни в одном уголке его всегда пылавшего и яркого сердца так и не нашлось места для любви - теплой и согревающей. Той, что исцелила бы боль всех потерь, той, что глушила бы физическую тяжесть, той, ради которой Джон нашел бы смысл в своей пустой жизни даже после того, как потерял бы последнее - войну.
Но ему не было дано ее испытать.
В пылу очередной бессмысленной войны Саймон слишком долго оставался неуязвимым.
Он всегда таким был. Пули целовали его по касательной и впечатывались куда угодно, но не в него. Смерть как будто водила вокруг него хороводы, но постоянно забирала на игры кого-то из его близких. И "неуязвимость" быстро превратилась из легендарной байки в проклятье. Ведь иногда так хотелось больше никогда не вспоминать глаза Смерти после того, как посмотришь в них в очередной раз. В них ничего не менялось - все так же отражения лиц его семьи, все те же испуганные или переполненные ненавистью лица противников, все такое же безликое полотно, которое Саймон укрывал годами за хлопковой маской.
Но пуля наконец сжалилась - и впилась в его грудь, как горячий нож в холодное сливочное масло. Дыхание тут же сперло ядовитой дымкой, и он свалился под догорающий БТР, под колесами которого уже было несколько тел противников. Ему оставались какие-то считанные минуты - он чувствовал, как шум в ушах становился все громче и громче, как кровь подступала ко рту, как тело, умирая, требовало сделать хоть что-то для того, чтобы не допустить этого. Каждой клеточке его тела было страшно, но не Саймону.
Он занес руку над рацией, провожая свист пуль над головой. У них уже все позиции, они укрепляются, они возьмут этот участок и выполнят миссию успешно - но уже без Гоуста. Нажатие одной кнопки и легкий поворот головы влево - и помощь примчится за ним уже через несколько минут, ведь солдаты "Альфы" не бросят его нигде, даже в змеином клубке, но на полпути Саймон уронил руку на песок и принялся другой рукой быстро расстегивать свою каску. Тяжелый пластик упал на песок, и впервые за много лет война увидела лицо Саймона таким, каким он всегда боялся показывать ей его. Пальцы слегка впутались в волосы под балаклавой, но Райли смог снять ее и встретить высокое жаркое африканское солнце бледными незагорелыми щеками.
Кровь клокотала в горле, и он прикрыл глаза, чувствуя, как смыкаются ресницы. Как приятно и жарко лучики щекотали его лицо. Как, наверное, он был бы счастлив, если бы делал это каждый день - просыпаясь, подставлял себя жарким поцелуям своего солнца, а не утыкаясь взглядом в собственное хмурое отражение.
Он сделал для себя все, что мог - просто действительно так получилось. И лучшее, что он может сделать сейчас - это закрыть глаза и наконец уснуть. Без кошмаров.
- Я планировал принять их в ОТГ141, когда она только зарождалась, - сказал Прайс. - Помимо тебя, эти двое были первыми кандидатами в эту группу. Какого же было мое удивление, когда я узнал, что их не стало.
- Ты знал их лично? - спросил Кайл.
- Да, знал обоих лично, - Джон сжимал сигарету в зубах. - Работал с ними по отдельности.
- Они были напарниками? - Гэррик поправил кепку.
- Нет, у них не было ни одной совместной миссии, даже их отряды никогда не работали вместе, - Прайс отзеркалил движение сержанта и поправил свою неизменную панамку. - Может, даже никогда и знакомы не были. Хотя работали на одной базе, думаю, тут каждая собака друг друга знает.
- Мне кажется, они бы подружились, - вдруг легко усмехнулся Кайл.
Кладбище SAS было тихой гаванью Креденхилла. Каждую субботу тут проходили похороны и почетные церемонии, но в другие дни - здесь всегда было тихо. Чистое зеленое кладбище с однообразными серыми плитами не дарило никакого ощущения, кроме безмятежности. Годовщина смерти Джона была неделю назад, а годовщина смерти Саймона - наступала завтра, но у Прайса не было так много времени, чтобы еще разок посетить старых друзей. У них обоих были свежие цветы и неприкасаемые отдельные столбики с номерами их боевых жетонов - подарки от друзей при жизни. Могила Джонни была укрыта флагом Шотландии, Кайл же привез полотно с Британским флагом для могилы Саймона.
Вместе с Джоном они бережно растянул его по небольшой насыпи и придавили мелкой галькой, рассыпанной по дорожкам. Не сговариваясь, они сняли головные уборы и провели какое-то время в тишине. Прайс - прощался с друзьями, Кайл - отдавал дань уважения тем, с кем он мог бы работать сегодня.
- Говоришь, у них даже судьбы одинаковые? - спустя время спросил Кайл.
- Оба лишились родителей, оба были талантливыми и уникальными в своем деле, оба были профессионалами и оба, почему-то, никогда не были женаты, - сказал Прайс. - Саймон всегда был более категоричным, чем все остальные солдаты. Он обладал ледяным расчетом там, где потерялся бы даже я. Джон - бесстрашный импровизатор. Он никогда не давал ситуации ускользнуть из своих рук.
Прайс замер, смотря на выгравированные буквы и цифры на могильных плитах.
- Они и правда были бы отличными напарниками, - Джон стиснул сигарету пальцами.
Уголки полотен на могилах встрепенулись от внезапного порыва ветра. Цветы несвежими лепестками затанцевали вихрем вокруг еще не замшелых камней, редкие ивы напевали тонкими ветвями что-то спокойное.