Летние Каникулы
Последним, что услышал Саюра, прежде чем мир окончательно утонул в неумолчном стрекоте цикад, был удаляющийся грохот поезда. Вагоны медленно скрылись за поворотом, унося с собой короткий глоток прохладного ветра. Он лишь на мгновение коснулся лица, взъерошил подол лёгкого сарафана и исчез, оставив юношу в полном одиночестве посреди маленькой станции, окружённой густыми соснами, елями и вековыми деревьями. Их кроны едва заметно покачивались в ленивом дыхании лета, словно перешёптывались между собой, а ткань сарафана вторила этим неспешным движениям.
Несмотря на то что стоял только июнь, солнце уже палило беспощадно. Здесь, вдали от города, где не было ни высоких домов, ни спасительной тени улиц, жар ощущался особенно остро. Огромный раскалённый диск застыл почти прямо над головой, будто суровый небесный страж, молча наблюдавший за всем, что происходило внизу. От деревьев ложились короткие, почти плоские тени, а их толстые корни, цеплявшиеся за пересохшую, покрытую трещинами землю, казались попыткой спрятаться от испепеляющего зноя.
Саюра оглядел почти пустой перрон и тыльной стороной ладони смахнул со лба выступившую испарину. Родители уверяли, что бабушка Тарука встретит его на станции, но вокруг не было ни души. Лишь старое здание вокзала лениво дремало под солнцем, да раскалённые рельсы дрожали в мареве. Он глубоко вдохнул тяжёлый, густой воздух, наполненный запахами разогретой земли. Каждый вдох обжигал лёгкие. Пот медленно стекал по спине, пропитывая тонкую ткань сарафана и заставляя её неприятно липнуть к коже.
Цикады не смолкали ни на секунду, и их многоголосый хор становился только громче, когда лёгкий ветер пробегал по кронам старых берёз. Их белёсая, облупившаяся кора местами свисала тонкими лоскутами, а стройные стволы выстраивались вдоль дороги длинной аллеей, уходящей куда-то за горизонт.
Под ногами лежала жёсткая, пересохшая земля, испещрённая глубокими глиняными трещинами. Воздух пах горячей пылью, выгоревшей травой, далёким дымом из деревенских печей и сладковатым ароматом нагретого солнцем сена, доносившимся с ближайшего луга. Где-то в стороне лениво паслись коровы, неторопливо пережёвывая траву и изредка отмахиваясь хвостами от назойливых оводов. Над бескрайним бледно-голубым небом, не тронутым ни единым облаком, медленно кружили ястребы, высматривая добычу.
Полчаса ожидания растянулись почти в вечность. Саюра всё так же стоял на раскалённом перроне, щурясь на пустую дорогу, где уже давно осела поднятая поездом пыль. Ни звука мотора, ни силуэта автомобиля. Никто так и не появился.
Мысль о том, что за ним, возможно, никто не приедет, приходила постепенно, будто нехотя. Сначала он просто продолжал ждать, всматриваясь вдаль. Потом начал всё чаще смотреть на часы. И лишь спустя время в груди тяжёлым комом осело разочарование.
На лице проступила эмоция почти детской обиды.
Когда же он вспомнил, сколько километров отделяет станцию от деревни, обида быстро сменилась раздражением. Казалось, рюкзак вдруг стал тяжелее, беспощадно врезаясь лямками в его хрупкие плечи. Чемодан, который ещё недавно казался вполне подъёмным, теперь тянул руку к земле. Дорога, о которой он прежде почти не задумывался, внезапно превратилась в настоящее испытание — бесконечное, изматывающее и совершенно непосильное под этим безжалостным июньским солнцем.
***
С каждым пройденным километром дорога под солнцем становилась всё тяжелее.
Нежная, почти фарфоровая кожа на плечах уже успела покраснеть и болезненно горела, реагируя на каждый луч палящего солнца. Саюра то и дело жмурился, стараясь держаться в редких островках тени, которые отбрасывали одинокие деревья вдоль дороги. Но их жидкие кроны почти не спасали от изнуряющего зноя.
Пот струился по вискам, стекал по длинным ресницам, срывался с кончика аккуратного носа и касался припухлых губ. Сколько бы он ни вытирал лицо, уже через минуту кожа снова покрывалась влажной испариной. Светлые волосы с едва заметным розоватым оттенком спутались, потяжелели и липли ко лбу, вызывая всё большее раздражение.
Одежда давно промокла насквозь. Пот медленно стекал по спине, собираясь в пояснице, отчего даже ткань легких трусиков неприятно липла к телу. Каждый шаг отзывался лёгким дискомфортом — влажная одежда тёрлась о чувствительную кожу, а усталость всё сильнее сковывала движения.
Спустя ещё несколько минут Саюра наконец свернул к обочине, где росла чахлая старая ива. Её длинные ветви почти касались земли, даря хотя бы клочок долгожданной тени.
Он с облегчением опустил на землю тяжёлый чемодан, затем сбросил с плеч рюкзак и на несколько секунд просто замер, позволяя телу перевести дух.
Порывшись в кармане, Саюра достал небольшую упаковку влажных салфеток, которую всегда носил с собой. Осторожными движениями он провёл по раскрасневшимся плечам, ощущая, как прохлада ненадолго снимает жжение. Затем вытер шею, тонкие руки и чётко очерченные ключицы, на которых блестели капли пота. Подняв руки, он аккуратно промокнул влажную кожу под ними, облегчённо прикрыв глаза от приятного ощущения прохлады.
В этот момент налетевший ветер неожиданно приподнял подол его розового сарафана. Ткань затрепетала, на мгновение обнажив стройные бёдра и небольшой пенис, что аккуратно выглядывал из-под мокрых трусиков, прежде чем снова мягко опуститься на место. Прохладный воздух скользнул по разгорячённой коже, заставив Саюру тихо выдохнуть.
Передохнув всего несколько минут, он вновь поднял вещи. Теперь каждый шаг давался с заметным усилием. Ноги налились тяжестью, колени предательски подрагивали, а чемодан с глухим скрежетом волочился по гравию, оставляя за собой тонкую полосу пыли.
И всё же вскоре впереди показалось то, чего он ждал всю дорогу.
Из дрожащего от жары марева постепенно проступил чуть покосившийся деревянный забор, а рядом раскинула широкую крону старая яблоня. Её густая тень казалась настоящим спасением после бесконечной дороги под палящим солнцем.
Под деревом стояла высокая женщина в соломенной шляпе. Она не двигалась, лишь внимательно всматривалась вдаль, словно давно заметила его и терпеливо ждала.
***
Тарука заметила его задолго до того, как Саюра подошёл к дому.
Лениво опершись на древко лопаты, она молча наблюдала из-под широких полей соломенной шляпы за одинокой фигуркой, медленно бредущей по дороге. Парень едва держался на ногах, покачиваясь от усталости, словно тонкий стебель тростника под порывами ветра. В её глазах эта упрямая процессия выглядела почти комично, хотя нельзя было не признать — упорства ему было не занимать. Правда, в такую жару оно казалось скорее глупостью, чем достоинством.
Не сводя с него взгляда, Тарука неторопливо достала кисет с табаком, ловкими движениями свернула самокрутку и прикурила её старой бензиновой зажигалкой. Первый клуб сизого дыма медленно растворился в раскалённом воздухе.
Когда Саюра подошёл ближе, он наконец смог рассмотреть её как следует, то он увидел лицо Таруки, загорелое и покрытое мелкими морщинками, которое оставалось почти непроницаемым. На нём читалось лишь привычное, едва уловимое раздражение, словно окружающий мир постоянно отвлекал её от действительно важных дел.
Её фигура производила ещё более сильное впечатление. Почти двухметрового роста, широкоплечая и крепко сложенная, она казалась человеком, которого невозможно сдвинуть с места. Годы тяжёлого деревенского труда выточили её тело лучше любых тренировок, сделав его сильным и по-своему величественным.
Рядом с ней Саюра выглядел особенно хрупким.
Одета Тарука была просто: выцветшая хлопковая полупрозрачная майка плотно облегала мощный торс и большую грудь, которая просвечивалась даже через ткань, джинсовые шорты были местами потёрты, а старые рабочие сапоги, покрытые засохшей землёй, явно пережили не один сезон.
— Здравствуйте, Тарука... Я думал... Кх... что ты меня встретишь... — выдохнул Саюра, пытаясь перевести дыхание.
— С чего бы? — невозмутимо ответила она, выпуская в сторону очередное облачко дыма.
Он невольно задержал дыхание, чтобы не закашляться.
— Здрась, Саюра, — добавила она спустя мгновение.
— Ну... Я подумал... что ты меня ждёшь... Или хотя бы…
Последние слова прозвучали совсем тихо.
— Не особо, — честно перебила его Тарука. — Я в няньки не нанималась. Хотя, похоже, мой сын считает иначе.
Она наклонилась, подняла стоявшую у забора бутылку воды и без предупреждения перебросила её через штакетник. Саюра растерялся и не успел среагировать. Бутылка ударилась о землю и покатилась по пыли.
— Городские… — Тарука лишь тяжело вздохнула.
Она затушила самокрутку о край жестяной банки, сплюнула в сторону и покачала головой.
— И перестань выкать. Здесь, кроме меня, никого нет.
— И-Извини... — пробормотал Саюра, сам не понимая, за что именно просит прощения.
Он поднял бутылку, открутил крышку и сделал несколько жадных глотков. Вода оказалась ледяной, с лёгким металлическим привкусом, каким часто отдаёт вода из глубокой деревенской скважины. Никогда ещё обычная вода не казалась ему такой вкусной.
— Тогда бери свои вещи и пошли. Покажу, где будешь жить.
Дом, который когда-то собственными руками построил дед Таруки, всё ещё выглядел крепким, хотя время не пощадило его.
Издали, он казался вполне ухоженным. Но стоило подойти ближе, как взгляд начинал цепляться за следы прожитых десятилетий. Потемневшие доски, когда-то выкрашенные в бирюзовый цвет, давно выцвели под солнцем. Краска местами облупилась и осыпалась, обнажая старую древесину. В некоторых местах потрескалась шпаклёвка, стали видны стыки брёвен, а кое-где дерево уже успело потемнеть от сырости и времени.
Крыша густо поросла мхом. Между треснувшими черепицами нашли себе приют ласточки, устроившие небольшое гнездо, из которого доносилось тихое попискивание птенцов.
Веранда выглядела запущенной. Сквозь мутные, давно не мытые стёкла угадывались горы старых вещей, сложенных без всякого порядка. Сбоку к дому примыкал металлический навес, почти полностью скрытый густыми виноградными лозами, словно природа понемногу возвращала себе это место.
Стоило переступить порог, как прохлада сразу окутала тело, принося долгожданное облегчение после палящего солнца.
Тяжёлый запах старой древесины, впитавшей за долгие годы смолу и сырость, смешивался с табачным дымом и едва уловимым ароматом сухих трав. Для кого-то эта смесь могла показаться слишком резкой, но Саюра неожиданно почувствовал в ней что-то удивительно тёплое. Запах дома, в котором жили по-настоящему. Запах детства, воспоминание о котором никак не удавалось ухватить до конца.
Обстановка оказалась такой же простой, как и сама хозяйка.
В гостиной стоял большой деревянный стол, окружённый потёртыми стульями. Вдоль стены тянулся высокий шкаф, до отказа заполненный книгами, а рядом расположился старый чайный сервант, на стеклянных дверцах которого лежал тонкий слой пыли.
Кухня начиналась почти сразу у входа. Чугунная плита покрылась рыжими пятнами ржавчины, эмаль на мойке местами откололась, а возле небольшого стола лежала старая разделочная доска, вся испещрённая следами ножа.
Ни картин, ни сувениров, ни декоративных мелочей. Только вещи, которыми пользовались каждый день. Всё было сделано либо своими руками, либо служило одной простой цели — быть полезным.
Тарука первой прошла к умывальнику, наскоро ополоснула руки и лицо холодной водой, после чего, не глядя, скинула тяжёлые рабочие ботинки прямо в прихожей.
Саюра последовал её примеру, только гораздо аккуратнее. Он снял запылённые босоножки и бережно поставил их у стены, стараясь не оставить после себя беспорядка.
— Твоя комната наверху, — сказала Тарука, кивнув в сторону узкой деревянной лестницы. Её ступени за долгие годы так истёрлись, что середина каждой заметно прогнулась под тысячами шагов. — Не гостиница, конечно... но жить можно.
Саюра посмотрел сначала на лестницу, потом на чемодан и виновато улыбнулся.
— Серьёзно?... — Тарука смерила его долгим взглядом. Она устало выдохнула, но всё же наклонилась и легко подхватила чемодан.
Ступени тихо поскрипывали и едва заметно прогибались под тяжёлыми шагами Таруки. Закинув вещи на плечо, она уверенно поднималась наверх, словно вовсе не замечая их веса.
Саюра поспешил следом, стараясь не отставать. После долгой дороги дыхание всё ещё оставалось тяжёлым, и каждая ступенька отзывалась усталостью в ногах.
В узком лестничном пролёте её фигура казалась ещё внушительнее, чем во дворе. Пространство словно подчёркивало её рост и мощное телосложение. Широкие плечи, уверенная осанка, спокойная походка человека, привыкшего каждый день работать руками, — всё в ней говорило о внутренней силе.
Сам того не замечая, Саюра задержал на ней взгляд. Несмотря на массивное телосложение, в каждом её шаге ощущалась удивительная естественность — неуклюжесть была бы здесь куда менее уместна, чем эта спокойная, уверенная грация, рождённая годами тяжёлого труда.
Его взгляд задержался на ее широких бедрах и скользнул чуть ниже, отчетливо разглядывая то, что было между ними.
Саюра почувствовал, как к щекам приливает жар и поспешил отвести взгляд, убеждая себя, что всему виной изматывающая дорога, духота и усталость. Но смущение не проходило. Наоборот, чем дольше он шёл следом, тем сильнее ощущал собственную неловкость рядом с этой женщиной, казавшейся почти высеченной из камня.
Поднявшись на второй этаж, она толкнула скрипучую дверь.
Комната располагалась прямо под крышей и больше походила на переделанную мансарду. Низкий потолок уходил под скат кровли, а старые деревянные балки, местами затянутые паутиной, хранили на себе толстый слой времени. Под самой крышей находилось небольшое окно. Сквозь тонкую льняную занавеску внутрь проникал мягкий золотистый свет, освещая пылинки, лениво кружившие в воздухе. За окном виднелись огород, кроны деревьев и тёмная полоса леса на горизонте.
Обстановка была предельно простой.
У стены стояла старая железная кровать с металлической сеткой, на которой лежал почти новый матрас. Возле окна помещался небольшой деревянный столик с керосиновой лампой, а чуть дальше — самодельный шкаф, потемневший от времени, но всё ещё крепкий.
Комната не могла похвастаться уютом или красотой, однако в ней чувствовалось главное — здесь было тихо, прохладно и по-домашнему спокойно.
Тарука без особых усилий опустила чемодан и рюкзак возле кровати. Она развернулась, собираясь уходить. Майка на мгновение натянулась на широкой груди, повторяя движение сильного тела, а край ткани слегка приподнялся, открывая полоску загорелой кожи на животе. Всё в её движениях было удивительно естественным — ни капли кокетства, лишь спокойная уверенность человека, давно привыкшего к собственному телу.
Она посмотрела на Саюру всё тем же ровным, почти непроницаемым взглядом.
— Располагайся. Пойду чай поставлю. Мяту утром с огорода сорвала. Если что понадобится - кричи. — не дожидаясь ответа, Тарука вышла. Её тяжёлые шаги постепенно стихли где-то внизу, и на чердаке воцарилась тишина.
Саюра устало опустился на кровать. Старая металлическая сетка жалобно скрипнула под его весом. Всё тело словно разом обмякло после долгой дороги. Он провёл ладонью по мокрому лбу, стирая солёный пот, и прикрыл глаза.
Но стоило ему остаться одному, как перед внутренним взором снова возникла Тарука. Высокая. Непоколебимая. Словно старый дуб, переживший не одну бурю.
Он вспоминал, как во время подъёма по лестнице под загорелой кожей перекатывались мышцы, скрытые мягкой полнотой. Её уверенную походку, широкие плечи, сильные руки. Простую рабочую одежду, которая совершенно не пыталась подчеркнуть фигуру и именно поэтому делала её ещё выразительнее. Ее отчетливо проглядывающийся под гоготами величественный член…
В ней не было ничего показного. Только спокойная сила, рождённая годами тяжёлого труда. Саюра резко открыл глаза и раздражённо провёл ладонью по лицу.
Раскрыв чемодан, Саюра принялся аккуратно раскладывать вещи по полкам старого шкафа, пахнущего древесиной и нафталином. Сверху легла одежда, затем небольшая подарочная коробка хорошего чая, которую он специально привёз для Таруки.
Постепенно чемодан пустел. Наконец он добрался до самого дна. На несколько секунд Саюра замер. Именно здесь лежало то, что он всегда тщательно скрывал от чужих глаз.
Парень прислушался. В доме стояла тишина.
Осторожно достав небольшой свёрток, он быстро начал разворачивать его, чтобы убрать на самую нижнюю полку шкафа, за стопку одежды. Большой, венозный дилдо и другие игрушки, которые он привез с собой. Пальцы заметно дрожали, а к щекам постепенно приливал жар. Даже находясь в пустой комнате, он чувствовал себя так, словно совершал что-то постыдное.
В это время внизу Тарука уже сняла с огня старый железный чайник. Она бросила в него свежую мяту, немного сушёной липы и несколько листьев малины из стеклянной банки, после чего залила всё кипятком. Дом почти сразу наполнился тонким травяным ароматом.
Поставив чайник и две кружки на деревянный поднос, она неторопливо поднялась наверх. Опытные шаги были настолько тихими, что старые ступени почти не скрипнули.
Остановившись в дверном проёме, Тарука спокойно наблюдала за происходящим. Саюра, стоявший к ней спиной, ничего не замечал.
Она без особого интереса скользнула взглядом по полке, где он торопливо раскладывал свои личные вещи.
Это объясняет, почему он так одевается… Но кто я такая, чтобы осуждать его за это? На её лице не появилось ни удивления, ни осуждения. Для неё это были всего лишь предметы. Необычные, непривычные для её образа жизни — но не более того.
Куда сильнее её внимание привлекал сам парень. Его покрасневшие уши, напряжённые плечи и дрожащие руки говорили гораздо больше, чем всё содержимое шкафа.
Почувствовав чьё-то присутствие, Саюра резко обернулся.
В одной руке он всё ещё держал большой дилдо, который не успел убрать. Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова.
Тарука лишь перевела взгляд на его лицо, затем — на предмет в руке и снова посмотрела ему в глаза.
— Чай готов, — спокойно сказала она, будто ничего необычного не происходило.
Она прошла в комнату с подносом, совершенно не замечая, что вторглась в очень неловкий момент. Сердце Саюры забилось так сильно, что он почти слышал его стук. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Сейчас она рассердится. Скажет, что он извращенец. Попросит немедленно уехать.
Он уже мысленно пытался придумать оправдание, хотя прекрасно понимал, насколько нелепо это будет звучать.
Но Тарука, поставив поднос на столик, произнесла совсем другое:
— На верхнюю полку не клади. Она едва держится.
— Ты... Ничего не скажешь? — Саюра растерянно моргнул.
— Про что? — женщина вопросительно посмотрела на него.
— Странные штуки. — Тарука пожала плечами.
Она произнесла это так же буднично, как могла бы сказать о новом молотке или садовых ножницах.
— У меня в сарае тоже полно странных штуковин. Не таких, конечно... Но тоже без полу-литра не разберёшься.
— Ты так покраснел, будто я тебя за преступлением поймала.
— Если бы люди перестали делать вещи, за которые им неловко, мир бы давно остановился. — женщина разлила чай по кружкам, подвинув одну к Саюре.
Комната постепенно наполнялась ароматом мяты, липового цвета и тёплой древесины.
— Пей, пока горячий. — её голос звучал спокойно и ровно, словно несколько секунд назад не произошло ничего, что могло бы смутить другого человека.
От этого Саюре становилось ещё более неловко.
Тарука сделала ещё один большой глоток чая, словно кипяток вовсе не обжигал ей язык, затем поставила кружку на стол.
— Отец твой вчера звонил, — спокойно произнесла она. — сказал, до самого конца лета будешь жить здесь. Говорит, город тебя… — женщина прищурилась, внимательно оглядывая Саюру с головы до ног, будто подбирала нужное слово. — ...Разбаловал. — последнее слово прозвучало с заметным сомнением, словно оно казалось ей слишком мягким.
— Я, если честно, тоже не в восторге от этой затеи. Так что лучше сразу договоримся. — Тарука упёрлась локтем в стол. — Главная здесь я. Что скажу — то и делаешь. Без споров, без нытья и без этих твоих бесконечных извинений. Понял? — машинально поправив майку на плече, которая чуть съехала и оголила ареол соска, Тарука снова взяла кружку.
— Крыша над головой сама себя не окупает. Еда тоже с неба не падает. Нахлебников у меня никогда не было и не будет. — бабуля кивнула в сторону окна, за которым зеленел огород.
— Завтра с первыми петухами выйдем работать. До обеда помогаешь мне во всём. Полоть, копать, поливать, таскать — что скажу, то и делаешь. После обеда хоть на речку иди, хоть книжки читай, хоть по лесу гуляй. Мне без разницы. Пока работа сделана — свободное время твоё. — замолчав, Тарука внимательно посмотрела на парня.
Она невольно отмечала каждую мелочь. То, как осторожно он держал горячую кружку обеими руками. Как пил маленькими глотками, будто опасался обжечься. Как сидел ровно, стараясь казаться незаметным. Совсем не так, как она сама. Свой чай Тарука почти допила залпом, даже не поморщившись от жара.
Комната медленно наполнялась запахом мяты, липового цвета и старого дерева. За маленьким окном солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая балки под крышей в тёплый янтарный цвет. Стрекот цикад постепенно затихал, уступая место первым вечерним сверчкам.
Неожиданно Тарука протянула Саюре широкую ладонь.
— Ну? По рукам? — Саюра посмотрел сначала на её руку, потом ей в глаза.
— Всё понял... — тихо произнёс он. Он сделал последний глоток уже остывающего чая, поставил кружку на стол и так и не ответил на рукопожатие.
— Мне вообще-то обещали совсем другое лето… — он грустно усмехнулся. — Париж. Круассаны по утрам. Настоящий кофе. Прогулки вдоль Сены... А вместо этого меня просто отправили сюда. Даже не спросили, хочу ли я. Ты тоже не особенно обрадовалась моему приезду. Теперь ещё и землю копать…
— Неужели нельзя было придумать что-нибудь получше, чем целыми днями возиться в огороде?
Последние слова прозвучали почти по-детски наивно. В груди неприятно защемило. Он быстро провёл пальцами под глазами, надеясь, что Тарука не заметит навернувшейся влаги. Но она заметила. Её лицо стало жёстче. Брови медленно сошлись на переносице. Она тоже не просила, чтобы ей на всё лето оставили почти незнакомого внука.
— Париж... — тихо повторила она. — Круассаны… — Тарука коротко усмехнулась. — Насмешил.
Откинувшись на спинку стула, Тарука посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Меня тоже никто не спрашивал, хочу ли я всё лето жить не одна. Просто позвонили и поставили перед фактом. — кивнув в сторону окна. — Но раз уж ты оказался здесь, уважай мой дом, мою землю и мой труд.
Её голос оставался спокойным, но в нём появилась твёрдость.
— Видишь этот огород? Он сам себя не посадил. И хлеб сам себя не испёк. Всё, что здесь есть, появляется потому, что кто-то каждое утро встаёт раньше солнца и работает.
Она слегка постучала костяшками пальцев по столу.
— Будешь работать вместе со мной - будешь есть свежие овощи, ягоды, молоко, яйца. Может, не Париж... зато всё настоящее. И заработанное своими руками.
Немного помолчав, она неожиданно добавила уже чуть мягче:
— Не бойся ты этой земли. Она людей портит куда реже, чем большие города.
Саюра ничего не ответил. Тарука поднялась из-за стола.
— Ладно. Разбирайся пока с вещами.
Она направилась к лестнице и уже у самой двери бросила через плечо:
— А я пойду ужин готовить. — на мгновение она остановилась. — Сегодня у нас высокая французская кухня.
— Картошка, овощное рагу и курица. — на её губах впервые мелькнул едва заметный намёк на улыбку.
— И радуйся, что холодец варить не стала.
***
Тарука обернулась на звук шагов. В её глазах на мгновение мелькнуло удивление, почти испуг, но так же быстро исчезло. Было заметно, что она не привыкла делить дом с кем-то ещё, и появление внука всё ещё воспринимала как внезапное вторжение в привычный уклад жизни.
— Режь пока овощи, а я закончу дела в огороде, от которых ты меня оторвал. — Она кивнула на миску. — Морковь и капуста. Нарежь и в кастрюлю сложи.
Уже подойдя к двери, Тарука обернулась через плечо и заметила, как Саюра осторожно взял нож, словно впервые держал его в руках.
«Тяжёлый...» — пронеслось у него в голове. Он повертел нож в ладони, привыкая к весу.
— И чего застыл? — нахмурилась Тарука. — Резать собираешься или будешь весь вечер на него любоваться?
Саюра смущённо отвёл взгляд и принялся за работу. Получалось плохо. Нож казался непривычно тяжёлым. Карандаш для рисунков слушался его куда охотнее. Морковь выходила то толстыми брусками, то тонкими ломтиками, капуста рвалась и мялась под лезвием, а пальцы скользили от сока. Тарука молча наблюдала несколько секунд. С каждым новым куском её лицо становилось всё мрачнее. Наконец она тяжело выдохнула.
— Стоп. Так не годится. — Саюра вздрогнул от ее голоса. — Одного размера режь. Иначе одно сырым останется, а другое в кашу разварится. — она посмотрела на доску, потом на него.
— В твоём возрасте и не уметь овощи резать? Серьёзно? — Саюра виновато опустил глаза. — Городской... — пробормотала Тарука. — Ложкой есть научился, а ножом пользоваться — нет. — она покачала головой и отошла от двери.
Через секунду её высокая фигура уже нависла у него за спиной. Саюра невольно выпрямился. От неё тянуло теплом, землёй, свежесрезанной травой и чем-то пряным из кухни. Он чувствовал её присутствие почти физически — слишком близко, слишком непривычно. Где-то над макушкой послышался тяжёлый вздох.
— Смотри внимательно, — сказала Тарука, протягивая руку к ножу. — Один раз покажу, дальше сам. Она шагнула ему за спину и, не спрашивая разрешения, накрыла его руку своей.
Ладонь оказалась грубой, мозолистой, непривычно большой. Пальцы уверенно сомкнулись на его запястье, направляя движение ножа.
— Не так, — коротко бросила Тарука. — Смотри. Саюра невольно замер. Она стояла совсем близко. Настолько, что он чувствовал исходящее от неё тепло, запах нагретой солнцем кожи, земли и свежесрезанной травы. Её присутствие буквально заполняло собой всё пространство вокруг него.
Нож плавно опустился вниз. Хрустнула морковь.
— Видишь? — произнесла она. — Не кистью работай. От плеча веди. — Она повторила движение ещё раз, заставляя его руку следовать за своей. Уверенно, словно показывала что-то совершенно очевидное. Саюра старался смотреть на доску перед собой, но мысли постоянно ускользали, когда он осознал, что всей спиной чувствует ее мягкую грудь. Сердце билось быстрее обычного, а от неожиданной близости становилось жарко даже сильнее, чем от летнего зноя.
— Вот так, — удовлетворённо кивнула Тарука. — Уже лучше. — Она отпустила его руку и отступила назад. Только тогда Саюра заметил, что всё это время задерживал дыхание.
— Доделай остальное. Я скоро вернусь. Дверь скрипнула и закрылась за её спиной.
Оставшись один, он несколько секунд смотрел на нож в своей руке, прежде чем снова взяться за работу. Теперь движения получались ровнее. Неидеально, но заметно лучше.
Через несколько минут дверь снова открылась. Тарука вернулась с пучком укропа и петрушки. На сапогах налипла свежая земля, а зелень пахла огородом и вечерней прохладой. Она мельком взглянула на миску с овощами. Саюра поднял голову. Тарука ещё раз оценила результат и хмыкнула:
— Лучше. Не шедевр, но в рагу сойдёт. — зелень отправилась в кастрюлю. По кухне сразу поплыл свежий аромат. — Накрывай на стол. На двоих. Тарелки, ложки, хлеб на полке. — она указала подбородком на шкаф. — И хватит стоять столбом.
Саюра накрыл на стол. Достал из буфета старые эмалированные тарелки с обитыми краями, разложил ложки и нарезал ржаной хлеб неровными ломтями.
Поколебавшись, он вышел во двор и вернулся с несколькими ромашками и васильками. Поставив цветы в стакан с водой посреди стола, он невольно улыбнулся. Простое украшение немного оживило суровую деревенскую кухню.
Тарука мельком покосилась на букет, продолжая помешивать рагу. Ничего не сказала, лишь чуть приподняла бровь, отмечая про себя эту привычку внука.
Вскоре по дому поплыл аромат тушёных овощей, мяса и свежей зелени.
— Садись. Ешь, пока горячее. Завтра с рассветом работы полно.
Она первой опустилась на стул и взялась за ложку. Ужин прошёл спокойно. За открытым окном постепенно стихали цикады, уступая место вечерним сверчкам. Иногда Тарука бросала на внука короткие оценивающие взгляды, а Саюра больше смотрел в тарелку, чем по сторонам.
Когда с едой было покончено, он помог убрать посуду и поднялся к себе на чердак. После долгой дороги и тяжёлой жары усталость навалилась почти сразу. Стоило ему лечь на матрас, как тело приятно заныло, а веки стали тяжёлыми.
Снаружи тихо шелестел ветер. Где-то вдали лаяла собака. Старый дом поскрипывал балками и стенами, словно жил собственной жизнью.
Уже проваливаясь в сон, Саюра несколько раз слышал снизу какие-то приглушённые звуки: шаги, скрип половиц, стук закрываемой дверцы и приглушенный стон. Он не успевает придать этому звуку значение, мысль мелькнула и тут же растворилась, потому что провалился в глубокий сон.
***
Тяжёлая ладонь Таруки встряхнула его за плечо. Раз. Потом ещё раз.
Саюра недовольно заворчал и перевернулся на другой бок. Сон цеплялся за сознание липкими нитями, не желая отпускать. Из комнаты внизу пробивался слабый жёлтый свет керосиновой лампы, а вместе с ним поднимался густой горьковатый аромат свежесваренного кофе.
— Вставай. Рассвет скоро. А ты дрыхнешь так, будто неделю не спал. — голос Таруки звучал низко и хрипловато после сна, без тени утренней мягкости. — Кофе на кухне. Пей, если хочешь проснуться. — не дожидаясь ответа, она развернулась и начала спускаться по лестнице.
Саюра тяжело сел на кровати. За ночь чердак успел остыть, и от небольшого окна тянуло прохладой. Он поёжился, потёр глаза и нехотя поднялся.
Старые ступени жалобно поскрипывали под ногами. За восточным окном небо светлело над тёмной полосой леса. Солнце ещё не показалось, но горизонт уже окрасился в розовые и золотистые оттенки.
На столе стояла кружка с дымящимся кофе. Тарука возилась у плиты, заваривая новую порцию в потемневшей от времени турке. Дом постепенно наполнялся запахами кофе, древесины и прохладного утреннего воздуха.
— Пей, пока горячий. — она кивнула на кружку.
— Горький. — Саюра осторожно сделал глоток и тут же поморщился.
— Я обычно пью с молоком и сахаром или… Сиропом….
Тарука лишь хмыкнула. Её взгляд скользнул по его одежде: тонкая рубашка, узкие джинсы, чистые кеды. Всё слишком аккуратное, слишком городское.
— В этом на огород не пойдёшь. — она покачала головой.
Подойдя к старому шкафу, Тарука открыла дверцу и недолго порылась внутри. Через мгновение на стол лёг старый рабочий комбинезон. Выцветший синий, местами заштопанный, с потёртыми коленями и множеством карманов. От ткани пахло солнцем, сухой землёй и машинным маслом.
— Это твоё? — Саюра осторожно взял его в руки.
— Был мой. Теперь твой, пока здесь живёшь. — она сложила руки на груди и кивнула в сторону лестницы.
— Шевелись. День сам себя не отработает.
За окном первые лучи солнца уже коснулись верхушек деревьев.
Начиналось их первое рабочее утро.
***
Солнце медленно поднималось над лесом, раскалывая горизонт огненно-золотой полосой. Роса на траве сверкала в первых лучах, словно россыпь стеклянных бусин, но с каждой минутой её становилось всё меньше — утренний холод быстро уступал место новому жаркому дню.
Тарука уверенно шагала через огород. Земля после ночи ещё оставалась влажной, и ботинки оставляли на грядках глубокие следы. Старый рабочий комбинезон сидел на ней свободно, но даже под грубой тканью угадывалась привычная сила человека, который всю жизнь трудился руками.
Комбинезон, доставшийся ему, оказался заметно велик. Штанины собирались складками у ботинок, рукава приходилось подворачивать, а карманы хлопали по бёдрам при каждом шаге. Он чувствовал себя неловко и непривычно, словно надел чужую жизнь вместе с чужой одеждой.
Тарука остановилась возле грядок и воткнула лопату в землю. Ком земли тяжело перевернулся, рассыпаясь на влажные комья.
Саюра невольно задержал взгляд на её работе. Всё выглядело удивительно просто. Одно движение — и лопата входила в землю почти по самый штык. Ещё одно — и тяжёлый пласт переворачивался, будто ничего не весил.
Для Таруки это было так же естественно, как для него держать карандаш или кисть.
Она работала молча, сосредоточенно, не тратя сил на лишние движения. Лишь изредка вытирала лоб тыльной стороной ладони и коротко оглядывала участок, словно оценивая объём работы на день.
Парень всё больше понимал, насколько они разные.
Он вырос среди асфальта, витрин и шума улиц. Она – среди земли, дождей, урожая и бесконечной работы.
— Чего застыл? — бросила Тарука через плечо. — Земля сама себя не вскопает.
Саюра вздрогнул и поспешил подойти ближе.
Инструмент оказался неожиданно тяжёлым. Шершавая рукоять натёрла ладони уже через несколько минут работы, а каждый новый пласт земли требовал усилий, к которым он совершенно не привык. Комья разлетались в стороны неровно, лопата то и дело уходила под неправильным углом, но он упрямо продолжал копать.
Пот стекал со лба, щипал глаза, пропитывал воротник рубашки под комбинезоном. Солнце поднималось всё выше, и прохлада раннего утра быстро уступала место знакомому летнему зною.
Рядом работала Тарука. Спокойно. Размеренно. Будто не замечая ни жары, ни тяжести земли.
Саюра то и дело ловил себя на том, что украдкой наблюдает за ней. За тем, как уверенно она обращается с инструментами, как без лишних движений переворачивает тяжёлые пласты земли, как заранее знает, за какую работу браться следующей.
Часы тянулись медленно. Солнце поднималось всё выше, воздух становился тяжелее, а усталость постепенно наливала руки свинцом.
В какой-то момент Тарука заметила, что он снова отвлёкся, рассматривая ее.
— Сосредоточься, — бросила она через плечо. — Земля сама себя не вскопает.
Саюра вздрогнул и поспешил взяться за лопату крепче. Работы впереди было ещё много. Солнце давно поднялось в зенит.
Небо выцвело почти до белизны, без единого облака. Жара навалилась на землю тяжёлым одеялом, густая и неподвижная. Воздух дрожал над грядками, стрекот цикад стоял сплошной стеной, а короткие тени от деревьев давно перестали давать хоть какое-то спасение.
Саюра стоял посреди огорода с пустым ведром в руках.
Лицо горело от солнца, рубашка под комбинезоном давно промокла насквозь, а руки подрагивали от усталости. Но он продолжал работать — аккуратно поливал грядки, стараясь не расплескать воду и делать всё именно так, как показывала Тарука.
— Хватит. — голос прозвучал неожиданно близко.
Тарука вышла из тени старых кустов, вытирая лоб тыльной стороной ладони. На её одежде темнели пятна пота и земли, волосы выбились из-под косынки, а на лице читалась та же усталость, что и у него, только привычная, давно ставшая частью повседневности.
Она окинула взглядом участок и коротко кивнула.
***
На кухне было душно, но всё же легче, чем под палящим солнцем.
На столе быстро появился простой обед: отварной картофель, свежие огурцы, ржаной хлеб и оставшаяся со вчерашнего дня курица. Тарука ела быстро и молча. Саюра намного медленнее, но сегодня голод оказался сильнее привычной аккуратности. После нескольких часов работы любая еда казалась невероятно вкусной.
Некоторое время слышался только звон ложек о тарелки да стрекот цикад за открытым окном.
— С огородом на сегодня закончили. — наконец Тарука отодвинула пустую тарелку.
— Правда? — Саюра поднял голову.
— Правда. — она потёрла шею и поморщилась. — Только отдыхать рано. Бойлер сломался ещё на прошлой неделе. Воды горячей нет.
— И что делать? — парень нахмурился.
— Баню топить. — сказано это было таким тоном, будто речь шла о самой обычной вещи на свете.
— Дрова, вода, растопка. Всё как положено. — Тарука поднялась из-за стола.
— Так что поднимайся. Работы ещё хватает.
И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу. Саюра послушно вышел следом. Жара уже начала отступать. Солнце медленно клонилось к лесу, окрашивая верхушки деревьев в медное золото. Длинные тени вытягивались по двору, а воздух наконец перестал обжигать лёгкие при каждом вдохе.
У сарая Тарука остановилась возле поленницы.
— Вот твой следующий враг. — она ткнула носком сапога в массивную колоду.
Саюра с сомнением посмотрел на топор. Инструмент оказался тяжелее, чем выглядел. Шершавая рукоять пахла старым деревом, маслом и чем-то ещё — тем самым деревенским запахом, который, кажется, впитался здесь во всё.
— Смотри внимательно. — Тарука забрала топор из его рук.
Она поставила колоду на пень и одним движением подняла топор над головой. Удар. Сухой треск разнёсся по двору. Полено раскололось почти пополам.
— Не сила нужна, а точность. Пусть топор работает за тебя.
Она отошла в сторону и протянула ему инструмент.
Саюра нервно сглотнул. Первый удар вышел жалким. Лезвие лишь скользнуло по древесине, оставив неглубокую царапину. Тарука хмыкнула. Второй оказался не намного лучше. Третий заставил колоду опасно качнуться.
— Вижу. — в её голосе впервые послышалось что-то похожее на одобрение. Саюра сжал рукоять крепче. Ещё удар. Потом ещё один. Наконец по древесине побежала трещина.
— Вот. — Тарука одобрительно кивнула. — Уже лучше. — он невольно улыбнулся. Это была первая похвала за весь день.
Когда они закончили с рубкой дров, на деревню уже медленно опускался вечер. Стрекот цикад становился тише, уступая место сверчкам, а над полями уже начинал подниматься прохладный сумрак. Рабочий день подходил к концу. Но знакомство с деревенской жизнью — только начиналось
Солнце уже скрылось за лесом, оставив на западе лишь бледное розовое зарево.
Баня стояла за сараем, старая, потемневшая от времени. Мох на крыше давно разросся, а дверь жалобно скрипнула, когда Тарука толкнула её плечом. Внутри пахло влажным деревом, еловыми дровами и камнем. Воздух был густым и тёплым даже без растопленной печи. Саюра вошёл следом и остановился у порога. Тесное помещение вдруг показалось ему ещё меньше.
Тарука поставила на лавку таз с водой и недовольно потёрла загорелую шею.
— Вот что забыла сделать днём. — она порылась среди банных принадлежностей и достала старую бритву.
Женщина бросила на него короткий взгляд.
— Поможешь? — это прозвучало скорее как распоряжение, чем как вопрос.
— Я? — Саюра растерянно моргнул.
Тарука фыркнула и начала готовиться к бане с той же деловитостью, с какой работала в огороде. Для неё всё происходящее было обычным бытовым делом. Для Саюры — совсем наоборот. Он чувствовал себя всё более неловко, не зная, куда смотреть и что говорить. После целого дня рядом с Тарукой её уверенность и полное отсутствие смущения по-прежнему ставили его в тупик.
А сама она, кажется, даже не замечала его растерянности. Или просто считала её совершенно неважной.
Банька была растоплена и начала потихоньку прогреваться. Женщина не обращая на парня никакого внимания скинула с себя грязную одежду и опустилась на широкую деревянную лавку у стены, устало выдохнув. Рабочий день тяжело дался даже ей. Она в очередной раз потёрла шею, затем больное плечо и недовольно поморщилась.
— Старею, наверное, — буркнула она себе под нос.
Саюра стоял чуть поодаль, лишь прикрывая пенис ручками и стараясь не смотреть на бабулю слишком часто, не зная, куда себя деть в тесном помещении бани.
Женщина достала из жестяной коробки старую бритву и небольшой кусок мыла.
— После целого дня на жаре чувствуешь себя словно пугало с огорода. — она принялась намыливать свое тело, особенно в тех участках, которые поросли волосами.
Саюра наблюдал за её попытками побриться в труднодоступных местах с заметной неловкостью.
Тарука поймала его взгляд и прищурилась.
— Ничего. — парень тут же отвёл глаза.
— Вижу я твоё «ничего». — на её губах мелькнула едва заметная усмешка.
Она снова взялась за бритву, но в следующий момент тихо выругалась. Лезвие соскользнуло. На коже выступила небольшая капля крови.
— Вот зараза. — Тарука раздражённо посмотрела на порез. — Дай сюда вон ту тряпку.
Саюра поспешно подал полотенце. Женщина прижала его к порезу и несколько секунд молча сидела, разглядывая ранку.
— Ерунда. — она махнула рукой. — Но с бритьем все-таки повременю... Сегодня явно не мой день.
— Ты уверен, что справишься? — с лёгкой усмешкой спросила женщина.
— Конечно, — буркнул Саюра слишком быстро.
На самом деле уверенности в нём было куда меньше, чем хотелось бы показаться.
Он опустился рядом и осторожно провёл ладонью по её ноге, распределяя мыльную пену. Сначала движения были скованными, почти механическими. Он старательно смотрел только на то место, где должен был работать, словно любое лишнее мгновение могло окончательно лишить его самообладания.
Парень сосредоточился на самом процессе. На том, чтобы не поцарапать её кожу. Чтобы каждое движение было плавным и аккуратным. Чтобы лезвие скользило ровно там, где нужно.
Его пальцы придерживали её ногу удивительно бережно. Тёплая кожа под ладонями, аромат мыла и тихий шум воды постепенно вытеснили из головы все лишние мысли.
Он нахмурился, заметив крошечный участок, который пропустил, и осторожно наклонился ближе.
— Какая серьёзность, — тихо рассмеялась Тарука.
Он даже не ответил. Сейчас для него существовала только эта работа.
Тарука медленно смыл пену с уже выбритого участка и удовлетворенно кивнул. Его пальцы скользнули по коже, проверяя, не осталось ли шероховатостей.
Тарука наблюдала за ним, не заметив, как на ее лице появилась легкая улыбка.
Самое забавное заключалось в том, что он уже совершенно забыл о собственном смущении. Несколько минут назад не мог спокойно посмотреть в её сторону, а теперь касался её так естественно, будто занимался этим всю жизнь.
В его движениях не осталось неловкости — только внимание и забота.
Он работал медленно, тщательно, время от времени смывая пену водой из деревянного ковша. Капли скатывались по его пальцам и исчезали в клубах пара. Когда Саюра наконец закончил, он откинулся назад и критически осмотрел результат.
— Идеально. — он провёл ладонью по коже ещё раз, проверяя свою работу.
— Похоже, тебе понравилось больше, чем мне.
Саюра моргнул, будто только сейчас вернулся в реальность, и наконец осознал, насколько близко находится. Тут же отвёл взгляд.
— Я просто ответственно подошёл к делу.
Тарука с ленивой улыбкой подняла руку над головой, открывая шею и плавную линию плеча.
— И здесь тоже, — произнесла она, чуть склонив голову набок.
Теперь ему пришлось подойти почти вплотную. В тесном пространстве бани это расстояние и без того казалось ничтожным, а сейчас между ними оставалось лишь несколько ладоней. Пар клубился вокруг, оседая на коже мелкими каплями, и от горячего воздуха её силуэт казался мягче, словно размытым.
Он заставил себя сосредоточиться на деле.
Осторожно распределив пену, Саюра придержал её руку чуть выше локтя. Его движения оставались аккуратными и бережными, почти профессиональными. Однако взгляд то и дело предательски цеплялся за детали, которые он старательно пытался не замечать: изгиб шеи, влажные пряди волос, прилипшие к коже, плавные очертания её мощной фигуры, ложбинку между ее грудями, соски, с которых капала влага…
Парень нахмурился и опустил глаза на лезвие. Но чем усерднее он пытался думать только о работе, тем отчётливее ощущал её близость. Тёплое дыхание, аромат мыла и травяного настоя, блеск капель на коже — всё это мешало сохранять привычное спокойствие.
— Что такое? — спросила Тарука, заметив его внезапную серьёзность.
— Ничего, — слишком быстро ответил он.
Она тихо усмехнулась, явно не поверив.
Саюра закончил последний аккуратный проход лезвием и отстранился, стараясь выглядеть так, будто всё происходящее совершенно его не касается. Но покрасневшие кончики ушей выдавали его куда лучше любых слов.
Тарука лишь улыбнулась шире, указав ему кивком на его член, с которого капал преякулят. Кажется, наблюдать за его попытками сохранять невозмутимость доставляло ей особое удовольствие.
***
Лунный свет просачивался сквозь занавески тонкими серебристыми полосами, ложась на стены и старые доски пола. Дом затих. Только стрекот сверчков за окном да редкий скрип древесины нарушали ночную тишину.
Тарука лежала на своей кровати, закинув руку за голову. День выдался долгим. Жара, работа в огороде, неожиданное появление внука — всё это смешалось в тяжёлый клубок мыслей, от которого никак не удавалось избавиться.
Она тяжело выдохнула и перевернулась на бок.
Привычное одиночество, к которому она успела прирасти за долгие годы, вдруг оказалось нарушено. Теперь под её крышей был ещё один человек. Шумный, неуклюжий, неприспособленный к такой жизни. И это раздражало её гораздо сильнее, чем хотелось признать.
Перед глазами невольно всплывали сцены прошедшего дня: его растерянный взгляд, неловкие попытки работать в огороде, осторожность в каждом движении. Городской мальчишка. Совсем не похожий на людей, среди которых она прожила большую часть своей жизни.
Тарука нахмурилась и прикрыла глаза.
— Вот ведь свалился на мою голову... — пробормотала она себе под нос, аккуратно проводя ладонью вдоль своего твердого пресса.
— Черт… — прошептала она, вспоминая его мокрую попку и пенис, который он старался прикрыть рукой в бане.
Сама того не заметив, ее рука уже скользила по члену, пока другая пощипывала твердый сосок.
— Аххх… — невольно вырвалось у нее из груди, когда в памяти всплыл Саюра и его излишняя бережливость.
Ее большой член истекал смазкой в ее руке и ладонь начала скользить еще быстрее, наполняя комнату хлюпающим звуком, в аккомпанемент поскрипываниям ее старой кровати.
— Блять… Я… Мффф… — она зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть от настигшего ее оргазма. Такого мощного, что она выгнулась дугой и начала бурно кончать, заливая себе грудь и живот густой спермой.
Она лежала и пыталась отдышаться. Но даже несмотря на то, что оргазм был такой бурный и яркий, член все еще стоял и когда она выпустила его из руки, он шлепнулся ей на мокрый живот.
— Давно я так… Не кончала… — прошептала она.
Где-то наверху тихо скрипнула кровать. Женщина прислушалась на мгновение, затем отвернулась к стене и натянула одеяло выше на плечо. Завтра предстоял новый день. Новый подъём до рассвета. Новая работа.
И новый повод проверить, чего на самом деле стоит её неожиданно объявившийся внук. С этой мыслью она наконец закрыла глаза, а вскоре размеренное дыхание смешалось с ночными звуками старого дома.
***
Спустя несколько дней, он уже вставал как по будильнику, но сегодня Саюра проснулся не от тяжёлых шагов Таруки, размеренно сотрясавших деревянный пол первого этажа, не от глухих ударов топора, доносившихся со двора, и даже не от терпкого запаха свежезаваренного кофе, который каждое утро неспешно расползался по дому. Казалось, сам дом замер в ожидании, когда его разбудят…
За небольшим окном мансарды уже занимался день. Сквозь льняную занавеску проникали первые солнечные лучи, ложась на дощатый пол длинными золотистыми полосами. Где-то за домом лениво перекликались петухи, в саду звенели птицы, лаяли псы и мычали коровы на лугу.
Саюра ещё несколько мгновений лежал прислушиваясь.
Обычно в это время Тарука уже успевала закончить половину утренних дел. Она вставала раньше солнца, растапливала печь, поливала грядки, успевала покормить кур и лишь потом позволяла себе первую кружку крепкого кофе. Даже сонный дом всегда жил в такт её тяжёлым, уверенным шагам. Сегодня же снизу не доносилось ни единого звука.
— Странно… — нахмурившись, парень сел на кровати.
Наспех накинув лёгкую рубашку, он спустился по скрипучей лестнице. Дом встретил его непривычной прохладой и тишиной.
В раковине так и осталась посуда, оставленная ещё с вечера. Возле печи лежала нерастопленная вязанка берёзовых поленьев, а задняя дверь, которую Тарука обычно распахивала с рассветом, оставалась плотно закрытой.
Для неё это было совершенно неестественно.
— Тарука? — Саюра подошёл к двери её комнаты и негромко постучал.
Ответа не последовало. Он подождал ещё немного. Тишина.
Осторожно приоткрыв дверь, Саюра замер на пороге.
Комната пахла сухими травами, старым деревом и жаром человеческого тела — тяжёлым, вязким запахом, который сразу выдавал болезнь. Тарука сидела на краю кровати, медленно пытаясь натянуть рабочий сапог. Пальцы слушались плохо. Шнурок раз за разом выскальзывал из её рук, а сама она дышала заметно тяжелее обычного.
— С тобой все в порядке? — удивлённо спросил Саюра.
Женщина подняла голову. Её лицо раскраснелось сильнее обычного, на висках блестели мелкие капли пота, а взгляд, всегда твёрдый и цепкий, теперь казался затуманенным, словно окружающий мир то и дело терял чёткость.
— Да, дай мне пару минут и я… — хрипло отозвалась она, снова наклонившись к сапогу, Тарука попыталась затянуть шнуровку, но пальцы дрогнули.
— Не выдумывай. — она коротко усмехнулась.
— Замёрзла? — Саюра растерянно моргнул.
— Хватит твоих тупых вопросов. — женщина всё-таки поднялась на ноги. Сделала один шаг. Другой. И вдруг остановилась.
На мгновение её лицо изменилось. Взгляд расфокусировался, будто стены комнаты поплыли перед глазами. Тело едва заметно качнулось. Ещё секунда — и Тарука начала заваливаться в сторону. Саюра успел подхватить её прежде, чем она ударилась о дверной косяк.
— Отпусти! — недовольно буркнула женщина.
— Я сама могу держаться на ногах.
— Именно. Держаться. — он осторожно усадил её обратно на кровать.
Даже сейчас, ослабевшая от болезни, Тарука казалась огромной. Широкие плечи, сильные руки, привычно прямая спина — всё говорило о человеке, которого годы тяжёлого труда научили полагаться только на собственные силы. Но сейчас дыхание её стало тяжёлым, а ладони были горячими настолько, что Саюра почувствовал жар даже сквозь ткань рубашки.
Он нерешительно коснулся тыльной стороной ладони её лба. Кожа буквально обжигала.
— Полежу денёк — потом вдвое больше работать придётся. — женщина вновь попыталась подняться.
— Нет. — Но Саюра мягко, почти осторожно удержал её за плечо.
— Ты сейчас мне командовать вздумал? — Тарука подняла на него усталый взгляд.
Ответ вырвался быстрее, чем он успел подумать. Они оба на секунду замолчали.
— Осмелел я смотрю... — женщина тихо хмыкнула.
— Ты сама говорила, что если человек не может работать, значит, ему нужно отдыхать.
— Ну я уверен, там как то так было.
— В огороде помидоры… — бабуля устало прикрыла глаза.
— Тогда покажешь, сколько воды нужно.
Тарука долго смотрела на него. Упрямый. Почти такой же, как она сама. Это раздражало. И вместе с тем вызывало странное чувство, которому она пока не могла подобрать названия. Наконец женщина тяжело вздохнула.
— Ладно... Только не думай, что победил.
Поправив съехавшее одеяло, он осторожно укрыл ей ноги. Тарука хотела было снова возразить, но неожиданно поняла, что сил на очередной спор почти не осталось. Она отвернулась к окну.
За стеклом тихо шелестели листья старой яблони. Через несколько минут дыхание Таруки стало ровнее. Лихорадка наконец взяла своё. Она уснула быстро, тяжёлым, беспокойным сном, временами едва слышно что-то бормоча и хмурясь, словно даже во сне продолжала спорить с собственной слабостью.
Саюра бесшумно прикрыл дверь. Остановившись посреди гостиной, он медленно огляделся. Впервые этот дом показался ему по-настоящему большим.
Ещё вчера Тарука двигалась по нему уверенно, безошибочно находя всё необходимое. Теперь же каждая полка, каждый шкаф, каждая баночка с сушёными травами выглядели маленькой загадкой.
Осторожно поставив кружку на деревянный поднос, Саюра ещё раз вдохнул тёплый аромат мяты и липового цвета. От чая поднимался лёгкий пар, наполняя кухню знакомым, почти успокаивающим запахом. Он задержался на мгновение, словно собираясь с духом, после чего вновь поднялся по узкой лестнице.
Ступени привычно поскрипывали под ногами, но теперь этот звук казался особенно громким в затихшем доме. Дверь в комнату Таруки осталась приоткрытой. Она уже не спала.
Лежала поверх одеяла, прикрыв предплечьем глаза. На её лице всё ещё горел болезненный румянец, а дыхание оставалось тяжёлым и неровным.
— Опять пришёл? — хрипло произнесла она, даже не убирая руку.
— Чай принёс. Сейчас принесу градусник.
— Шестьдесят лет без него жила.
— Командир, каких поискать… — Тарука тяжело вздохнула.
Порывшись в старом серванте, Саюра наконец нашёл небольшой футляр со ртутным градусником. Стекло было слегка помутневшим от времени, но сам прибор выглядел вполне исправным. Он протянул его женщине.
Та посмотрела сначала на градусник, потом на самого Саюру. Она лишь недовольно проворчала что-то себе под нос и всё же взяла градусник. Несколько минут тянулись удивительно медленно.
Где-то в высокой траве стрекотали цикады, а с огорода доносилось ленивое кудахтанье кур. Тарука нетерпеливо посмотрела на него. Когда время наконец вышло, он осторожно взял градусник и поднёс его к свету.
— Бывало хуже. — Тарука лишь равнодушно пожала плечами.
— Это всё равно высокая температура.
— Я бы предпочёл этого не проверять.
Она хотела что-то ответить, но парень уже вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с большим эмалированным тазиком прохладной воды и чистым льняным полотенцем.
Тарука подозрительно посмотрела сначала на воду, потом на него и недовольно поморщилась. Возразить оказалось нечего.
Саюра опустил полотенце в прохладную воду, аккуратно отжал его и осторожно положил ей на лоб. Женщина едва заметно вздрогнула. Прохлада постепенно забирала часть мучительного жара. Тарука медленно прикрыла глаза. Некоторое время они молчали.
Всю жизнь было проще сделать всё самой: таскать тяжёлые вёдра, колоть дрова, чинить крышу, работать до изнеможения, пока тело ещё слушается. Просить кого-то она не умела. Да и не хотела. Но сейчас этот худенький городской мальчишка, которого она ещё недавно считала совершенно беспомощным, молча сидел с ней весь день и заботился о ней.
Он просто был рядом. И почему-то именно это оказалось самым ценным. Спустя долгую паузу Тарука тихо произнесла:
Так тихо, что Саюра не сразу понял, действительно ли услышал эти слова. Он ничего не ответил. Лишь снова смочил полотенце и осторожно положил его ей на лоб.
***
Очередное утро пришло ещё до рассвета. За маленьким окном чердака небо оставалось тёмно-синим, а над лесом только начинала проступать бледная полоска света.
Саюра проснулся ещё до того, как услышал шаги на лестнице. За последнюю неделю тело привыкло к ранним подъёмам. Нет, не полюбил их — к такому он вряд ли когда-нибудь привыкнет…
— Не спишь? — раздался голос Таруки.
— Тогда вставай. — она исчезла раньше, чем он успел ответить.
На кухне пахло свежим кофе и хлебом. Тарука уже возилась возле печи, а на столе стояла кружка, от которой поднимался пар.
Саюра сел на своё место и потянулся за кружкой.
— Сегодня начнём с дальнего участка, — сказала Тарука, не оборачиваясь. — Землю надо перекопать до обеда.
— Я слышу заботу в твоих словах или…? — он поднял взгляд.
— Это чтобы мне потом не пришлось тебя с огорода тащить.
— А, вот оно что. — улыбнулся Саюра, явно заметив на ее лице румянец.
После завтрака они вышли во двор. Воздух ещё оставался прохладным, но Саюра уже знал: через пару часов солнце превратит огород в раскалённую сковороду.
Тарука занялась тяжёлой частью — переворачивала плотные пласты земли там, где её давно не трогали. Несмотря на возраст, она двигалась с удивительной уверенностью и силой, заставляя Саюру в который раз задуматься, из чего вообще сделана эта женщина. Самому ему досталось не меньше.
Нужно было разбивать крупные комья, вытаскивать корни сорняков, таскать корзины и подготавливать грядки.
Саюра покачал головой, но корзину всё-таки перенёс. Через некоторое время он заметил, что Тарука перестала объяснять каждую мелочь. Раньше она стояла рядом и поправляла буквально всё: как держать лопату, как рыхлить землю, как выдёргивать сорняки, чтобы не оставить корень.
Теперь её замечания стали редкими. Иногда она просто бросала взгляд через плечо и возвращалась к своему делу. А иногда вообще ничего не говорила. Как сейчас. Саюра закончил очередную грядку, выпрямился и оглядел работу.
Тарука подошла ближе, окинула взглядом землю и несколько секунд молчала.
— По твоему лицу видно, что что-то есть.
— Просто на прошлой неделе ты бы всё это перекопал как кабан.
— Да не за что. — но все же уголок её губ едва заметно дрогнул в подобии улыбки.
Саюра фыркнул и снова взялся за работу. Странно, но подобные разговоры его уже не раздражали.
За прошедшую неделю он успел выучить Таруку лучше, чем ожидал. Её ворчание редко означало недовольство. Чаще наоборот. Если она действительно злилась — это становилось понятно сразу. А сейчас она просто работала рядом с ним. Как работала каждый день на протяжении всех этих дней.
Солнце постепенно поднималось выше, тени становились короче, а запах нагретой земли заполнял весь огород. К тому моменту, когда они закончили последний ряд, усталость приятно тянула мышцы. Тарука опёрлась на черенок лопаты и осмотрела участок.
— Наконец-то. — Саюра с облегчением выдохнул.
— Не радуйся раньше времени. Тебе еще ужин готовить.
— Скажешь это после того, как почистишь мешок картошки.
Он застонал настолько театрально, что Тарука негромко усмехнулась. И вместе с инструментами они направились к дому.
***
Женщина скользнула взглядом по столу, заставленному овощами, и вернулась к своим делам. За последнюю неделю она уже привыкла к тому, что парень всё чаще брал часть забот на себя. Не потому, что его просили — просто сам начинал замечать, что нужно сделать.
На плите тихо побулькивал котелок. Саюра помешал рагу деревянной ложкой, попробовал соус и добавил щепотку трав.
Из соседней комнаты донеслось:
— Ты видишь меня через стены что ли?
Когда ужин был готов, они устроились за столом. За окном медленно угасал закат, окрашивая комнату в тёплые медные оттенки. Тарука попробовала первую ложку. Потом вторую. Молча прожевала. Саюра старательно делал вид, что не следит за её реакцией.
— Ну? — всё-таки не выдержал он.
— Ты специально тянешь? Скажи как тебе на вкус?
— Вкусно. — Тарука ещё раз попробовала блюдо.
— Правда? — Саюра удивлённо поднял голову.
— Угу. — она пожала плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.
— Картошка не разварилась. Мясо мягкое. Специи на месте.
После короткой паузы добавила:
— Даже лучше, чем в прошлый раз.
Для любого другого человека это прозвучало бы как обычная оценка ужина. Для Таруки же это была полноценная похвала. Саюра невольно улыбнулся. Женщина сделала вид, что ничего не заметила, и спокойно вернулась к еде.
Дом постепенно наполнялся вечерней тишиной. Где-то за окнами стрекотали насекомые, потрескивала древесина в печи, а последние лучи солнца медленно исчезали за деревьями. Саюра поймал себя на мысли, что больше не чувствует себя здесь гостем. Этот дом всё ещё не был его домом. Но уже перестал быть чужим.
После ужина Тарука осталась на кухне, убирая посуду. Саюра же поднялся из-за стола без напоминаний. Он уже знал, что нужно делать, когда во дворе начинали сгущаться сумерки. Баня стояла чуть поодаль от дома, скрытая среди деревьев. Ещё неделю назад Саюра понятия не имел, как её топить. Теперь руки сами выполняли привычную последовательность действий.
Он открыл дровник и выбрал сухие поленья. Затем отнёс их к печи. Разложил растопку. Проверил воду. Подкинул первые щепки. Огонь занялся не сразу, но уверенно. Внутри печи послышалось знакомое потрескивание. Саюра прикрыл дверцу и удовлетворённо кивнул.
Следом он занялся остальным. Принёс чистые полотенца. Наполнил деревянные ковши водой. Поставил рядом маленький столик. На него легли пузырьки с маслами и травяными настоями, запах которых за прошедшие дни стал частью их вечернего ритуала: мята, хвоя, лаванда, а также травяные смеси, которые предпочитала Тарука.
Раньше всем этим занималась она сама. Теперь же Саюра всё чаще успевал подготовить баню раньше, чем женщина вообще вспоминала о ней. Он как раз заканчивал расставлять принадлежности, когда за спиной послышались шаги.Тарука остановилась у входа и молча оглядела помещение.
Несколько секунд женщина просто смотрела на всё это. Потом перевела взгляд на Саюру.
И почему-то именно этот кивок доставил ему больше удовольствия, чем любая похвала.
Баня уже хорошо прогрелась. Жар мягко обволакивал тело, древесина стен источала терпкий запах смолы, а камни в печи негромко потрескивали, словно переговаривались между собой.
Тарука сидела на краю лавки, медленно разминая шею ладонью.
За последние дни Саюра не раз замечал эту привычку. После работы в огороде она всегда начинала с плеч, потом переходила к затылку, будто пыталась собственными руками выгнать накопившуюся усталость. Сегодня было так же.
Несколько мгновений Саюра наблюдал за ней, а потом неожиданно для самого себя произнёс:
— Ты? — женщина приподняла удивленно бровь.
— Ничего. Не думала, что ты еще и массаж умеешь делать…
— Ладно. Попробуй. — она ещё несколько секунд изучала его лицо, словно пытаясь понять, шутит он или нет.
Тарука устроилась на широкой деревянной лавке, положив руки перед собой. Саюра неуверенно приблизился. Раньше ему никогда не приходилось делать ничего подобного. Он осторожно коснулся её плеч. Под пальцами сразу чувствовалась напряжённость мышц. Словно всё тело Таруки было соткано из верёвок и старых древесных корней.
— Оно и видно. — надавливая на на узел мышцы чуть сильнее. На что он услышал лишь тихое фырканье.
Постепенно движения стали увереннее. Саюра разминал плечи, шею, верхнюю часть спины, стараясь запомнить, где напряжение ощущается сильнее всего.
В бане стояла удивительная тишина. Только потрескивали камни, да слышалось размеренное дыхание Таруки. В какой-то момент он заметил, что её широкие и мощные плечи опустились. Напряжение, которое она обычно носила на себе словно невидимую броню, понемногу исчезало.
— Вот только не зазнавайся. — она даже спиной чувствовала, как он улыбается
Продолжая работать руками, он неожиданно поймал себя на мысли, что впервые видит бабулю такой уязвимой и раскрепощенной. Просто женщиной, которая устала. Женщиной, позволившей кому-то позаботиться о себе...
Похоже, сама Тарука почувствовала что-то похожее. Она долго молчала, а потом неожиданно произнесла:
— Какое? — его ладони легли на ее поясницу и изредка, но задевали упругие ягодицы.
— Не чувствовать себя одной… — ответ последовал не сразу.
— Глупость какая. Не обращай внимания… — она покачала головой и поднялась с лавки прежде, чем он успел что-либо ответить, словно сама испугалась собственных слов.
Полотенце с ее мускулистых бедер соскользнуло и Саюре открылся ее эрегированный член, с головки которого обильно текла полупрозрачная, густая смазка.
— Ого… — прошептал парень, не в силах оторвать взгляд от чужого члена.
Впервые он видел такой член, размером с его дилдо в комнате и впервые так близко, что до него можно было дотронуться.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Пар медленно поднимался к потолку. За стенами бани шумел вечерний ветер. А между ними вдруг возникло что-то новое. Не сказанное вслух. Не понятное до конца. Но уже слишком заметное, чтобы это игнорировать.
— Хватит на сегодня, — наконец сказала Тарука, прикрывая член полотенцем. Голос её снова стал привычно спокойным.
Но Саюре показалось, что в ней появилась какая-то непривычная мягкость. И именно эту мягкость он вспоминал потом ещё долго, когда они возвращались домой под тёмным вечерним небом.
***
Еще одно утро прошло неожиданно мягким. Солнечные лучи пробирались сквозь щели ставней, расчерчивая чердак золотистыми полосами. В воздухе лениво кружились пылинки, а где-то снаружи уже вовсю надрывались цикады.
Саюра ещё дремал, когда дверь привычно скрипнула. На пороге показалась Тарука.
Но сегодня в её облике было что-то непривычное. Ни грозного окрика, ни приказов с порога. Только едва заметная усмешка в уголке губ.
— Сегодня у нас выходной, мы не пойдем в огород.
— Правда? — Саюра моментально приподнялся на локтях.
— Только не привыкай. — ухмылка на ее лице стала чуть шире. — Пойдём на речку. Раки сами себя не наловят.
— Ага. Или ты хочешь сходить в город за ними?
— Тем лучше. Будет на что посмотреть. — она развернулась и направилась к лестнице.
— Не наглей. — снизу донеслось её негромкое фырканье, подозрительно похожее на смешок.
Через некоторое время они уже шли по лесной тропинке. После нескольких дней под палящим солнцем огорода лес казался настоящим спасением. Высокие сосны шумели где-то над головой, земля под ногами пружинила от старой хвои, а прохладный ветерок приносил запах смолы и нагретой древесины.
Тарука шагала впереди уверенно, словно знала здесь каждое дерево.
Саюра закатил глаза, а Тарука даже не обернулась. Вскоре между стволами мелькнула вода. Река оказалась именно такой, какой её описывала Тарука. Неспешная, прозрачная, с песчаным берегом и пологим входом. У самого берега вода искрилась на солнце, а над поверхностью кружили стрекозы.
На несколько секунд Саюра просто застыл, рассматривая открывшийся вид.
— Красиво, да? — неожиданно спросила Тарука.
— Очень. — парень удивлённо посмотрел на неё.
— Я тоже так думаю. — Тарука бросила на землю сумку с припасами и потянулась. — Ладно. Хватит любоваться. Сейчас покажу, как нормальные люди раков ловят.
— А до этого я, получается, был ненормальным?
— Не переживай. У тебя ещё есть шанс исправиться.
Саюра рассмеялся. И впервые за всё время почувствовал, что находится здесь не потому, что его сослали родители, а потому что ему действительно хочется остаться ещё немного. Хотя бы до вечера. Хотя бы до того момента, когда солнце скроется за верхушками сосен, а они вернутся домой с уловом и очередной историей, над которой будут спорить за ужином.
***
Река встретила их прохладой, шелестом камышей и прозрачной водой, сквозь которую было видно каменистое дно. Тарука без колебаний вошла в воду почти по колено. Саюра последовал за ней гораздо осторожнее.
— Не бойся ты так, — усмехнулась женщина. — Раки не едят людей.
— Откуда такая уверенность? — процедил парень выбирая камень, на которую поставить ногу.
— Потому что тогда меня бы давно уже съели.
Женщина наклонилась к воде и уверенно перевернула один из крупных камней. Ее большая грудь тут же коснулась воды и белая майка, что была на ней в мгновение ока пропиталась влагой. Через секунду её рука метнулась вперёд.
— Вот. — из воды показался крупный рак, недовольно шевелящий клешнями.
— Как ты вообще его заметила? — его взгляд упал на ее просвечивающиеся через футболку соски, которые успели затвердеть.
— Глазами. — она сразу поняла куда смотрит парень, но и не подумала прикрываться, лишь слегка усмехнулась.
Несколько минут она показывала ему, где искать раков и как правильно их хватать. Саюра слушал внимательно, но ловить у него получалось значительно хуже. Каждый раз, когда клешни оказывались слишком близко, он инстинктивно отдёргивал руку.
Она поймала ещё одного рака, намного больше, что были до этого и неожиданно протянула его в сторону Саюры. Тот испуганно отшатнулся. Бабуля громко и раскатисто рассмеялась.
— Видел бы ты сейчас своё лицо. — пытаясь унять смех и вытирая слезу от радости.
— Очень смешно. — улыбнулся он, кажется, впервые видя ее такой радостной.
Спустя какое-то время азарт всё-таки взял верх над осторожностью. Саюра нашёл рака под большим плоским камнем и, вспомнив объяснения Таруки, быстро ухватил его за хвост. Рак возмущённо защёлкал клешнями в воздухе.
— Получилось! — удивлённо произнёс он.
— Ну надо же. — она одобрительно хлопнула его по плечу
— Я ничего не говорю. — но по довольной улыбке было видно, что женщина искренне рада.
Через час в ведре уже копошилось несколько раков. Солнце поднялось выше, а вода перестала казаться такой холодной. В какой-то момент охота на раков сама собой превратилась в обычное купание.
Они несколько раз ныряли в глубоких местах, плескались, спорили о том, кто быстрее доберётся до противоположного берега, а потом выбрались на тёплый песок.
Парень лежал на спине, щурясь от солнца. Рядом устроилась Тарука. Над водой кружили стрекозы. Лес шумел где-то вдали. И впервые за долгое время никто никуда не спешил.
— Хороший день, — неожиданно сказал Саюра.
Домой они возвращались уже ближе к вечеру. Ведро приятно позвякивало добычей на каждом шагу, а когда солнце начало клониться к горизонту, во дворе уже потрескивал костёр.
Раки варились в большом котле, распространяя аппетитный аромат специй и укропа. Рядом в горячих углях запекалась картошка. Они устроились возле огня с простыми деревянными мисками.
Небо постепенно окрашивалось в золотые и оранжевые цвета. Саюра достал из углей первую картофелину и едва не обжёг пальцы. Тарука наблюдала за этим с явным удовольствием.
— Это просто чертовски вкусно… — дуя на картошку произнес он.
Некоторое время они ели молча, глядя на закат.
Солнце медленно опускалось за верхушки деревьев, окрашивая реку вдали в расплавленное золото. И сидя у костра с горячей картошкой в руках, Саюра вдруг понял, что будет вспоминать этот вечер ещё очень долго.
***
Ночь окутала дачу густым, вязким теплом, пропитанным запахами остывшего костра и сырой земли. Луна, тяжёлая и серебряная, висела над крышей, заливая двор бледным светом, в котором цикады не утихали в своем пении. Саюра лежал на футоне, чувствуя, как сон тает, уступая место другой, более прозаичной необходимости. Возбуждению… Тело помнило её слишком хорошо: запах кожи, большие груди, огрубевшие ладони, то, как с сосков капала вода, и этот образ не отпускал, превращаясь в навязчивую, физическую тяжесть внизу живота.
Член парня набух и оттопыривал одеяло, требуя внимания, но Саюра попытался перетерпеть, думая о чём угодно, пока снизу не донёсся звук. Это не было похоже ни на скрип половиц и не на шум ветра. Это был сдержанный стон.
Он поднялся, движимый не столько любопытством, сколько инстинктом, и бесшумно спустился по лестнице. Дверь в её комнату была чуть приоткрыта, словно приглашение, и тёмная щель манила его, как раскалённая жила.
То, что он увидел, выбило почву из-под ног. Тарука лежала на кровати, открытая и уязвимая, но в этой уязвимости была страшная сила. Лунный свет облизывал её смуглую кожу, выделяя рельеф мышц, дрожащих под напряжением. Её грудь, тяжёлая и мощная, вздымалась, а тёмные соски застыли твёрдыми бугорками. Но его взгляд приковало то, что происходило ниже.
Её рука, сильная и умелая, сжимала свой член. Он был безумно огромным, венозным и пульсировал в её кулаке, готовый взорваться в любой момент.
Женщина так грубо себе надрачивала, без единого намёка на нежность, с силой сжимая член, словно желая выдавить из себя всё, пока тело не вздрогнуло в преддверии разряда.
Саюра почувствовал, как его собственный член заструился предэякулятом, пропитывая ткань. Он не мог удержаться. Его рука скользнула в трусики, пальцы сомкнулись на горячей плоти, и он начал двигаться в унисон с ней, словно невидимая нить связала их дыхание и ритм.
Он смотрел, завороженный, как её бёдра напрягаются, как живот втягивается, как она ускоряет темп, превращая мастурбацию в изнурительный труд. Парень кажется чувствовал каждую её судорогу как свою собственную. Ее кожа блестела в свете луны от пота, а в голове был только шум её дыхания и трение ладони о член. И когда она выгнулась дугой, издавая глухой, животный рык, покрывая себя густыми струями своей спермы. При виде этого Саюра и сам не смог сдержаться. Его рука сжалась болезненно сильно, и он начал кончать почти одновременно с ней, изливая в свою ладонь, прислонившись лбом ко косяку и задыхаясь от напряжения.
— Аххх… — парень стоял, тяжело дыша, с липкой, теплой рукой в трусах, пока его сердце не начало замедляться. И тогда он поднял глаза.
Она смотрела прямо в щель. Её тёмные глаза блестели в полумраке, и в них не было ни тени стыда или гнева. Там было лишь глубокое, обжигающее понимание и голодное, нескрываемое удовлетворение. Женщина не пряталась и не думала прикрываться. Она медленно, с вызовом раздвинула ноги чуть шире, давая ему рассмотреть свой пульсирующий, мокрый от спермы член.
Тарука чувствовала, что он здесь, и это осознание было лучшим афродизиаком. Тишина между ними была словно наэлектризованным пространством, пропитанным запахом их общего, разлитого в темноте возбуждения.
Дверь подалась под его ладонью, и он переступил порог, чувствуя, как холодный пол встречает его ступни прохладой ее комнаты. Его сердце бешено стучало, отдаваясь пульсацией в висках.
И впервые, или ему только казалось, он заметил на её лице тень смущения. Это было почти незаметно, лёгкий румянец на скулах, что проступал даже сквозь лунное сияние, и неуверенность, прятавшаяся за привычной твёрдостью взгляда.
Тарука отвела взгляд, но этого хватило, чтобы прочитать ее эмоции.
— Я оказалась слишком громкой? Я не хотела тебя будить! — рука, все еще лежавшая на члене, медленно соскользнула, открыв полный вид на ее пенис.
Тарука развдинула ноги чуть шире и в этом жесте нет тени стеснения, она знала, что он хочет этого не меньше, чем она сама. Ее все еще тяжелые яйца, покрытые спермой и смазкой блестели в свете луны, а головка лениво покачивалась, ожидая чужой ласки.
Саюра сглотнув вязкую слюну, почувствовал, как его собственный пенис налился и оттянул мокрую ткань трусиков. Он сел с ней рядом на кровать и положил руку на ее бедра, поднимаясь чуть выше и выше, пока не достиг ее яиц, нежно и осторожно изучая ее член от самого основания до кончика, с уретры которого вытекала вязкая смазка и остатки спермы.
Парень лишь томно выдыхнул, понимая, что не может обхватить ее венозный и пульсирующий член, который начала вновь набухать в его нежных ладонях.
Он аккуратно начал надрачивать в ритме, что подскывало ее дыхание, то ускоряя темп, влажно задевая об ее основание члена, то замедляя темп, когда видел, как напрягаются мышцы ее пресса. А иногда он и вовсе останавливался, позволяя откинуться ей на подушку и перевести дух, пока он продолжал играть с ее тяжелыми, полными яйцами спермы, осторожно массируя.
— Аххх… Хорошо, что ты не в Париже… — простонала она, прежде чем он вновь ускорил темп, не оставляя ей шанса. — Я кончаю, черт тебя дери… — ее рука вонзилась в его плечо ища опоры.
Видя, как вздымается ее грудь, он наклонился и поцеловал ее мокрую головку, едва коснувшись своими пухлыми и мягкими губами.
Тело Таруки выгнулось дугой и она издала стон, который никогда бы не ожидала услышать от себя самой. Она кончила. Мощно. Ее пальцы впились в парня до синяков, но он и не думал останавливаться, продолжая ей надрачивать и переживать эту волну оргазма, до тех пор пока ее дыхание не выровняется, а тело не перестанет дрожать.
После оргазма, обмякнув на кровати, она все еще пыталась отдышаться, но повернув голову, посмотрела на парня так, как он никогда не видел доселе в ней. В ее взгляде читалась благодарность, удивление и что-то очень тёплое, беззащитное.
— Я… Кажется… Никогда так не кончала… Спасибо, Саюра. — по ее телу все еще пробегала легкая дрожь от оргазма. Она хотела было что-то сказать, но лишь мягко улыбнулась, глядя на него, мягко прикрывая веки и проваливаясь в глубокий сон.
Саюра невольно засмотрелся на нее. Он испытал к ней лишь нежность и умиление от увиденного.
Подобрав оделяло, он заботливо укрыл ее. Поправил ей подушку, чмокнул в лоб, предварительно убрав прилипшую прядь волос. Женщина лишь повернулась во сне и мягко вздохнула.
На ее лице не было той суровости с которой она обычно смотрела, в ней читалась юность и детская невинность.
***
Женщина проснулась только от того, что ей в глаза било ослепительное солнце. Она подскочила на кровати в мгновение ока, пытаясь проснуться с осознанием того, что проспала.
Первое, что она почувствовала, это запах свежесмолотого кофе с нотками ванили и корицы, а также каши, сваренную на молоке с маслом.
Внизу живота ощущалась приятная легкость и опустив глаза на свой член – монструозный и липкий, с засохшей спермой и смазкой промо на нем, она остолбенела. В голове пронеслись события ночи и осознание того, что это был не сон.
Накинув старый халат и выйдя на кухню, Тарука впервые замерла от собственной нерешительности. Спиной к ней у плиты стоял Саюра и что-то помешивал в кастрюле, а на столе стояла ее любимая кружка с кофе. Рядом с кружкой в вазе стояла роза, аккуратно срезанная с ее куста в огороде.
Парень наконец замечает ее, когда тянется за банкой сверху на полке, открывая вид на свои голубые трусики, которые выглядывают из-под сарафана, обрамляя его округлую попку.
— Доброе утро, Тарука. Извини, я не хотел тебя будить, ты так мирно спала. — он заметил ее стояк, который выглядывал из-под халата и лишь хихикает. — Я не удивлен. Ты самая замечательная женщина, которую я мог бы встретить и твое тело со мной очень даже согласно, не так ли?
Тарука почувствовала, как к лицу приливает жар. Странное, почти забытое ощущение. Казалось, последний раз она смущалась так давно, что уже не помнила, каково это - не находить слов.
Пальцы машинально потянулись поправить подол халата, но замерли на полпути. Вместо привычной суровой невозмутимости на её лице впервые проступило то, что она столько лет прятала за усталостью, работой и вечной сдержанностью, женнская растерянность.
Тарука глубоко вдохнула. Ей хотелось заговорить. Объяснить произошедшее. Что она не привыкла принимать чужую помощь. Что ей неловко оказаться той, о ком приходится заботиться. Но слова так и не сложились. Саюра заметил её замешательство прежде, чем она успела произнести хоть звук. Он подошёл ближе и мягко коснулся её руки.
— Не нужно ничего объяснять, — спокойно сказал он. Его голос звучал тихо, без осуждения и без попытки найти виноватого.
— Вчера ты была просто человеком, которому нужно было помочь. И всё, что я хотел - это помочь тебе. Не потому, что был обязан, а потому, что иначе поступить не смог бы. — парень слегка улыбнулся.
— Иногда достаточно просто быть рядом. Без лишних слов. Понимаешь?
Тарука медленно опустила на него глаза. Столько лет она привыкла считать заботу чем-то, что обязана отдавать сама. Просить о ней казалось слабостью, принимать её - почти невозможным. Но сейчас перед ней стоял человек, который ничего не требовал взамен. Не ждал благодарности. Не пытался напомнить о своей помощи. Он просто был рядом.
Что-то едва уловимо дрогнуло внутри неё. Та крепкая, почти неприступная стена, которую она возводила вокруг себя долгие годы, впервые дала трещину. Тарука ничего не ответила. Лишь крепче сжала его ладонь. В этом коротком, молчаливом жесте было больше искренности, чем смогли бы вместить самые правильные слова.
Тарука одним глотком допила кофе, привычно не обращая внимания на обжигающую горечь. Каша исчезла с тарелки за считанные минуты — наскоро, почти машинально. Не прошло и пяти минут, как она уже стояла во дворе. Натянув потёртые рабочие перчатки, что сняла со стены сарая. Солнце успело подняться достаточно высоко, чтобы ощутимо припекать, обещая долгий знойный день. Но жара её мало волновала. Огород не станет ждать, а сорняки за несколько часов уже успели заявить о себе. Она и без того потеряла половину дня.
Тяпка мерно взлетала и опускалась, легко входя в землю. Одно движение сменяло другое, складываясь в привычный, почти медитативный ритм. Плечи и спина работали с отточенной годами уверенностью, под тонкой майкой перекатывались мышцы, а на висках и лбу уже выступили капли пота. Постепенно исчезли все мысли — осталось только дыхание, земля и бесконечное повторение движений.
Саюра тем временем принялся за крыльцо. Он хорошо помнил его, когда увидел его в первый день: заваленным старыми ящиками, ржавыми инструментами, рассохшимися оконными рамами и всевозможным хламом, который годами складывали сюда. Теперь он методично разбирал этот беспорядок, раскладывая находки по кучам.
Время от времени Саюра откладывал работу, заходил в дом, наливал из кувшина холодной воды и приносил её Таруке. Без слов протягивая кружку. Она принимала её с благодарным кивком и пила большими жадными глотками. Прохладная вода приносила долгожданное облегчение, пока несколько капель срывались с подбородка и впитывались в ткань майки, потемневшей от пота. Саюра невольно задерживал взгляд чуть дольше, чем следовало бы. Она, конечно, замечала это, но не смущалась — лишь спокойно вытирала рот тыльной стороной ладони, возвращала кружку и снова принималась за работу.
Он освобождал крыльцо от многолетнего хлама, пока она вела свою неспешную битву с огородом. Между ними было всего несколько метров, но они оба ощущали странную, почти осязаемую связь, возникшую ещё прошлой ночью.
Когда солнце начало медленно опускаться к горизонту, заливая двор густым золотистым светом, Саюра невольно задержал взгляд на её силуэте. Она стояла к нему спиной, устало опираясь на тяпку. Вечерний свет ложился на её фигуру мягкими тёплыми мазками, и в этот момент его вдруг посетила простая мысль: никогда прежде он не чувствовал себя настолько живым. Ни в городе, ни среди людей, ни где-либо ещё. Только здесь — рядом с ней, среди запаха земли, травы и уходящего дня.
Тарука сделала последний взмах, вонзая тяпку в рыхлую землю и тяжело опиралась на деревянный черенок. Солнце уже коснулось линии горизонта, окрашивая небо в густые оттенки янтаря, меди и розового золота — почти такой же закат они встречали вчера у костра. Но сегодня ей было не до созерцания красоты. Усталость наваливалась тяжёлым грузом, заставляя плечи непроизвольно опуститься.
Она медленно сняла перчатки, бросив их на край грядки, затем стянула соломенную шляпу. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, и она провела по ним ладонью, убирая их назад. От неё пахло нагретой солнцем землёй, свежескошенной травой и потом — густым, честным запахом человека, который провёл целый день в работе. Где-то глубоко под этой усталостью ещё теплилось воспоминание о прошедшей ночи, не словами и не образами, а едва уловимым ощущением, заставшим сердце биться немного иначе.
Саюра подошел почти бесшумно. Лишь негромко скрипнув гравием под подошвами его сандалий. Не повернув головы, продолжив смотреть на пылающий горизонт, Тарука негромко произнесла:
— Все, о чем я сейчас мечтаю, это о горячей бане…
Он стоял рядом, и его взгляд скользил по её телу: по мокрой майке, что прилипла к груди, по широким бёдрам, и заметил то, что она пыталась игнорировать весь день. Её член, мощный, полу стоячий, упирался в ткань рабочих штанов, выдавая возбуждение, что не прошло даже после часов физического труда.
— Только о бане? А мне кажется, ты мечтаешь ещё кое о чём.
Опустив глаза, видит свой стояк, и вместо того, чтобы смутиться или прикрыться, устало улыбается. Тарука делает шаг в сторону бани, но он берёт её за руку, останавливая.
— Сначала — ужин. Я уже все приготовил. Ты весь день работала, почти ничего не ела. Баня никуда не денется. — она посмотрела на него и в её глазах промелькнула растерянность, быстро сменяющаяся тёплой улыбкой. Забота всегда была чем-то, что она отдавала другим. Принимать её самой оказалось неожиданно трудно.
— Ну... Раз приготовил, значит, грех отказываться. — её голос прозвучал устало, но мягче обычного. — Показывай, чем решил меня удивить.
Тарука ела молча, с тем самым искренним аппетитом, который появляется только после тяжёлого дня. Простое овощное рагу с мясом казалось почти праздничным. Тушёные овощи пропитались ароматом трав, собранных возле дома, а свежий хлеб отлично впитывал густой соус. Горячий чай с мятой и мелиссой постепенно смыл накопившуюся усталость, возвращая силы и согревая изнутри.
Когда с ужином было покончено, они перешли в баню.
Старая каменная постройка встретила их густым запахами дерева, раскалённых камней и берёзового веника. Тарука привычными движениями управилась с печью, и вскоре помещение наполнилось плотным влажным жаром. Пар мягко окутывал тела, растворяя дневную усталость.
Женщина устроилась на широкой деревянной лавке, прислонившись спиной к стене и положила прохладное влажное полотенце на лицо. Она тяжело вздохнула и казалось, будто вместе с горячим воздухом из неё медленно выходило всё напряжение прошедшего дня.
— Не против... Если я помогу тебе расслабиться? — его голос прозвучал почти шёпотом.
Она так долго молчала, что Саюра подумал, что женщина уснула. Но внутри нее боролась привычка всё держать под контролем с неожиданным желанием хотя бы ненадолго позволить кому-то позаботиться о ней. Наконец её голова едва заметно склоняется в знак согласия.
Тёплые ладони парня осторожно легли ей на усталые плечи. Медленные, уверенные движения начали разминать напряжённые мышцы, заставляя их постепенно отпустить накопившуюся за день тяжесть. Он не торопился, словно прислушивался к каждому её вдоху, к каждому едва заметному движению.
Опускаясь ниже, к груди, обходя аккуратно соски, от чего она чуть вздрогнула. Ниже, проводя ладонями по ее животу и переходя к выбритому лобку. Она лишь томно выдохнула, когда его пальцы коснулись её члена.
Парень вновь попытался обхватить пенис - и снова, как в первый раз, он не смог сомкнуть пальцы на ее толстом члене. Но он не торопился. Медленно проводя по стволу, от основания до головки, снова и снова, распределяя масло, и каждое движение - медленное, тягучее, как патока, пока женщина стонала в свое удовольствие.
Парень ощущал, как под его руками менялось её дыхание. Оно становилось глубже, медленнее. Между ними почти не звучало никаких слов - только тихое потрескивание дров в печи, да шипение воды на раскаленных камнях.
Саюра массировал яйца — осторожно, перекатывая их в ладони, чувствуя их тяжесть, их напряженность, от чего она начала выгибаться, поддаваясь бёдрами навстречу его руке. На что он лишь обводил головку большим пальцем, собирая капельки предэякулята, смешивая с маслом начиная ускорять ритм.
И когда она была готова вот-вот кончить, парень остановился и убрал руку от ее члена.
— Мне кажется, моя милая бабуля желает кое-что, что никогда не пробовала… — также шепотом произнес он, но так, чтобы она услышала.
— Я… Хочу… Кончить… Мой милый… Внучек… — запыхаясь от сорванного оргазма произнесла женщина.
В этот же момент женщина ощутила его дыхание у своей головки, но останавливать его не стала. Его губы коснулись её плоти, осторожно, почти благоговейно. Язык нежно заскользил по головке, играя с уретрой, обводя край, и каждое прикосновение отдавалось электричеством внизу живота ее живота.
Он начал медленно, без спешки, заглатывая её член сантиметр за сантиметром, погружая в свою глотку. Горячую и узкую. Тарука почувствовала, как головка проходит глубже, погружаясь в эту влажную, живую тьму. Его язык не останавливался - он лизал ствол, пока она была внутри, и затем, когда она выходила почти до конца, скользил вниз, к её яйцам, обрабатывая их с той же тщательностью, что и головку. Он чередовал глубокие глотки с ласками мошонки, и она стонала, запрокидывая голову, умоляя не останавливаться.
Вскоре ее такой темп вовсе не перестал устраивать. Ей нужно было больше - глубже, жёстче, быстрее. Тарука положила руку ему на голову, пальцы впились в волосы, и он понял ее. Он ускорился, и теперь каждый заглот был до самого основания ее члена. Головка упиралась в гортань, и Тарука чувствовала, как его горло жадно сжималось вокруг неё, как мышцы глотки работали, массируя её плоть.
И тогда она взяла управление в свои руки. Её ладонь сжала его голову сильнее, и она начала двигать бёдрами, трахая его глотку в своём ритме. Яйца шлепали о подбородок с каждым ярым толчком, влажный звук разносился в парной, смешиваясь с её тяжёлым дыханием и его сдавленными звуками. Она трахала его горло до самого основания, чувствуя, как его нос упирается в её лобок. Как его дыхание сбивается, когда она перекрывала ему воздух, и это чувство власти, это ощущение, что он полностью в её руках, что он принимает её всю, без остатка, разжигало её ещё сильнее.
Она чувствовала, как приближается пик, как напряжение скапливается внизу живота, как яйца поднимаются, готовые излить себя. И тогда она прижала его голову к своему лобку, не давая отстраниться, не давая выдохнуть, и начала кончать прямо в его глотку. Первая струя была мощной, горячей, и она почувствовала, как он сглатывает, как горло его работает, принимая её сперму. Вторая, третья — она продолжала изливаться, и его нос забулькал, сперма вытекала из него, смешиваясь со слюной, капая на её лобок, на её яйца, но она не отпускала его, держа крепко, пока последняя капля не излилась из нее.
Только когда она почувствовала, что опустела, что напряжение спало, она разжала пальцы, позволяя ему отстраниться. Он начал откашливаться и жадно глотать воздух ртом, тяжело дыша. Личико парня было полностью мокрым — от слёз, от слюны, от её спермы, что вытекала из носа и рта, но в его глазах не было страха или отвращения. Было только удовлетворение и она посмотрела на него, чувствуя, как её собственное дыхание выравнивается, как тело обмякает на горячей полке.
Пар вокруг них казался теперь не таким густым, не таким душным, и в этом влажном, белом мареве они были только вдвоём.
***
Июнь пролетел незаметно - словно один долгий, наполненный солнцем вдох. Дни незаметно перетекали в недели, а недели складывались в размеренную, почти бессловесную жизнь, где многое уже не требовало объяснений.
Тарука по привычке просыпалась ещё до рассвета, но всё чаще обнаруживала, что Саюра уже не спал. На кухне тихо посвистывал закипающий чайник, на столе лежал нарезанный хлеб, а в воздухе витал запах свежезаваренного кофе. Когда она выходила в огород, он уже тащил шланг к самым пересохшим грядкам. Вечером он заметил, как она задержала взгляд на растрескавшейся земле, и этого оказалось достаточно - утром вода уже текла туда, где была нужнее всего.
Она бралась за тяпку - и рядом каким-то образом уже оказывалось ведро для сорняков. Она утирала пот со лба, щурясь на раскалённое солнце и через минуту мальчик молча протягивал кружку холодной воды. Иногда их взгляды встречались, и вопрос, который раньше пришлось бы произнести вслух, читался в его глазах. Тарука едва заметно кивала, принимая помощь как нечто само собой разумеющееся. Они продолжали работать рядом, почти не разговаривая. Но в этой тишине было больше понимания, чем во всех словах, которые Тарука когда-либо говорила за свою жизнь.
По вечерам они неизменно устраивались на крыльце. Теперь оно уже не напоминало прежний захламлённый угол дома. Старые доски уступили место новым, крепкие перила, которые Саюра собрал собственными руками, ещё пахли свежей древесиной. Когда-то она терпеливо показывала ему, как правильно держать молоток, а теперь с лёгкой гордостью ловила себя на мысли, что он справляется и без её подсказок.
Иногда Тарука позволяла себе закурить. Она сидела на верхней ступеньке, лениво выпуская сизый дым в густеющий вечерний воздух. Саюра устраивался рядом, их плечи почти соприкасались, и они молча провожали солнце, медленно тонувшее за лесом. Если ей хотелось тишины, он чувствовал это без слов. Если же она незаметно оживала, он рассказывал о городе, о работе, о книгах, которые когда-то читал, о людях, встреченных на своём пути. Она слушала не столько сами истории, сколько его голос - спокойный, негромкий, удивительно домашний. Запах нагретой за день травы, стрекот цикад, прохладный вечерний ветер и тепло его плеча постепенно становились частью её собственного ощущения дома.
Стена, которую она возводила вокруг себя долгие десятилетия, начала медленно меняться. Она не рухнула - такие стены не падают в одночасье. Но в ней одна за другой появлялись тонкие трещины, через которые осторожно проникал свет. Всё чаще Тарука замечала, что прислушивается к его шагам на крыльце, невольно ищет его взглядом среди грядок, задерживает улыбку, когда он с сосредоточенным видом несёт к столу очередное блюдо собственного приготовления. Эта улыбка уже не была привычной усмешкой, за которой она столько лет пряталась от мира. Она становилась мягкой, искренней, почти юной, и всякий раз отзывалась в груди странным, непривычным теплом.
Однажды вечером дождь застал их на крыльце. Крупные капли размеренно барабанили по крыше, воздух пах мокрой землёй и свежей листвой. Они сидели рядом, молча наблюдая, как серые струи скрывали дальние деревья. Неожиданно для самой себя Тарука осторожно коснулась его руки и переплела свои пальцы с его. Она не посмотрела на него, продолжая следить за дождём, будто ничего особенного не произошло. Саюра тоже ничего не спросил. Лишь чуть крепче сжал её ладонь. И этого оказалось достаточно.
***
Автобусы Тарука ненавидела всей душой. Всю жизнь она привыкла рассчитывать только на собственные силы на крепкие ноги и старенькую «Тойоту», которая уже давно стала не просто машиной, а надёжным товарищем. Потёртая, видавшая виды, она десятки раз разбиралась и собиралась заново прямо во дворе под навесом. Каждый винт, каждая трубка и каждая царапина были знакомы Таруке почти наизусть.
Но этим летом даже старая «Тойота», казалось, решила взять передышку. Двигатель упорно молчал. Ни новый аккумулятор, ни долгий вечер, проведённый с головой под капотом, не помогли.
Она перебрала карбюратор, перепачкалась машинным маслом до самых локтей, сорвала голос, ругаясь так, что соседские вороны взлетели с ближайших деревьев, но машина так и осталась неподвижной. Впервые за долгие годы Тарука была вынуждена признать: иногда даже собственных рук оказывается недостаточно.
Саюра всё это время был рядом. Присев на корточки возле машины, он молча подавал ключи, придерживал фонарь, вытирал испачканные детали старой ветошью. Когда Тарука раздражённо рычала себе под нос, срывая очередную гайку или безуспешно пытаясь оживить двигатель, он не вмешивался. И уж тем более не позволял себе сказать это раздражающее: «Я же говорил».
Она тяжело вздохнула, ещё раз бросила упрямый взгляд на притихшую «Тойоту» и нехотя кивнула.
Когда они шли по пыльной просёлочной дороге, вдоль полей, уже начинавших золотиться под летним солнцем. За редкими заборами лениво гавкали собаки, ветер шевелил высокую траву у обочины, а над дорогой дрожал раскалённый воздух. Тарука ворчала почти всю дорогу. На невыносимую жару. На автобусы, которые терпеть не могла. На старую машину, решившую именно сейчас показать характер. На судьбу, на деревенские дороги, да и вообще на весь белый свет.
Саюра не спорил. Иногда улыбался уголком губ, иногда кивал, будто соглашался с каждым её словом. Он просто шагал рядом. Их плечи то и дело соприкасались, и в какой-то момент, когда поток её недовольства иссякал сам собой, он осторожно находил её ладонь. Лишь слегка сжимал пальцы, не пытаясь удержать.
Она уже не сердилась. Просто не могла подобрать название тому чувству, которое постепенно вытесняло привычное раздражение.
В автобусе они всегда садились рядом. Тарука привычно занимала место у окна и подолгу смотрела на мелькавшие за стеклом поля, перелески и одинокие деревни. Летний пейзаж неспешно проплывал мимо, словно сама дорога никуда не торопилась.
Саюра обычно засыпал ещё до того, как автобус выезжал на трассу. Его голова медленно склонялась ей на плечо, дыхание становилось ровным и спокойным. Она замирала, боясь лишний раз пошевелиться. Казалось, стоит лишь немного изменить позу и он проснётся.
Каждый раз это вызывало у неё странное волнение. Сердце начинало биться быстрее, почти по-девичьи, и Тарука мысленно сердилась на саму себя. Она прожила слишком долгую жизнь, чтобы смущаться от такой мелочи. Но тело не желало слушать доводы разума.
В городе они неизменно заходили в маленькое кафе, где варили тот самый крепкий кофе, который неожиданно пришёлся ей по вкусу. Они устраивались у окна, наблюдая за непрерывным потоком людей. Саюра рассказывал о старых зданиях, смешных вывесках, прохожих, которых они видели всего несколько секунд, но которым он уже успевал придумать целую историю. Его рассказы были лёгкими, живыми, и Тарука всё чаще ловила себя на том, что слушает их с неподдельным интересом.
Когда-то эта женщина считала одиночество своим единственным надёжным убежищем. Но теперь, сидя напротив него с чашкой горячего кофе в руках, неожиданно понимала, что не спешит возвращаться домой. Ей нравилось оставаться здесь. В шуме города, среди незнакомых лиц, пока рядом звучал его спокойный голос, а солнечный свет золотил непослушные пряди его волос.
Она никогда не говорила ему об этом.
Зато по дороге домой позволяла себе маленькую слабость. Когда вечерний автобус мягко покачивался на неровной дороге, а Саюра снова незаметно засыпал у неё на плече, она осторожно склоняла голову и едва касалась виском его волос. Закрывала глаза, вдыхая едва уловимый аромат шампуня, нагретого летним солнцем, и чувствовала, как внутри становится удивительно спокойно.
Постепенно эти поездки превратились в их маленький ритуал, такой же привычный, как утренний кофе, работа в огороде или тихие вечера на крыльце. Только этот ритуал не ждал заката. Он начинался с первых шагов по пыльной дороге к автобусной остановке и неизменно заканчивался тем тихим ощущением дома, которое они всё чаще находили друг в друге.
***
Иногда по утрам она просыпалась от того, что его голова уже покоилась у неё на животе, а тёплые губы смыкались на головке, и она выгибалась, ещё не открыв глаз, запустив пальцы в его волосы и тихо ругаясь сквозь сон:
— Саюра... Твою мать... Дай поспать...
Но голос её срывался на стон, и он знал, что она не хочет, чтобы он останавливался. Парень заглатывал её до самого основания, до яиц, без рвотного рефлекса, словно его горло было создано для этого, и она таяла под ним, забывая об огороде, о сорняках, о времени.
Парень находил её слабые места те, о которых она сама не знала. Точку под головкой, где кожа была особенно тонкой. Уздечку, от прикосновения к которой её бёдра вздрагивали. Яйца, которые он брал в рот целиком, осторожно перекатывая языком, и она выгибалась дугой, хватая ртом воздух. Он играл с её уретрой, проводил пальцем по влажной щели на головке, надавливая, пока она не начинала умолять, и тогда он наклонялся и проводил языком по всей длине, от яиц до самого кончика, и она кончала ему в рот, сжимая его голову бёдрами.
По вечерам он делал ей массаж от ступней до плеч, находя каждый узел напряжения в её мышцах, разминая их пальцами, пока она не становилась мягкой, как разогретый воск. Его руки пахли маслом, и она лежала на животе, раскинувшись на кровати, и чувствовала, как он спускался ниже, к пояснице, к ягодицам, раздвигал их и проводил пальцем по промежности, и она только вздыхала, позволяя ему делать всё, что он хочет. Парень массировал её простату через анус — медленно, настойчиво, и она кончала от этого, уткнувшись лицом в подушку, со сдавленным стоном, и её сперма заливала простыни.
Тарука перестала удивляться тому, как хорошо он знал её тело. Саюра читал его как карту. Каждую складку, каждую родинку, каждую реакцию, которую она сама считала незначительной. И она, привыкшая контролировать всё и всех, впервые позволила кому-то контролировать себя. В его руках она становилась податливой, открытой, уязвимой — и это не пугало её.
***
Тем вечером они, как обычно, сидели на крыльце. День медленно растворялся в сумерках. Последние полосы закатного света угасали за верхушками деревьев, уступая место глубокому синему небу, на котором одна за другой вспыхивали первые звёзды. Где-то в высокой траве неумолчно стрекотали цикады, а тёплый ветер приносил запах нагретой за день земли и луговых трав.
Тарука молчала. Не так, как обычно. В её молчании не было привычного спокойствия. Оно было тяжёлым и странным, словно она уже несколько дней носила в себе слова, которые никак не решалась произнести.
Саюра почувствовал это почти сразу. Он повернул голову, долго смотрел на её профиль, освещённый мягким вечерним светом, и тихо спросил:
— Что случилось? Последние дни ты будто всё время где-то не здесь...
Женщина не ответила сразу. Опустив взгляд, долго рассматривала свои ладони, лежавшие на коленях. Огрубевшие от земли и тяжёлой работы руки вдруг показались ей удивительно беспомощными. Она медленно переплела пальцы, словно собираясь с силами.
— Я думала... — её голос прозвучал почти шёпотом. — Всё это время думала. — она ненадолго замолчала.
— Пыталась понять... Чем могу отплатить тебе. За всё, что ты сделал для меня. За эти месяцы. За каждый завтрак, который ждал меня утром. За воду, которую ты приносил в самую жару. За вечера... За то, что был рядом.
— Перебрала всё, что у меня есть... И поняла, что ничего не могу тебе предложить. Ничего такого, что оказалось бы равноценным. — последние слова она произнесла почти неслышно. — Так и не нашла ответа…
Саюра несколько секунд просто смотрел на неё. Потом тихо рассмеялся.
Не громко. Не насмешливо. Скорее с тем тёплым удивлением, которое появляется, когда дорогой человек совершенно не понимает собственной ценности.
— Тарука... — он покачал головой и осторожно накрыл её ладони своими. — Неужели ты правда всё это время думала, что мне чего-то не хватает?
Её пальцы были тёплыми, немного шершавыми. Он бережно сжал их, словно боялся, что она снова спрячется за своей привычной сдержанностью.
— Ты ничего мне не должна. — он произнёс это так спокойно, будто говорил о самой очевидной вещи на свете.
— Знаешь... Я ведь уже получил гораздо больше, чем мог мечтать.
Она медленно подняла на него взгляд. Он улыбался — открыто, без тени сомнений и какой-либо иронии.
— Я нашел самую замечательную женщину на свете.
Их мир словно на мгновение замер.
Тарука почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Слова были простыми, почти смешными, но именно поэтому оказались такими настоящими. Они прошли сквозь все стены, которые она годами возводила вокруг своего сердца, не встретив ни малейшего сопротивления.
Женщина смотрела на него так, словно видела впервые.
Саюра медленно поднял руку и осторожно коснулся её щеки. Его пальцы задержались всего на мгновение, будто спрашивая разрешения. Она не отстранилась. Наоборот — едва заметно подалась навстречу этому прикосновению, сама удивившись тому, насколько естественным оно показалось.
Он приблизился совсем немного. Расстояние между ними исчезло медленно, почти незаметно.
Их губы встретились в тихом, долгом поцелуе, полном накопившейся за эти месяцы нежности. В нём было всё то, о чём они молчали день за днём: забота, доверие, благодарность и страх потерять друг друга прежде, чем успели признаться в собственных чувствах.
Она впервые в жизни не пыталась удержать себя. Не искала причин отступить. Не пряталась за привычной суровостью. Её ладони медленно легли ему на талию, осторожно притягивая ближе. Она ответила на поцелуй с такой искренностью, что у неё самой перехватило дыхание.
И в этот миг ей показалось, что все годы одиночества, боли и упрямого сопротивления наконец остались где-то далеко позади. Остались по ту сторону той самой стены, которой больше не существовало.
***
Она сидела в ванне дольше обычного, позволяя горячей воде вымывать из мышц усталость дня. Пар густыми клубами оседал на кафельной плитке, и в этом влажном, душном мареве её взгляд снова и снова возвращался к свёртку, лежащему на деревянном табурете у двери.
Обёрнутый в простую коричневую бумагу, он казался чужеродным в этом утилитарном пространстве, где всё было подчинено гигиене и пользе. Пальцы её были мокрыми и морщинистыми от долгого пребывания в воде, когда она наконец потянулась к нему, разворачивая бумагу с осторожностью, словно разворачивала нечто хрупкое и опасное.
Ажурное бельё. Чёрное, тонкое, почти невесомое, словно сотканное из ночи и теней. Чулки с силиконовой резинкой, пояс для чулок с металлическими регуляторами длины, блестящие подвязки, и трусики — настолько открытые, что она на секунду подумала, что это какая-то ошибка, это не может быть предназначено ей.
Женщина провела пальцем по кружеву, чувствуя его сложную текстуру, и в груди разлилось странное волнение, смесь неловкости и острого, щемящего возбуждения, которого она, казалось, никогда не испытывала.
Тарука надевала это медленно, с неуклюжей осторожностью, как будто каждое движение требовало отдельного решения. Пальцы, привыкшие к грубым инструментам, с трудом застёгивали мелкие пряжки пояса, разглаживали чулки на мощных бёдрах, поправляли кружево на талии.
В зеркале над раковиной отражалась она. Женщина в чёрном кружеве, с широкими плечами и сильными руками, с тяжёлой грудью, что вздымалась под тонкой тканью, и с членом, что уже начинал наливаться кровью, упираясь в ажур трусиков, деформируя нежное кружево своей твёрдостью.
Ей было не по себе. Она чувствовала себя нелепо, слишком большой, слишком грубой для этого изящного одеяния, словно медведь, которого нарядили в балетную пачку. Но в то же время что-то тёплое и тяжёлое разливалось в низу живота, потому что это Саюра выбрал это для неё. Он видел её именно такой — сильной, массивной, — и всё равно хотел украсить её, как драгоценность, и эта мысль заставляла её сердце биться в горле, а дыхание перехватывать.
Она вышла в комнату и замерла в дверях, словно воздух внезапно стал слишком густым, чтобы вдохнуть его.
Комната преобразилась. Свечи, десяток маленьких, в простых стеклянных подсвечниках, были расставленны по подоконнику, на тумбочке, на полу, и их тёплый, живой свет плясал на стенах, смешиваясь с лунным сиянием, что лилось сквозь занавески. В этом призрачном, мерцающем полумраке он стоял у кровати — и у неё перехватило дыхание.
На нём было белое бельё. Чулки, подвязки, стринги — всё белое, чистое, почти невесомое, и на его теле это выглядело, так естественно, так прекрасно, что она забыла, как дышать.
Белый кружевной пояс обхватывал его талию, подчёркивая узость, которую она привыкла видеть только в рабочей одежде, а чулки обтягивали ноги, делая их длинными и изящными. Но больше всего её волновало то, что сквозь тонкую ткань белых трусов проступал его член — уже возбуждённый, твёрдый, создающий отчётливый бугор, который невозможно было не заметить. Саюра смотрел на неё с лёгкой улыбкой, и в его глазах читалось тепло и ожидание.
Женщина стояла в дверях, чувствуя, как кружево колет кожу, как её собственный член упирается в ткань трусиков, горячий и требовательный, и не знала, куда деть руки. Женщина чувствовала себя неловко, но когда он сделал шаг к ней и протянул руку, она взяла её, и его пальцы сжали её ладонь, тёплые и уверенные.
— Ты красивая, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — самая красивая женщина, которую я видел.
Тарука хотела что-то сказать, проронить сухое «чепуха», но слова застряли в горле. Она смотрела на него, на его тело в белом кружеве, на его возбуждение, которое он не скрывал, и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое и пугающее. Это было то, о чём она не думала никогда, что не допускала даже в самых смелых фантазиях.
И в этот момент ей стало всё равно, как она выглядит в этом белье. Потому что он так думал — и этого оказалось достаточно.
Саюра подошёл ближе, и его губы нашли её. Мягко, но настойчиво. Она ответила, и их языки переплелись во влажном, слюнявом танце, в котором терялись все мысли, все слова, все стены, что ещё могли оставаться между ними. Её руки сами нашли его талию, заскользили ниже, сжимая ягодицы через кружево и она замерла.
Саюра взял её руку и повёл к кровати, сел на край, раздвинул ноги, притягивая её к себе за пояс чулок. Пальцы парня нашли резинку её трусиков, оттянули, и её член выскользнул наружу. Твёрдый, напряжённый и пульсирующий. Он обхватил его ладонью, провёл снизу вверх, собирая смазку, и посмотрел на неё.
Он привстал, зажав ее большой член между своими бедрами, и начал медленно двигаться, ритмично, скользя своим телом по её члену. Его собственный член каждый раз упирался ей в живот, оставляя влажный след. Тарука чувствовала, как головка её члена скользила по его промежности, по влажной, скользкой коже, и в какой-то момент, случайно или намеренно, задела его анальное колечко, поцеловав мокрой головкой. В этот же момент парень вздрогнул, запрокинул голову, и начал кончать прямо на ее на лобок и живот, обхватив её грудь руками, как спасательный круг.
Его сперма залила кружево её пояса, капая на живот, смешиваясь с ее собственной смазкой, и он застонал, уткнувшись лицом в ее груди, тяжело дыша.
Женщина стояла, не двигаясь, чувствуя, как его тело дрожало в её руках, и в груди разливалось тепло. Тарука гладила его по спине, по влажным волосам, и ждала, пока его дыхание выровняется, прежде чем прошептать:
— Ты кончил от того, что я просто коснулась твоей попки... — её голос стал мягче, чем когда-либо. — ...что же с тобой будет, когда я трахну тебя в нее...
— Да, Тарука... Пожалуйста... Я так давно этого хотел... Это то, что ты можешь дать мне... Прошу...
Женщина смотрела на него, на этого мальчика, что растопил её сердце, что стал ей нужнее воздуха, и в груди не было страха, не было неуверенности. Была твёрдая, спокойная решимость. Она легла на спину, потянув его за собой, и он оказался сверху, нависая над ней, дрожащий, с расширенными зрачками, в которых плясало пламя свечей.
Взяв в руку свой уже смазанный член, она направила его к дырочке, чувствуя, как головка касается влажного, скользкого входа. Она видела, как он закусывает губу, как закрывает глаза, как его пальцы сжимаются на её плечах от долгожданного предвкушения. И когда она начала входить, медленно, осторожно, давая ему привыкнуть к своему размеру. И он тут же еще раз кончил.
Снова. Прямо на неё. Горячие толчки спермы попадали ей на лицо, на грудь, на шею, пока он стонал выгибаясь. Его тело содрогалось в конвульсиях оргазма. Она замерла, чувствуя, как его сперма стекает по её щеке, по ключице, и просто улыбалась, глядя на его раскрасневшееся лицо, на его влажные ресницы, на его губы, приоткрытые в беззвучном крике.
Тарука вновь ждала, давая ему время прийти в себя, чувствуя, как её собственный член пульсировал внутри него, как его тело сжималось вокруг неё в послеоргазменных спазмах.
Она гладила его по спине, по влажным волосам, и смотрела, как он приходил в себя, как его ресницы трепетали, как он открывал глаза и встречался с ней взглядом.
Коротко кивнув, она продолжила.
Медленно, глубже, осторожно проталкиваясь сквозь тугое, горячее кольцо мышц. Он помогал ей, как мог, чуть приподнимал бёдра, немного насаживался сам, и когда она почувствовала, как её яйца уперлись в его нежную попку, а член был погружён полностью, до самого основания, только тогда она замерла, давая им обоим привыкнуть друг к другу.
А потом она сделала первый толчок. Короткий, но точный.
Парень выгнулся, запрокинув голову, и язык его вываливался изо рта — расслабленный, беспомощный, а глаза закатывались от чистого, животного удовольствия.
Он начал кончать снова. Бешено, безудержно, горячими толчками, покрывая её лицо, грудь, шею новыми струями спермы. Его тело содрогалось в конвульсиях, и в этом конвульсивном сжатии его анус сжимался вокруг её члена — сильно, ритмично, выжимая из неё оргазм, которого она не ждала.
Тарука то же начала кончать. В него. Подмахивая бедрами заливая его изнутри, чувствуя, как его живот чуть надувается от напора её спермы. Она видела это, лёгкое округление под своими ладонями. Она кончала с ним вместе, в унисон, в полной тишине, нарушаемой только их сбитым дыханием и треском свечей.
Они замерли. И в этом моменте не было ничего, кроме них двоих.
Несколько мгновений они так неподвижно и лежали, тяжело дыша, соединённые в самом буквальном смысле. Она чувствовала, как её член пульсировал внутри него, как его мышцы всё ещё сжимались в медленных, затухающих спазмах, как его сперма остывала у неё на коже.
Он первым пришёл в себя. Медленно, с трудом приподняв голову, и его взгляд встретился с её. В его глазах было абсолютное, безграничное доверие, смешанное с изнеможением. Он смотрел на неё — всю покрытую его спермой, с влажными от пота волосами, — и улыбался. Слабо, устало, но искренне.
Его голос был тихим, охрипшим, почти беззвучным, но в тишине комнаты он звучал как гром.
Тарука замерла. Слышала эти слова — и что-то внутри неё, что-то, что она держала запертым десятилетиями, с грохотом разбивалось вдребезги. Она смотрела на него — на этого мальчика, что ворвался в её жизнь, перевернул всё с ног на голову, растопил её стены, принял её всю, с её грубостью, с её телом, с её неумением говорить красиво, — и чувствовала, как к горлу подкатывал ком.
Она не ответила словом. Она и не умела отвечать на такое. Вместо этого она притянула его к себе — осторожно, бережно, стараясь не выскользнуть из него, — и поцеловала. Долго, глубоко, с такой нежностью, от которой у него самого наворачивались слёзы на глазах. В этом поцелуе было всё, что она не могла сказать словами: признание, благодарность, обещание, которое она держала внутри, как зажжённую свечу в ладонях.
Тарука положила руки ему на бёдра, чуть сжимая, и начала двигаться. Медленно сначала, давая ему привыкнуть к ритму, но с каждым толчком она становилась уверение и грубее.
Женщина чувствовала, как его тело отвечало ей, как парень начинал двигаться в такт, как его руки находили её грудь, сжимали её, как он стонал, запрокидывая голову от удовольствия
Она перевернула его, укладывая парня на спину. Теперь она была сверху, нависая над ним, и её член входил в его попку под новым углом, еще глубже. Взяв его ноги и закинув себе на плечи, она начала двигаться быстрее, ритмичнее, находя тот темп, от которого у него закатывались глаза.
Комната наполнилась новыми звуками. Влажными шлепками её бёдер о его ягодицы, его громкие стоны, её тяжёлое дыхание и скрип кровати. Свечи мерцали, тени плясали на стенах, и в этом ритме, первобытном, животном, они теряли себя, растворяясь друг в друге.
Женщина наклонилась ниже, почти касаясь его губ своими, и ускорила темп. Её бёдра двигались в ритме, который становился всё быстрее, всё жёстче, и каждый толчок посылал волну удовольствия через их соединённые тела. Он смотрел на неё снизу вверх, на её лицо, искажённое усилием и страстью, на её грудь, что колыхалась в такт движениям, на капельки пота, что стекали по её шее и чувствовал, как внутри него нарастала новая волна.
— Тарука... Я... — его голос срывался, застревая в горле, и он не мог договорить, но она понимала и без слов. Она чувствовала, как его анал начинал сжиматься вокруг неё все чаще.
Она замедлилась. Ровно настолько, чтобы не дать ему кончить, чтобы растянуть этот момент, растянуть его, как тонкую нить, до предела. Она выходила почти полностью, оставляя внутри только головку, и медленно, мучительно медленно входила снова, и он стонал от этой пытки, выгибаясь ей навстречу, словно пытаясь ускорить неизбежное.
— Не спеши кончать, Саюра. — её голос был низким, хриплым. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот раз. — наклонившись и взяв его сосок в рот, она начала играть с ним языком, легонько покусывая. И он застонал, выгибаясь, вцепляясь свободной рукой в её волосы.
Они двигались медленно, тягуче, как патока, наслаждаясь каждым мгновением, каждым звуком, каждым прикосновением. Свечи оплывали, комната наполнялась ароматом воска и секса, и время переставало существовать. Были только они.
Каждый толчок был глубже предыдущего, каждое движение увереннее. Она чувствовала, как его тело привыкало к ней, как мышцы расслаблялись, принимая её целиком, и это доверие, столь безграничное, абсолютное, заставляло её сердце биться быстрее.
Мальчик уже не просто стонал, он разговаривал с ней бессвязным шёпотом, перемешивая её имя с хриплыми «да», «ещё», «пожалуйста». Его руки блуждали по её телу: по плечам, по груди, по животу, находя новые точки соприкосновения, новые места для ласки. Он провёл большим пальцем по её соску, и она вздрогнула, чувствуя, как ток проходит от груди прямо к члену.
Она выпрямилась, меняя угол, и теперь он видел её всю. Сильную, красивую, с разгорячённой кожей, с влажными от пота волосами, с членом, что входил в него с каждым толчком. Она взяла его руки и положила себе на ягодицы, и он сжал их, помогая ей двигаться, направляя ее движения.
— Смотри на меня. — голос был низким, почти приказным, но в нём сквозила неприкрытая нежность. — Я хочу, чтобы ты видел, кто тебя трахает.
Он подчинился. Смотрел ей в глаза, не отрываясь, и в этом взгляде было столько всего, что слова не нужны. Она видела в его глазах отражение свечей, отражение себя, и в этом отражении она — не старая, не уставшая, не сломленная жизнью женщина. Она была той, кто дарил ему удовольствие, та, кто держал его в своих руках, тому он принадлежал в этот момент.
Тарука наклонилась, почти касаясь его губ своими, и прошептала:
Он кончил. Без предупреждения, без нарастающей волны, сорвался, выгибаясь дугой, выкрикивая её имя, и его сперма выплеснулась между их телами, горячая, густая, покрывая его собственный живот и её грудь. Его тело содрогалось в долгом, мощном оргазме, и его анус сжимался вокруг неё в ритмичных спазмах.
Тарука отдалась ритму, ускорилась, вколачиваясь в него глубокими, сильными толчками, кончив следом, уткнувшись лицом в его шею, со стоном, в котором смешивались облегчение, страсть и что-то, похожее на благодарность.
Они замерли. Снова. Соединённые, потные, запыхавшиеся, с бешено колотящимися сердцами. Она чувствовала, как её член пульсировал внутри него в такт его сердцебиению, и это был самый интимный танец, который она когда-либо танцевала.
— Неугомонный. — её голос был хриплым, уставшим, но в нём звучала забота, которую она так долго прятала за маской грубости, как драгоценность в потайном кармане. Она чувствовала, как его маленький твёрдый член упирался ей в живот, и тихо усмехнулась, качая головой — не с насмешкой, а с тёплой, усталой нежностью.
Она медленно выскользнула из него, с тихим влажным звуком, и её сперма начинала вытекать из его расслабленного ануса, стекая по промежности на простыню, оставляя след на уже мокрой ткани. Но она не обращала на это внимания.
Тарука легла рядом с ним, поглаживая его грудь.
— Знаешь... Я бы тоже хотела почувствовать тебя...
Через несколько мгновений парень уже нависал над ней, дрожащий, всё ещё чувствительный после череды оргазмов, но желание и страсть пересиливали усталость. Саюра вошел в нее медленно, сантиметр, за сантиметр, чувствуя, как её внутренние стены смыкались вокруг него, влажные и тёплые, как бархатное одеяло в зимнюю ночь. Она выдыхала, запрокидывая голову, и её руки сами находили его ягодицы, притягивая ближе, сильнее, глубже.
— Вот так. — едва слышным шепотом произнесла она. — Всё правильно.
Саюра двигался неуверенно, но она помогала ему своими сильными руками, как опытный наездник управляет неопытной лошадью. Медлинее. Глубже. Тяжелая и мощная грудь колыхалась в такт движениям и парень не мог оторвать взгляда от этого зрелища. Ему нравилось, то, как эта большая женщина извивалась под ним, как ее мышцы играли от напряжения, как ее киска сжимается вокруг его члена от каждого неаккуратного толчка, словно прося добавки, как она пульсировала, массируя его член. Ему нравилось в ней все, без остатка.
Свечи догорали, превращаясь в лужицы застывшего воска, тени становились длиннее, гуще, и в этом полумраке они продолжали своё путешествие уже без спешки, без жадности, просто наслаждаясь друг другом, словно это была их последняя ночь на земле и первая одновременно.
Парочка наслаждалась друг другом, словно это их первая и последняя ночь на земле. Саюра словно смаковал редкое вино, наслаждаясь им. Его член скользил внутри её влажной, горячей киски, и она чувствовала каждый сантиметр.
Взяв его милое, по истине женственное лицо в свои мозолистые руки, она притянула его к себе для горячего поцелуя, ощущая вкус их спермы и смазки на губах друг друга.
Оторвавшись от поцелуя, он улыбнулся и прильнул к ее набухшему соску, что все время так и напрашивался. Он начал покусывать и сосать его, как она когда-то пару оргазмов назад.
— Ммм... Да... — простонала Тарука, запустив руку ему в волосы и сильнее прижав к груди. — Не останавливайся.
Встретившись взглядами, в нем читался вопрос, можно ли ускориться, когда в ее читалось то, чтобы он никогда не останавливался и делал, все, что хочет.
В эту же минуту комнату заполнили звонкие шлепки их тел. Тарука запрокинув голову отдавалась ощущениям, позволяя взять ему контроль в этот раз, позволяя вести их туда, куда он хотел, и это ощущение называлось доверие и было слаще любого оргазма.
Для нее это было шагом в пустоту, потому что всегда она была у руля, пока бушевал шторм, но не в этот раз. Сейчас, лёжа под ним, чувствуя, как он движется в ней, как его руки сжимают её бёдра, как его дыхание сбивается в такт толчкам, она понимала: отдавать контроль — это тоже доверие. И она доверяла ему, этому хрупкому, сильному мальчику, что держал её сейчас в своих руках.
Чуть приподняв её бёдра, он подсунул подушку ей под поясницу. И теперь каждый его толчок задевал ту самую точку внутри неё, от которой у неё дрожали ноги, от которой мир сужался до одного пульсирующего центра. Она коротк, но удивленно пискнула и вцепилась в его плечи, словно они были единственной опорой в этом море ощущений.
Видя ее реакцию, Саюра сконцентрировался на этой точке. Глубокие, ровные толчки, каждый из которых выбивал из неё громкий стон, создавая ритм, от которого у нее кружилась голова.
Она чувствовала приближение оргазма и ее пальцы впились в его спину, пока ноги обхватили талию, притягивая ближе.
— Саюра... — голос сорвался, застревая в горле. — Я сейчас...
Парень ускорился, добивая последними грубыми и сильными толчками по шейке матки, что все это время целовала его головку члена. Она кончала под ним с протяжным стоном, выгибаясь, сжимая его член. Тело дрожало, чувствуя, как он кончает следом за ней, наполняя ее киску горячей и густой спермой.
Парень обессиленно опустился на нее, уткнувшись лицом в груди. Их тела были липкими от пота, спермы и смазки. Женщина гладила его по мокрой спине, прижимая ногами к себе, как можно ближе.
Тишина была нарушена только последней догорающей свечей и их дыханиями, отсчитывая последние мгновения ночи.
— Спасибо, Саюра… — шепотом, поцеловав парня в макушку, который уже успел уснуть. — Я уверена, сегодня огород может и подождать, малыш...