Парадоксы кантовской этики

Пять возражений против призыва Канта не лгать убийцам (и его ответы на них) и три версии того, как можно представить позицию философа осмысленной и полезной

Кант, Кристиан Якоб Краус, Иоганн Георг Гаман, Теодор Готлиб фон Гиппель, Карл Готфрид Хаген. Иллюстрация: Emil Doerstling / wikipedia.org

В прошлом тексте мы рассказали об этической теории Канта. Напомним, согласно его позиции, мы должны сказать правду даже головорезам, бесцеремонно вторгающимся в наше жилище с намерением убить нашего друга. Логика Канта проста: «правдивость есть долг, который надо рассматривать как основание всех опирающихся на договор обязанностей, и стоит только допустить малейшее исключение в исполнении этого закона, чтобы он стал шатким и ни на что не годным».

Один из самых провокационных примеров применения своей теории, о выдаче друга, Кант комментирует в знаменитом эссе «О мнимом благе лгать из человеколюбия», которое одни считаютинтеллектуальной оплошностью стареющего философа, а другие утверждают, что этой работой Кант оказал наихудшую услугу самому себе как этическому мыслителю, фактически дискредитировав собственное учение о морали. В эссе Кант отвечает на недоумение одного французского правоведа Бенжамена Констана, который, моделируя ситуацию с выдачей друга, указывает на большие проблемы этической программы Канта, как минимум в части ее реального практического применения. Однако смутить Канта оказалось не так легко. Вот, что написал французский правовед:

«Нравственное правило, будто говорить правду есть наш долг – если его взять безусловно и в отдельности, – делало бы невозможным никакое общество. Доказательство этого мы имеем в тех непосредственных выводах из этого положения, которые сделал один немецкий философ; он дошел до того, что утверждает, будто солгать в ответ на вопрос злоумышленника, не скрылся ли в нашем доме преследуемый им наш друг, – было бы преступлением».

Из пассажа Констана мы узнаем его собственное мнение: положение о том, что правдивость есть моральный долг каждого, не может быть абсолютизировано, иначе мы столкнемся с различными нелепостями. Как раз в ответ на эту претензию Кант и пишет свое эссе, в котором, как ему кажется, расставляет все точки над i. Однако вместо исчерпывающего ответа Кант дает рождение знаменитой этической дилемме, получившей название «парадокс Канта – Констана», решения которого у нас до сих пор нет.

Суть парадокса в следующем. С одной стороны, Кант прав: если лгать станет каждый член общества, то такое общество просуществует недолго. Но, с другой стороны, как будто прав и Констан: если каждый член общества будет говорить правду всегда и при любых обстоятельствах, то общество просуществует и того меньше, к тому же финал его обещает быть трагикомичным. Люди будут добровольно предавать своих друзей и близких, отдавать имущество, сообщать то, что им повредит и свидетельствовать против собственных интересов любыми способами, лишь бы не солгать ненароком.

Имея в виду этот парадокс, в этой статье мы разберем пять возражений против призыва Канта не лгать убийцам (и его ответы на них) и три версии того, как можно представить позицию философа осмысленной и полезной.

ВОЗРАЖЕНИЯ И ОТВЕТЫ

Возражение ⁠первое: злоумышленники ⁠попросту не имеют право на правду

«Да кто они такие!?» – вероятнее ⁠всего, подумаем мы. Они не ⁠уполномочены спрашивать, а я не обязан отвечать.

Ответ Канта

Согласно Канту, утверждать, ⁠что кто-то имеет право на правду (подразумевая, ⁠что головорезы, конечно, его не имеют), значит полагать, ⁠что я могу ограничиться ответственностью перед отдельно взятым лицом, а не всем сообществом в целом. Однако обнаружение правды не должно зависеть от нашего субъективного произвола. Кант пишет: «Выражение: иметь право на правду – лишено смысла. Ибо объективно иметь право на какую-нибудь правду – это значило бы допустить, что от нашей воли зависит, чтобы известное положение было истинно или ложно; это была бы очень странная логика».

Говорить правду необходимо всегда и при любых обстоятельствах, поскольку если мы сделаем исключение из данного правила, то это будет означать утрату доверия любым словам, выдающим себя за правдивые. Если исключения возможны, то никто из нас не может быть уверен в том, что в тот или иной момент не имеет дело с исключением. В этом своем аргументе Кант придерживается простой логики «единожды солгав».

По этой логике в некоторых европейских странах иногда мотивируют наложением штрафов за то, что у кого-то в доме случайно сработала пожарная сигнализация, а пожара не последовало. В утвержденных законом формулярах прописано, что если кто-то по собственной халатности заставил вхолостую сработать датчики дыма, то это наносит урон системе пожарной безопасности в целом, поскольку в следующий раз люди будут менее серьезно относиться к срабатывающим сигнализациям (например, услышав звук сирены, не покидать жилище). И, разумеется, по этой же логике можно получить серьезное взыскание за ложные сигналы в скорую помощь или полицию с розыгрышами об умирающих людях или подложенных бомбах.

Таким образом, нельзя врать потому, что в лице обманутых злоумышленников мы наносим урон всему человечеству, потенциально теряющему доверие к словам правды. Даже если конкретный адресат моей лжи совершенно не достоин правды (Кант рассматривает в качестве такого примера человека, который неоднократно обманывал меня сам), то ложь в ответ на его желание услышать правду есть все-таки ложь. Кант подчеркивает – вы вредите не самим злоумышленникам («и хотя тому, кто принуждает меня к показанию, не имея на это права, я не делаю несправедливости, если искажаю истину»), а всему человечеству. Если солгал один представитель общества, то могут солгать и все остальные, и таким образом мы разом теряем веру во все социальные связи.

«Если другой обманул меня и я отплатил ему тем же, то в этом случае я не поступаю по отношению к этому человеку несправедливо, а поскольку он сам обманул меня, то не может и жаловаться. Но я все-таки являюсь лгуном, потому что поступил вразрез с правом человечества. По отношению к тому, кто меня постоянно обманывал, я не поступаю несправедливо, если также ему лгу, но действую при этом против права человечества, так как действовал я не в соответствии с условиями и средствами существования человеческого общества».

Возражение второе: я не обязан отвечать

Но почему я не могу просто отказаться отвечать, почему не могу ответить вопросом на вопрос (например, попросить злоумышленников предъявить документы), почему не могу промолчать в ответ или приступить к прочтению наизусть монолога Гамлета? Почему Кант не рассматривает сценарий простого воздержания от коммуникации?

Ответ Канта

В «Лекциях об этике» Кант говорит, что во всех случаях, когда друг��й ждет от меня правдивого ответа и полагает, что у меня нет оснований его не дать, срабатывает принуждение говорить правду, которое налагается на меня автоматически. Похоже, Кант не отличает отказ от показаний под неправомерным принуждением от заведомо ложной дачи показаний. Лишь перед лицом судьи (в большинстве случаев, хоть и не всегда) это различие стирается и, находясь в свидетельском статусе, мы уже не можем уклониться от коммуникации. Но Кант распространяет данное положение на все жизненные ситуации. Он прямо пишет: «Обязанность говорить правду не делает никакого различия между теми лицами, по отношению к которым нужно ее исполнять, и теми, относительно которых можно и не исполнять; напротив, это безусловная обязанность, которая имеет силу во всяких отношениях». Иными словами, уклонение от коммуникации в различных жизненных обстоятельствах подпадает под те же критерии оценки, которые применяются в судах.

Есть еще один момент. Как правило, любой другой ждет от меня не только правды, но и того, что коммуникация состоится. В «Лекциях» читаем: «Если человек говорит, что собирается открыть свои мысли и не делает этого, а вместо этого предлагает ложное высказывание, то это будет неправда».

Но что делать, если я ничего не говорю? По-видимому, Кант полагает, что другой всегда уже ждет, что я «открою свои мысли». И, если я специально не оговариваюсь, то по умолчанию считается, что я «собираюсь открыть свои мысли». Следовательно, бремя самоотвода лежит на мне. Но, когда я это делаю, то, по Канту, фактически лгу.

Кроме того, по-настоящему, воздержаться от коммуникации довольно сложно. Во всех случаях, когда, мы не открываем дверь, просим домочадцев сказать, что нас нет дома, изображаем полную неадекватность ситуации (декламируем стихи в ответ на вопрос) или, наоборот, демонстративно захлопываем дверь перед носом у незваных гостей, мы делаем сообщение (в основном прочитываемое как «идите к черту»). По Канту, молчание является не золотом, но полноценным сообщением – «я не хочу говорить». Но, по-видимому, Кант считает, что различные способы промолчать в ситуации, когда нас все-таки спросили, не только лишены желательного благородства, но и бьют мимо цели – мы все же обманываем человечество в его праве видеть в нас того, кто всегда открыт к правдивой коммуникации.

Из этих правил, впрочем, Кант все-таки делает одно-единственное исключение.

Возражение третье: Кант противоречит самому себе

В тех же «Лекциях по этике» Кант все-таки признает возможность исключения, когда мы освобождаемся от необходимости говорить правду. Вновь дадим ему слово: «Я могу сотворить ложь с намерением скрыть перед другими свои мысли, и тот может догадываться, что я буду скрывать мои мысли, чтобы не дать воспользоваться правдой. Например, когда враг пристает ко мне с ножом к горлу и спрашивает, где я храню деньги, то в этом случае я могу скрыть свои мысли, так как он хочет воспользоваться правдой. Но это еще не mendacium (обман), так как другой знает, что я буду скрывать свои мысли и что у него нет никакого права требовать от меня правды».

Мы вправе возмутиться – что за двойные стандарты? Почему в ситуации с сокрытием друга я должен говорить правду, а в случае с сокрытием собственного имущества могу и соврать?

Читаем у Канта: «Например, меня спрашивает кто-либо, кто знает, что у меня есть деньги: “У тебя есть с собой деньги?” Если я смолчу, то другой заключает из этого, что они у меня есть, если говорю “да”, то он возьмет их у меня, а говорю “нет” – лгу. Как же поступить в таком случае? Коль скоро я из-за насилия, примененного ко мне, вьнужден буду сделать признание и мое высказывание будет использовано несправедливым образом, и я посредством молчания не спасу себя, то ложь в таком случае является ответным оружием. Вынужденное признание, которое может использоваться против меня, позволяет мне защищаться. Потому что все равно, что он выудит у меня – признание или деньги. Таким образом, не существует случая, где моя ложь по принуждению была бы оправдана, за исключением той ситуации, когда признание вынужденно и я уверен, что другой использует его в неправедных целях».

Наверное, к этому времени наше терпение должно лопнуть и мы решим, что ригоризм – это на самом деле утилитаризм. Но попробуем разобраться. Фактически нам надо найти различия между двумя видами покушения – на нашего друга и на наши деньги. Различия эти есть, и они не так циничны («дружба дружбой, а денежки врозь»), как может показаться на первый взгляд.

Ответ Канта

Первое отличие состоит в том, что в случае с хищением денег задающий вопрос и сам понимает, что не может ждать от меня правды. Он к этому готов, более того, эту ситуацию он готовит сам (он меня открыто грабит). То есть фактически он «обманываться рад». Его намерение ограбить меня равносильно моему предваряющему предупреждению «сейчас я буду лгать». Эта ситуация отлична от той, в которой мне задают вопрос о местонахождении преследуемого лица. Даже если это злоумышленники, то, не нападая на меня открыто, они надеются на мою правдивость. Они исходят из того, что правила морали в обществе пока не девальвированы и люди говорят правду. И если я по умолчанию дам им надежду, что сейчас буду говорить правду, но солгу, то произведу девальвацию. В их лице я обману все человечество.

Итак, в первом случае нападающий показывает, что он нападающий, он уже нарушил мои права и требует, чтобы я помог ему в продолжении его правонарушения. Во втором случае такой открытости во взаимодействии нет (например, я могу знать об этих людях со слов друга; постучавшие в дверь могут оказаться кем угодно и так далее). Но самое главное – они не ждут от меня обмана. Между тем, я обманываю их по большому счету. Я обманываю их право ждать от меня правды.

Перейдем ко второму отличию. Когда грабитель требует от меня кошелек или код от сейфа с деньгами, то сказать ему правду – то же самое, что отдать деньги («потому что все равно, что он выудит у меня – признание или деньги»). Но я имею право не отдавать свои деньги (право неприкосновенности частной собственности не противоречит этике ригоризма). Слова здесь мало что означают, они фактически перформативны, они приравниваются к действию добровольной отдачи своего имущества третьим лицам. Ответ на вопрос «Где лежат деньги?» – «Между страницами томика Канта» – это не просто пропозиция, это факт передачи денег.

В отличие от этой ситуации, сообщение информации о друге не будет перформативом. «Как слово наше отзовется» в данном случае не известно. Друг может уйти задними дворами, пока я буду разговаривать с убийцами, или, наоборот, попасться в самые их лапы, когда, будучи обманутыми мной, они отправятся восвояси. Я не могу точно знать как будут развиваться события в ответ на мое сообщение, хотя бы потому, что здесь замешан другой человек. Напротив, в ситуации с ограблением, когда я выступаю один на один с грабителем, точность моих прогнозов стремится к 100 процентам.

Третье отличие состоит в том, что когда я лгу грабителю, то мои действия, как пишет Кант, могут быть классифицированы как самооборона («ложь в таком случае является ответным оружием»). Самооборона подпадает под те или иные формы оправдания в большинстве юридических кодексов. Но нельзя ли и ложь в защиту своего друга трактовать как самооборону? По-видимому, не совсем. Когда я сам являюсь прямым объектом нападения, то сомнения в том, применять ли ответное насилие к нападающему, минимизируются (хотя и не исключаются), но чем дальше от меня отстоит объект нападения, тем больше эти сомнения, ибо тем произвольнее становятся мои «ответные» насильственные действия.

И, наконец, четвертое отличие будет в том, что в случае с покушением на мое имущество я несу единоличную ответственность. Например, если преследуют меня самого и я спрятался под диван, то когда злоумышленники, проникнув в дом, будут искать меня с криками «выходи, подлый трус», по логике самообороны я смогу игнорировать их требования и продолжать хранить молчание в своем укрытии.

Следовательно, ситуация с укрыванием друга не подходит под случай лжи в целях самообороны. Мы должны искать иных объяснений.

Возражение четвертое: несоразмерная цена правды

Допустим, кто-то всерьез намерен руководствоваться тем, что есть «священная, безусловно повелевающая и никакими внешними требованиями не ограничиваемая заповедь разума: во всех показаниях быть правдивым (честным)». Но что он будет делать с тем, что эта заповедь вступит в противоречие с целым букетом иных этических правил – сохранности чужой жизни, оказания помощи ближнему, ответственности за другого, который нам доверился, правила гостеприимства, наконец? Почему Кант не желает хотя бы признать, что имеет дело с тяжелой этической дилеммой?

Ответ Канта

Во-первых, Кант полагает, что само требование скрывать другого человека не может стать обязательством. Если бы друг Канта попросил его спрятать и солгать в случае необходимости, сам Кант, вероятно, отказался бы, «ибо из права требовать от другого, чтобы он лгал для нашей выгоды, вытекало бы притязание, противоречащее всякой закономерности». Кант подразумевает, что если кто-то просит нас солгать для собственной выгоды, мы должны отказаться. Конечно, весь вопрос состоит в том, как мы будем после этого себя чувствовать. Но Кант убежден, что другой не имеет права просить об этом, ибо фактически он будет просить нас поступить аморально и вразрез с законом. Кроме того, при требовании говорить правду у меня нет выбора – «скажите правду или солгите, вы имеете право на то и на другое». Кант поясняет эту мысль так. Сам вопрос «Вы будете говорить правду?» выглядит странным, поскольку содержит скрытое обвинение в возможной лживости. Нас могут спросить: «Вы будете это подписывать?», «Вы согласны с решением суда?», «Вам нужны услуги адвоката?», но вопрос «Буду ли я говорить правду?» не выглядит как «нормальный» вопрос. Все дело в том, что у него нет реальной альтернативы («говорить н��правду – разрешается»), что делает его псевдовопросом.

Кант пишет: «Тот, кто обращенный к нему вопрос: желает ли он или нет быть правдивым в предстоящем ему показании? не примет с негодованием на высказываемое в этих словах подозрение, будто он может быть лжецом, а напротив, – попросит позволения сначала подумать о возможных исключениях, тот уже лжец (in potentia), ибо он этим показывает, что он не признает, что правдивость сама по себе есть долг, но оставляет за собой право на исключения из такого правила, которое по самому существу своему не допускает никаких исключений, потому что исключениями-то как раз оно себе и противоречит».

Отсюда Кант делает вывод, что факт сокрытия человека в моем доме не может быть связан с обязательством, взятым на себя хозяином дома. И поэтому, как пишет Кант, «это была только чистая случайность (casus), что правдивость показания повредила обитателю дома».

Кант подчеркивает: не следует смешивать «действие, которым человек вредит другому, говоря истину, признания которой он не может избегнуть, и то, которым он причиняет другому несправедливость». Поскольку хозяин дома не может взять на себя обязательство прикрывать друга ложью, но, напротив, всегда уже обязан говорить правду, то он не поступает несправедливо по отношению к другу, о местонахождении которого заявляет во всеуслышание. Он лишь вредит ему своей правдой (Кант признает это), но вредит … случайно (непредумышленно, в терминах юридической науки). Сказав правду, согласно закону и моральному требованию, я случайно навредил своему другу, но ни в коем случае не проявил к нему несправедливость. Поэтому с точки зрения Канта здесь нет моральной дилеммы, ибо дилемма – это конфликт двух необходимых требований (обязательств), чего в данном примере нет. Если я поступил справедливо, сказав правду, этим я не проявил несправедливость к другу. Выполнив одно обязательство, я не нарушил этим выполнение другого обязательства. Так получилось, что поступив справедливо в отношении правды, я нанес вред там, где никакого обязательства и не было.

Таким образом, хозяин дома является субъектом действия только тогда, когда говорит (или не говорит) правду. То, несет ли человек ответственность за некоторое действие, должно определяться не тем влечет ли оно вред или пользу (это был бы утилитаризм), а тем, следует ли человек обязательству при его совершении. Сообщение лжи в принципе не может стать обязательством. Быть же ответственным за все то, что случится после того, как мы поступили согласно долгу, нельзя. Это невозможно уже потому, что траектории последствий наших действий неисповедимы, а путь, в течение которого их можно прослеживать, бесконечен. Это лишь неконтролируемые нами (случайные) последствия. Таким образом, говоря правду, не мы сами вредим другу, но случайные обстоятельства.

Вердикт Канта таков: никто не обещал, что быть моральным человеком легко и, поступая справедливо, мы не запустим в мир случайные и не подконтрольные нам последствия, могущие причинить вред не одному человеку. Однако нельзя дать себя обмануть – возможный вред от справедливого поступка не есть зона нашей ответственности. Не нужно пытаться быть всемогущим там, где мы всего лишь обязаны следовать долгу.

Возражение пятое: ложь во благо

Одним из самых распространенных возражений против позиции Канта является довод в пользу «лжи во благо». Большая часть примеров, которые при этом приводятся, не умозрительны, а имеют вполне реальное историческое происхождение. Многие из них являются свидетельствами настоящего героизма. Таковы истории людей, спасающих жертв нацистского режима, иногда ценой собственной жизни. Но насколько согласуются эти истории с трансцендентальной этикой долга? Когда, к примеру, монахиня Мария (Елизавета Скобцова) выдавала фиктивные свидетельства о крещении еврейским детям, то, конечно, подделывала эти документы, а Ирена Сендлерова, вызволившая из гетто несколько тысяч детей, которых выносила в мешках, хозяйственных коробках и корзинах с лекарствами, разумеется, давала ложные ответы конвоирам и охранникам, интересующимся содержимым тары.

Ответ Канта

Что сказал бы Кант об этих примерах? Если бы мы точно это знали, то, возможно, остались бы разочарованы. Но имея возможность лишь догадываться об ответе, смеем предположить, что среди многочисленных подобных историй одну бы Кант выделил особо. Это история об оккупации Дании. Когда после вхождения в нее нацистских войск датские король и королева узнали о приказе обязательного ношения евреями опознавательной желтой звезды, они немедленно нашили эти знаки себе на одежду, объявив, что все датчане равны. Вскоре и остальные жители страны последовали их примеру из солидарности с датскими евреями. За один день желтые звезды появились на улицах Дании повсюду. Люди не только носили их на себе, но и прикрепляли к собственным домам, машинам и велосипедам. Ясно, что через некоторое время карикатурная идея стигматизации людей звездами оказалась с треском провалена, и приказ об их ношении был отменен.

Возможно, этот пример поможет понять логику Канта. Противодействие злу здесь абсолютно прозрачно. По-видимому, Кант предполагает, что если мы подделываем документы детей, меняющие их еврейские имена и происхождение на немецкие, или вывозим их под покровом ночи из концлагерей, даже рискуя собс��венной жизнью, то мы хоть и оказываем противодействие злу, но делаем это неразумно – ослабляя зло с одной стороны и укрепляя с другой. Напротив, когда мы в принципе перестаем решать вопросы с помощью мелкого обмана и разнообразных хитростей, но с самого начала все делаем прозрачным и открытым, мы не оставляем злу ни единого шанса. Мы сегодня делаем так, что завтра нам будет не с чем бороться. Зло исчезнет, если все вокруг никогда не прибегут к нему даже во имя добра. Поэтому Кант выступает за тотальный бойкот злу. В рассмотренном примере датчане не стали прятать евреев, они выразили свое несогласие открыто, попросту не приняв злодейские правила игры, в силу чего репрессии оказались в принципе невозможны.

Конечно, тысячи оговорок совершенно неизбежны в данном случае. Мы понимаем, что подобная стратегия может сработать только в случае всеобщей, тотальной поддержки или хотя бы многочисленной. Но ведь в реальной жизни с этим, как правило, и возникают проблемы. Если бы все действовали слаженно в своем сопротивлении злу, некому было бы совершать злые поступки. Возможно, Кант просто хочет сказать – не следует ввязываться в игры со злом, пытаясь перехитрить его на его собственном поле. В ситуации, когда вы лжете преследователям, вы втягиваетесь с ними в соревнование, к которому они лучше подготовлены. Когда же вы просто говорите правду, вы становитесь до какой-то степени неуязвимы. Кант подразумевает, что при встрече со злом стоит быть предельно бесхитростным и не забывать о классической христианской идее «Бог – прост».

Таковы главные аргументы Канта, отчасти высказанные им самим, а отчасти предполагаемые интерпретаторами. Чтобы они окончательно улеглись в нашей голове, резюмируем три группы предпосылок, из которых, похоже, исходит Кант. Приняв их во внимание, быть может, и у нас получится, если и не разрешить парадокс окончательно, то хотя бы увидеть всю ситуацию глазами самого Канта.

ПРЕДПОСЫЛКИ

Этическое как юридическое

Одним из вероятных объяснений парадокса Канта – Констана является перевод всей ситуации в юридическую плоскость. Если отнести его рассуждения к «метафизике права» и толковать всякое этическое как также и юридическое, то нам может открыться здравый смысл его позиции.

Представим себе ситуацию, в ко��орой вы оказываетесь свидетелем захвата вашего соседа по лестничной площадке грабителями. Вы все видели в замочную скважину, а через стенку вам слышны угрожающие жизни и здоровью вашего соседа звуки. Перенесемся в век отсутствия сотовых телефонов и представим себе, что у вас есть только две возможности – звонить с проводного домашнего телефона или отправиться на улицу в поисках телефонной будки. Грабители всё предусмотрели и перерезали телефонные провода в доме. Остается бежать на улицу, но вы знаете, что ближайшая телефонная будка слишком далеко. И тут вы вспоминаете, что в шкафу хранится полицейская форма вашего дяди, давно вышедшего на пенсию. Вы решаетесь на костюмированный обман как единственный способ спасения соседа. Вы облачаетесь в служебную форму и звоните в его дверь со словами «Откройте, полиция!» Однако, как это ни печально, эти действия приводят к тому, что собиравшиеся уже уходить грабители со страху решают взять соседа в заложники и ситуация принимает более драматический оборот, а еще через какое-то время вовсе выходит из-под контроля. Представим теперь, что все же подоспевшая через какое-то время полиция спасает всех, отправляет грабителей в тюрьму и все заканчивается хорошо. Тем не менее вас вполне могут привлечь к суду за фокус с переодеванием, мотивируя иск тем, что именно ваши действия привели к ухудшению ситуации.

Ровно о таком сценарии говорит Кант в своем примере:

«…если ты своею ложью помешал замышляющему убийство исполнить его намерение, то ты несешь юридическую ответственность за все могущие произойти последствия. Ведь возможно, что на вопрос злоумышленника, дома ли тот, кого он задумал убить, ты честным образом ответишь утвердительно, а тот между тем незаметно для тебя вышел и, таким образом, не попадется убийце, и злодеяние не будет совершено; если же ты солгал и сказал, что его нет дома, и он действительно (хотя и незаметно для тебя) вышел, а убийца встретил его на дороге и совершил преступление, то ты с полным правом можешь быть привлечен к ответственности как виновник его смерти. Ибо, если бы ты сказал правду, насколько ты ее знал, возможно, что, пока убийца отыскивал бы своего врага в его доме, его схватили бы сбежавшиеся соседи и злодеяние не было бы совершено. Итак, тот, кто лжет, какие бы добрые намерения он при этом ни имел, должен отвечать даже и перед гражданским судом и поплатиться за все последствия, как бы они ни были непредвидимы».

Тогда если на суде вам будет задан вопрос: «Что вы сделали, когда, зная о том, что эти люди – убийцы и намерены убить вашего друга, спросили вас о его местонахождении», вы ответите: «Я сказал им правду», то неизбежно вызовете возмущенный шум в зале и наверняка удостоитесь эпитетов «подлец» или «болван», но вряд ли будете привлечены к ответственности, поскольку судья, как и сторона обвинения, при – возможно, полном – отсутствии сочувствия ничего не смогут вам сделать.

Отсюда Кант делает вывод, который легко принять с точки зрения юриспруденции, но трудно с точки зрения морали. Он говорит: «Если ты остался в пределах строгой истины, публичное правосудие ни к чему не может придраться, каковы бы ни были непредвиденные последствия твоего поступка». Действительно, если вы, услышав звуки борьбы в квартире соседа, оперативно направитесь к ближайшему телефонному аппарату, а не станете устраивать маскарад, то «суд ни к чему не сможет придраться». Однако мы не уверены, что наша совесть будет при этом чиста.

В пользу юридической интерпретации этики Канта также красноречиво говорит сама формулировка главного принципа его этической системы – категорического императива, отчетливо сформулированного в духе правовой нормы.

Человек не всезнающ, или принцип протестантской предопределенности

Еще одна версия предпосылок кантовской позиции сводится к тому, что нам нужно говорить правду в ситуации, когда мы не можем контролировать последствия своих действий. Надо сказать, что под такие действия подпадают практически все эмпирические факты. В мире, который подчиняется природному порядку причинности, есть и случайность, а именно событие, которое мы не можем предусмотреть.

Но в условиях неподконтрольности последствий лучшее, что можно сделать, это говорить правду.

Мы уже писали выше, что предусмотреть все последствия своих поступков нельзя. Именно это Кант имеет в виду, когда пишет: пока мы выгораживаем друга перед его потенциальным убийцей, возможно, тот «незаметно вышел и не попадется убийце», но может быть и так, что «ты солгал и сказал, что его нет дома, и он действительно и незаметно для тебя вышел, а убийца встретил его на дороге и совершил преступление», в то время как «если бы ты сказал правду, насколько ты ее знал, возможно, что, пока убийца отыскивал бы своего врага в твоем доме, его схватили бы сбежавшиеся соседи и злодеяние не было бы совершено».

Одним словом, мир фактов – это черный ящик. Мы не можем влиять на фактические события так, как нам бы этого хотелось. Но в ситуации полной неизвестности мы должны поступать в соответствии с моральным долгом, предоставляя далее событиям развиваться так, как им суждено. Если мы будет носиться по земле в надежде все устроить наилучшим образом, то наломаем дров. В условиях фундаментальной неопределенности все, что от нас требуется, это следовать велению морального долга и по возможности букве закона. Руководствуйся моральным долгом и не пытайся быть всемогущим праведником, ибо как отзовутся твои поступки – неизвестно.

В этом смысле Канту часто припоминают его протестантские симпатии и иногда даже прямо называют философом протестантизма. Согласно протестантизму, человек как конечное существо не знает всех причин и следствий, но это не значит, что они неизвестны также и Богу. В противном случае Бог был бы втянут в историю, в которой находится человечество. Человеку не ведомо, спасет он свою душу или погубит по совокупности мирских поступков, но Богу это уже известно. Но если мостить дорогу в рай или ад своими руками уже бессмысленно, зачем беспокоиться о выборе поступков? Ответ протестантов был таков: несмотря на предопределение, нам следует как можно тщательней выполнять долг благочестия, во всем положившись на Бога. Если мы не знаем, как отзовутся наши поступки и к каким приведут последствиям, лучшее, что можно придумать, это поступать как должно.

Этическое как регулятивное

Наконец, третья группа предпосылок касается трансцендентальности его философии. Быть может, Кант, несмотря на жизненность примера о друге, имеет в виду некую модель, которая должна указывать на глубокую трансцендентальность всего этического? Под трансцендентальностью этических норм подразумевается их образцовость и регулятивность. Возможно, в мире нет чистой этики – равно как нет абсолютно честного поступка. Трансцендентальная этика позволяет существовать реальному, в котором мы оцениваем и действуем, имея в виду известные нам априорные этические формы, но нам не стоит надеяться встретить их в мире в качестве эмпирических поступков. Они есть некие правила, по которым мы вообще можем увидеть мир с точки зрения ценностей.

Но если мы всегда знаем, как надо поступать, то мир так устроен, что у нас это не получается так, как должно было бы получаться в идеальной модели. Мы говорим правду, но своей правдой подставляем друга. Мы спасаем его, но укрепляем преследователей в мысли о том, что все люди лживы и руководствуются частной выгодой.

Не проще ли тогда стать утилитаристом и признаться в том, что ригористическая мораль есть пример утопии? Возможно, на это Кант ответил бы, что одно дело – знать, как может быть, и не находить этого в мире, другое – полагать все существующее в мире положение дел единственно возможным.

Допустим, мы солгали преследователям и все закончилось хорошо. Какие чувства мы при этом можем испытывать? Мы можем солгать злоумышленникам и чувствовать себя превосходно. Например, гордиться собой, своей находчивостью и отвагой. В рамках этики утилитаризма, вероятно, так и будет. Если мы взвесили все за и против, то можно успокоиться, претворив оптимальное решение в жизнь. Но мы можем испытывать некоторое смущение или неудобство после сделанного выбора. Или горечь от того, что благой поступок потребовал от нас не вполне безупречного поведения. Возможно, в нашей ситуации мы можем почувствовать, что несмотря на радость в связи со спасением друга, у нас все же нет поводов для абсолютной радости. Как часто в нас начинает появляться чувство дискомфорта и «осадка», причем в самых неожиданных моментах, когда, казалось бы, мы все сделали по правилам?

По-видимому, это странное чувство неуютности есть чувство вины. В той мере, в которой мы знаем, как должно, наше несоответствие этому знанию не позволяет развиться этической самонадеянности. Трансцендентальность этики порождает совесть, ибо всегда указывает на несовпадение абсолютного и фактического. Быть может, своим этическим ригоризмом Кант намерен сказать: главное, чтобы нам не изменяло чувство совести и неизбывной вины и мы помнили о своей этической небезупречности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Что можно сказать в заключение разбора этого эпохального парадокса? Есть ли у нас победители и проигравшие в споре? Сказать сложно, поскольку дискуссии по поводу парадокса Канта-Констана до сих пор не окончены. Но, по-видимому, можно обратить внимание вот на что. Если бы мы всегда и точно знали, как надо поступать в каждом конкретном случае, то даже если общество от этого только выиграло бы, то, возможно, пострадало бы само этическое измерение нашего поступка. Похоже, что этическое действие – это всегда не только свободный выбор, но и выбор в условиях неопределенности. Незнание того, как я поведу себя в критической ситуации, «зашито» в мой этический поступок. Если же я действую, не думая, в соответствии с моральной инструкцией, то совершаю ли я подлинный моральный акт, который должен быть не только свободным выбором добра, но и выбором в условиях незнания того, что именно нужно делать, чтобы добро восторжествовало? Быть может, над этим вопросом всем нам стоит еще раз подумать. Хотя сможем ли мы, даже после тщательных размышлений, как следует, подготовиться к приему незванных гостей, неизвестно.

Диана Гаспарян - Философ