Контакт. 17 глава. Цена молчания.
Кофейня тонула в мягком свете ламп и густом аромате свежесмолотых зерен. За окнами медленно падал снег, превращая улицу в черно-белую гравюру. Посетители говорили вполголоса, словно боялись нарушить зимнее очарование — лишь изредка раздавался смех или звон ложечки о фарфоровые чаши с причудливыми узорами в новогодней тематике.
Ты стояла за стойкой, ловко управляясь с кофемашиной. Пальцы автоматически выставляли чашки, наливали молоко, рисовали сердечки на пенке — движения отточенные, почти механические. На лице привычные лунные круги под глазами, взгляд отчасти уставший, однако на устах улыбка. Тонкие пальцы вновь и вновь обжигались о горячие поверхности твоей кофейной «обители», но боль вошла в некую привычку.
Твоя смена подходила к концу. Настало некоторое облегчение после конца рабочего дня. Теплые мысли о долгожданном выходном грели сердце. Ёимия и Кадзуха уже давно достали коробки с украшениями, дабы скорее украсить квартиру, однако мероприятие то и дело откладывалось.
Когда мысли унесли тебя в атмосферу новогоднего празднества — легкий звон колокольчика над дверью кофейни отозвался в твоей памяти неожиданным эхом…
— Смотри, я связала его сама! — отчеканила ты со всей строгостью и гордостью, смотря на синеволосого друга, нос которого покраснел.
Голос девятилетней себя звенел в голове, яркий, как новогодние гирлянды, что сверкали в густой ночи зимы. Ты замерла с подносом в руках, позволив воспоминанию накрыть с головой.
Вся раскрасневшаяся от мороза, сжимала в руках нелепый свёрток, перевязанный алой лентой.
— Держи! — несколько грубо ты сунула подарок Дзуши, который стоял на пороге своего дома, нахмурившись, как всегда.
— Что это? — он покосился на свёрток с мнимым скептицизмом, который так был ему свойственен, однако пальцы уже осторожно развязывали узелок, подтягивая край.
— Шарф! — ты прыгала на месте, не в силах сдержать восторг. Хрупкая фигура металась от нетерпения.
Развернув ткань, он увидел неровные петли, торчащие нитки и где-то посередине — огромную дыру, старательно зашитую пастельно-жёлтой ниткой.
— Ты... это специально? — он потрогал дыру, будто проверяя, не мерещится ли. Тогда ещё не такие острые глаза оглядывали шарфик от и до, изучая каждую деталь и осторожно сжимая в руках.
— Ну да! — ты сияла. — Это же звёздное небо! Видишь, я даже нитку другого цвета взяла!
Дзуши тогда долго смотрел на этот «шарф», стараясь понять и вникнуть в целостную картину. Тонкие детские руки бережно сжали шарф.
— Это… — начал говорить, когда поднял глаза к твоим — счастливым и радостным. Таким светлым и родным. Затем и умолк.
Лишь крайне осторожно повесил шарф на свою шею и смущённо зарылся носом в криво сплетённые между собой нити.
— Заходи, дурашка. Ты замёрзнешь. — мальчишка грубо взял твою руку и затащил в дом, плотно закрывая дверь. А затем стягивая с тебя шапку.
Ты смотрела на него невинными глазами, с ярко-красным носом и щеками. Дзуши крепко схватил твою руку, словно ты была его любимой игрушкой, затем потянул в гостиную. В доме было привычно тихо. Ты знала, что тетя Буер (Нахида) наверняка читает книгу в глубине своего кабинета, пока беспокойный юноша старается занять себя делом.
— Сядь. Здесь. — скомандовал мальчик, мягко толкая тебя на диван, где он ранее усадил свои игрушки. Это были причудливые создания, что напоминали грибы с нелепыми мордашками. — Закрой глаза.
Ты послушно закрыла глаза маленькими ладошками и вздохнула, мотая ногами и постукивая ими по низу дивана. Пока синеволосый возился где-то позади, ты чуть приоткрыла пальцы и подглядывала, стараясь прознать, в чем же дело, однако быстро получила легкий щелбан по затылку.
Тихо хихикнув, ты наконец-то закрыла глаза — уже по-настоящему.
Спустя недолгие приготовления и суету, ты почувствовала, как родная рука касается твоей макушки волос, осторожно, крайне смущенно поглаживая. Рука юноши была излишне осторожной, словно ты снежинка, а он — яркое пламя, способное заставить тебя растопиться вмиг.
— Открой глаза… — тихо попросил мальчик, а ты последовала его словам.
Куникудзуши удерживал в руках прекрасный снежный шар. Внутри крошечной стеклянной сферы падали хлопья снега, светились гирлянды, стояло тонкое деревце, а на скамейке сидел синий котенок. Ты задрожала от увиденного, лишь молча смотрела, любуясь красотой, боялась коснуться столь чудесного изделия. Дзуши крайне аккуратно встряхнул шарик, и снежок взмыл вверх с новой силой, создав сказочный зимний пейзаж, заставивший твой взор засиять еще ярче.
— Смотри, смотри, как снег идёт! — призвала ты, бережно перенимая хрупкое изделие из ладошек друга.
На сияющие глаза, на смех, который грел лучше любого камина, на то, как ты прижимала подарок к груди, будто это было самое дорогое сокровище. Его пальцы потянулись к краю шарфика на его шее, словно стараясь убедиться — это взаправду. Ты здесь. Ты рядом с ним.
— Скара, — ты вдруг стала серьёзной, чуть усилив хватку на подарке. — Обещай, что каждый Новый год мы будем дарить друг другу подарки. Даже когда вырастем!
Чужое прикосновение и голос резко вернули тебя в реальность, заставляя вздрогнуть.
— …Так что, возможно, стоит попробовать! — выдала Фурина, поправляя волнистые белокурые локоны за ушко и свободной рукой сжимая твое плечо. — Хэй, ты слушала?
Девушка наигранно недовольно хмыкнула и вскинула брови, скрестив руки на груди, пока ты стояла с подносом на месте, не зная, куда себя деть.
— Прости… — осматриваясь по сторонам и кладя поднос на место, виновато ответила ты, уже замечая слабую улыбку девушки.
— Тебе нужно больше спать… — ответила Фурина, вернувшись на кухню к своим сладостям. — И ты не передумаешь насчет пирожных?
Девушка, вся в муке, выглянула из кухни, размахивая лопаткой торжественно. — Народ сметает всё! Я могу любезно оставить клубничные. Только для тебя!
— Не стоит. Хватит с меня сладости. — ты устало улыбнулась, поправляя растрепавшиеся пряди волос, все еще вспоминая шарф на его шее и ту самую снежную сферу.
В кафе становилось все тише, многие посетители торопились домой, ведь поток снега усиливался, а небо постепенно смеркалось. Колокольчик над дверью звучал все реже, пока в заведении не осталось лишь два посетителя.
— Фурина, где тарталетки с карамелью? — ты повернулась к подруге, которая с видом заправского полководца расставляла десерты на витрине, бегая из кухни и обратно.
— В духовке еще три минуты! — Фурина привычно взмахнула лопаткой, как дирижерской палочкой. — Альбедо, не мог бы ты...
— Уже несу. — Альбедо, невозмутимый, с растрепанными светлыми волосами, ловко подхватил поднос с только что испеченными круассанами.
Девушка лишь облегчённо выдохнула, с благодарностью глядя на спину парня и вновь возвращаясь к работе.
— Сегодня смена с молчуном… — печально проговорила Фурина, вынимая из духовки очередную порцию выпечки.
— А? — ты удивлённо вскинула брови, мельком взглянув на светловолосую, однако ответа ждать не стоило, ведь ты услышала знакомый звон.
Сяо вошёл в кофейню, снимая чёрные облегающие перчатки с пальцев, осторожно прикусывая кончик и оттягивая одни из них. Янтарные глаза встретились с твоими, и он кивнул.
— Вечер. — кратко поздоровался темноволосый, а затем обернулся назад ко входу, словно ожидая кого-то.
— Сяо! — ты чуть более воодушевлённее обычного улыбнулась парню и вручила ему фартук. — Хорошей смены.
— Выспись. — ответил он, а губы дрогнули в улыбке.
— О, наш молчаливый рыцарь явился! — Фурина бросила Сяо театральный взгляд. — Ну что, сегодня опять будем работать в гробовой тишине?
Парень, вечно хмурый, лишь пожал плечами, снимая куртку.
— Если хочешь болтать — есть Т/И. — Он кивнул в твою сторону, а ты уже раскрыла рот для возражения.
— Вот же неблагодарный! — Девушка огорчённо опустила взор к своим сладостям.
Ты, наблюдая за их перепалкой, невольно улыбнулась. Сяо поймал твой взгляд и чуть смягчился:
Ты, уже снимая фартук, покачала головой, чувствуя, как усталость наконец накрывает тело. Вечерняя смена всегда была самой долгой, особенно перед праздниками. Ветер за окном завыл сильнее, напоминая, что за дверью — холод и пустота. Мысли, что съедят, когда будешь одна.
Сяо лишь кивнул, но в его взгляде читалось что-то вроде «береги себя». Тихий шум донесся из подсобки. Альбедо, будто услышав свое имя, появился из-за двери с пачкой накладных в руках. Его светлые волосы были слегка растрёпаны, а на очках остался след от пальцев, который тот поспешно вытер платком через мгновение.
— Я тоже закончил. — Промурчал сонный Альбедо, а ты обрадовалась, ведь ненавидела идти домой в одиночестве. Навязчивые мысли не съедали тебя лишь с друзьями и близкими, позволяя забыться.
Поместив очки в футляр, тот положил его внутрь своей сумки, где уже лежали стопки накладных кофейни, надел пальто и оставил ключи от заведения подле Алатуса (Сяо) со словами:
— Хорошей смены.
Фурина замахала ладошкой с кухни, сотни раз предложив каждому клубничные пирожные. Сяо вновь кивнул, прощаясь с тобой и Бедо.
Мягкий звон колокольчика в крайний раз потревожил твой слух, когда вы с белокурым вышли из кофейни.
— Наконец-то… — проговорила ты, задрав голову к небу и сделав глубокий вдох.
Ступила вперед, нога предательски дрогнула, и ты поскользнулась на льду, мгновенно схватившись на рукав Альбедо. Парень удивленно взглянул на тебя, прежде чем осознал, что произошло, и усмехнулся, схватив твою руку покрепче. Пальцы впивались в чужой рукав, а глаза расширились от минувшего испуга.
— Держись крепче, недотепа. — Улыбка коснулась уст. И твоих, и его.
Приглушенно хихикнув, ты прикрыла улыбку ладошкой, отвернувшись и скрывая покрасневшие щеки. Бедо ухватил веточку дерева, что росло у кофейни, и слабо дернул. Пышные хлопья снега упали на твои ресницы, волосы и нос. Лицо озарилось улыбкой, и ты звонко рассмеялась, слабо толкнув парня в бок.
— Эй! Стоп! — Потянула его за рукав по тротуару, мотая головой, дабы скинуть снежинки. — Тебе нравится. Не лги. — Бедо ткнул твой нос холодным пальцем, слабо коснувшись.
Ты снова улыбнулась, напоминая щенка, и вовсе не заметила, как пальцы всё ещё сжимают его рукав. Альбедо был как брат — молчаливый, внимательный и родной. После всего, что случилось... Он и Фурина стали отдушиной, сродни глотку свежего воздуха в знойный день.
Ты отпустила ткань его пальто, стряхнув снег с рукава.
— Ладно, гений, — выдохнула ты, — проводишь до угла? А то вдруг эти зловещие сугробы...
— ...решат завершить твой путь бариста? — он закончил за тебя, делая драматический жест рукой (перенял привычки Фурины) и наклонился чуть ближе с едва заметной усмешкой. — Тогда ступайте, миледи.
На мгновение, кинетическим зрением, ты зацепила чужой силуэт по ту сторону улицы. Темное пятно.
Тело пробрал ужас и надежда одновременно. Ни секунды не сомневаясь, метнула взор к противоположной стороне улицы.
Чувствовала взгляд. Тяжёлый, обжигающе-знакомый, будто чьи-то пальцы медленно провели по спине. Ты резко замолкла, непроизвольно сжимая кулаки в шелковистых перчатках с нелепыми ушками кролика, при взгляде на которые пришло еще больше острых, режущих сердце воспоминаний.
Тротуар пуст. Только снег, падающий ровной пеленой, да пара прохожих, спешащих по своим делам. Его там нет. Но под шарфом мурашки бежали по шее. Этот взгляд... Ты знала его. Как будто кто-то вырвал страницу из самой глубины памяти — Скара смотрит на так же, когда думает, что не видишь. Из-под чёлки, своими острыми глазами. Будто боится, что исчезнешь, если он моргнёт.
Однако ты лишь резко дёрнула головой, отгоняя навязчивый образ, пока снежинки, чуть более торопливо, чем раньше, начали падать на твои ресницы.
Снежный поток усилился. Ветерок подхватывал снежинки, сталкивая вместе. Снег начал падать гуще, большие пушистые хлопья кружились в свете фонарей, ложась мягким ковром на тротуары и крыши, превращая город в тихую зимнюю сказку. Белоснежный покров хрустел под ногами, а рука по-прежнему впивалась в Альбедо.
Вокруг кипела жизнь, такая яркая и чужая. Мимо проходили счастливые семьи — дети смеялись, пытаясь поймать снежинки, а родители смотрели на них с такой нежностью, что сердце болезненно защемило, а его стук отдавался в ушах, заставляя виски пульсировать. Влюбленные пары шли, переплетая пальцы, их лица светились теплом и пониманием, которого так не хватало. Ловила на них взгляд и не могла отвести, чувствуя, как в груди поднимается знакомая, горькая ностальгия. Фантомные прикосновения возникли на твоих ладонях, губах и щеках, вспоминая его руки на твоих, его уста и тепло тела.
И мысли невольно возвращались к нему. Только к нему и никогда к другому. К Дзуши.
«Быть может, сейчас ему действительно лучше без меня? Ведь я была слишком навязчива, слишком жадно хваталась за него, как утопающий за соломинку. Я душила его своими бесконечными попытками достучаться до той скованности, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя, защищаясь. Я заявилась в его жизнь тогда, в тот роковой день, словно непрошенная гостья, и теснила его, не оставляя места для дыхания. Я требовала ответов, которых он не мог дать, искала слов, которые он не умел произносить. А он... Он отступал, закрывался, уходил в себя еще глубже, и я видела, как больно ему было от моих попыток пробить его броню».
И теперь, глядя на эти счастливые, спокойные лица вокруг, думала: а не была ли ты для него лишь источником боли? Не добавила ли ты своими чувствами еще больше тяжести к той ноше, что он и так нес на своих плечах? Мысли сплетались в комок пульсирующих и восполненных нервов, загоняя тебя в ловушку.
Альбедо что-то говорил о буднях в университете, его голос был ровным и спокойным, но до слуха доходили лишь обрывки фраз.
Ты лишь кивала, сжимая его руку чуть сильнее, благодарная за эту опору, за это молчаливое присутствие, которое не требовало от тебя ничего, кроме простого бытия рядом.
Ты и Альбедо дошли до перекрестка, где фонари отбрасывали на снег длинные, дрожащие тени. Вы оба были у набережной, где-то вдали едва шумело остывшее холодной зимой море. Пришло время прощаться, и в груди сжалось что-то холодное, что-то тяжелое и острое, напоминая ржавый нож, вставленный внутрь и крутящийся без остановки. Было страшно оставаться одной — не потому, что улицы пустели, а потому, что в тишине и одиночестве мысли набрасывались с новой силой, не оставляя ни шанса на передышку. Они заполняли всё пространство, густые и беспощадные, и каждая из них была о нём, о чувстве вины и бесконечном холоде, который поселился где-то в сердце после его ухода.
Ногти впивались в ладони, вонзаясь в только-только зажившие раны, а ком подкатывал к горлу. Мороз неприятно щипал уголки глаз, где когда-то слёзы стекали неумолимым потоком.
— До встречи. — сказал Альбедо, пока его бирюзовые глаза изучали твои потухшие черты, ставшие иными. Возможно, он всё замечал, но молчал, не считая нужным вмешиваться в дела других. Но чужие черты, некая пустота, что поселилась в тебе, юноше определённо не нравилась. — Будь осторожна.
— Д-да, Бедо, пока. — ты вырвалась из мыслей и неуклюже подняла ладошку, махнув на прощание. Ком сжал горло, не позволяя говорить, а улыбка вышла натянутой.
Белокурый не улыбнулся в ответ, лишь замер на мгновение, словно наконец-то решился сказать, собирал беспорядочные мысли и догадки в голове, смотря в твои глаза, отражавшие свет фонарей и зимний пейзаж. Такие стеклянные. Чужие.
Но он смолчал, медленно обернулся, чтобы уйти, а ты смотрела ему вслед. Чужой телефон озарился приглушённой мелодией, вибрируя где-то в кармане пальто. Юноша замер вполоборота, затем сделал шаг, прежде чем поднести телефон к уху. Из трубки тут же донёсся звонкий детский голосок — наверное, его сестра — который радостно тараторил, требуя сладостей и рассказывая что-то безумно важное. Ты на мгновение задержалась, глядя, как его строгое лицо смягчается улыбкой, и почувствовала острое, колющее чувство зависти к этой простой, светлой привязанности.
Развернувшись, побрела к остановке, утопая в снегу, который хрустел под ботинками, словно перемалывая осколки твоего спокойствия. Звёзды уже зажглись на тёмном небосводе, холодные и далёкие, будто сотни маленьких глаз, наблюдающих за твоим одиночеством. Губы были искусаны, ранки на внутренней стороне болезненно ныли, но это не мешало вновь и вновь впиваться в них, в попытке заглушить боль и тревогу.
В автобусе было темно и тихо. Лишь парочка пассажиров. Каждый думал о своем. Кто-то вглядывался в экран смартфона, кто-то вглядывался в метель за окном, а ты прижалась лбом к холодному стеклу, и воспоминания накатывали волнами, смешиваясь с усталостью и сонливостью. Перед глазами всплывали образы — его плечо, твёрдое и надёжное, под твоей щекой. Его дыхание, ровное и спокойное, пока ты засыпала под монотонный стук колёс. Ты почти физически чувствовала тяжесть своей головы на его куртке, запах его кожи, смешанный с зимним холодом. Его сандалово-хвойный парфюм.
Сон смешивался с явью, создавая причудливые, бредовые видения. Вот он всё ещё рядом, его пальцы переплетаются с твоими, он что-то шепчет тебе на ухо, но слова тонули в гуле двигателя. Ты ловила себя на том, что почти слышишь его голос, и сердце сжималось от боли, когда реальность возвращалась — ты была одна, среди незнакомцев, уязвимая и раненая.
За окном проплывали огни города, такие яркие и такие чужие. Осознание того, что где-то там, за этими стёклами, он живёт своей жизнью без тебя, было раскаленным железом, что вливали на обнаженное тело, на грудь, заставляя густую и непоправимую боль коснуться сердца. Внутри всё кричало о нем. О том, что потеряла. О том, что, возможно, сама же и разрушила.
Монотонный шум двигателя почти убаюкал твое сонное сознание, сливаясь с мерцанием уличных огней за стеклом. Глаза сами закрывались, веки были тяжелыми, как свинец, но на нужной остановке тело сработало на автомате — ты поднялась с сиденья, удерживаясь за поручни, и вышла в холодную ночь.
Снег под ногами хрустел по-новому, глубже и тише, будто город уже спал. Ты направилась к своему жилому комплексу, ускоряя шаг, — туда, где окна светились теплым желтым светом, а за дверью тебя ждали Ёимия и Кадзуха. Их присутствие стало тем лучиком, что держал тебя в свету эти дни, когда жизнь вовсе утратила краски.
По пути, в одиночестве под темным небом, ты снова почувствовала его. Не физически — нет. Это было что-то другое: ощущение пустоты, что осталась после него, стало настолько плотным и реальным, что казалось, будто он идет рядом в тени, молчаливый и незримый. Боль, тоска, холод — всё это теперь неразрывно связывалось с ним в твоем сознании. Хотелось коснуться, но силуэт тут же растворялся, не позволяя мысли даже появиться в сознании.
Ты думала: этот холод — это он. Эта тишина — это он. Эти невысказанные слова, застрявшие в горле, — это он. Боль стала языком, на котором он с тобой говорил, когда настоящих слов уже не осталось. И, возможно, именно поэтому ты так цеплялась за эту боль — потому что она была последним, что связывало вас. Последним доказательством, что всё это было реально. Что он был реальным.
Эти чувства были якорем в ледяном океане, в страшном шторме, но они поддерживали на плаву, словно старалась убедить саму себя: «Он все еще тут. Он со мной».
И даже сейчас, когда ты почти бежала к свету в своих окнах, к друзьям, к теплу — часть тебя оставалась там, на морозе, с этим призраком, который когда-то «был» любовью. Потому что отпустить боль означало отпустить его окончательно. А ты к этому еще не была готова. И вряд ли когда-нибудь будешь.
Дверь закрылась за тобой с тихим щелчком, и тебя обнял теплый, сладковатый воздух, пахнущий ванилью и свежей выпечкой. Кадзуха снова экспериментировал, и от этого мысли на мгновение отступили, уступая место простому, уютному чувству дома. Приятный свет ламп озарил твое лицо, еще холодное от мороза, отчего щеки и кончик носа должны были гореть румянцем. Ты стянула промокшие ботинки и, как во сне, побрела по коридору на кухню.
Рука потянулась к телефону, открыла чат с Альбедо и быстро набрала сообщение оледеневшими руками: «Я дома».
Почти мгновенно последовал ответ Бедо: «Выспись, пожалуйста».
Ты пропустила сухой смешок и ступила на кухню. Кадзуха сидел за стойкой, задумчиво потягивая из большой кружки какао и удерживая книгу. Читал хайку. Это была его страсть. Юноша нередко зачитывал тебе строки, когда тревога не отступала. На нем был тот самый уродливо-уютный свитер блекло-алого цвета, который Ёимия вязала ему неделей ранее — безуспешно пыталась сделать что-то романтичное, но получилось... мило. По-домашнему.
— Привет… — оторвавшись от чашки, тихо кивнул Кадзуха со слабой улыбкой на устах. — Устала?
— Немного… — ты вымученно улыбнулась юноше в ответ, воруя кусочек печенья из его блюдца. — Спасибо.
Ёимия же устроилась прямо на полу, окруженная морем коробок с гирляндами, шарами и мишурой. Девушка что-то яростно нанизывала на нитку, и по ее сосредоточенному лицу было видно — процесс захватил ее с головой. Светлые локоны упали на глаза, она облизнула губы, смотря на ушко иголочки.
Натянув улыбку, ты сбросила пальто на ближайшее кресло:
— Все же решила сейчас украшать?
Ёимия не подняла голову, и ее глаза все еще сосредоточено смотрели на иголку, пока она вдевала ее в ткань одного из украшений в комнату.
— А то. Чем быстрее нарядим, тем дольше простоит праздничное настроение. Поможешь? — необычайно тихо ответила девушка. Та была так сосредоточена, что уста наконец-то озарило что-то искреннее.
Кадзуха оторвался от кружки, его спокойный голос прозвучал лениво и тепло:
— Она только вошла, дай ей отогреться. Выпей какао, — он пододвинул тебе вторую кружку, что по форме напоминала мухомор. Ёимия любила фарфоровые изделия, коллекционируя их, несколько безрассудно скупая причудливые товары.
Ты взяла чашку, чувствуя, как тепло проникает в замерзшие пальцы. Какао было идеальным — густым, не слишком сладким, именно таким, как ты любила.
— Спасибо, — снова прошептала ты, и улыбка стала чуть естественнее.
Ёимия, не выдержав, подскочила и сунула тебе в руки гирлянду.
— Держи! Раз уж Кадзуха против моего трудового энтузиазма, хоть оцени!
Ты взяла гирлянду, и на мгновение мир сузился до этого — до теплой кухни, до смеха Ёимии, до спокойного присутствия Кадзухи. Боль отступила, спрятавшись в самый дальний угол сознания, и ты позволила себе просто быть здесь. С ними.
Теплый свет гирлянд озарял комнату, отражаясь в стеклянных шарах и блестках мишуры. Вы втроем превратили украшение квартиры в настоящий ритуал — Кадзуха, с присущей ему аккуратностью, вешал гирлянды на стены и край стойки на кухне, Ёимия атаковала ёлку разноцветными шарами, а ты нанизывала звездочки на нитку для гирлянды, чувствуя, как сладкая ностальгия понемногу прогоняет тяжесть с души.
— А помнишь, как мы в прошлом году пытались испечь имбирное печенье? — Ёимия, стоя на цыпочках, пыталась дотянуться до верхушки ёлки, дабы прикрепить стеклянную искорку. — В этом году я точно справлюсь. Помяни мое слово, Кадзу.
— Это потому что ты решила, что «щепотка» корицы — это полпачки, — Кадзуха мягко улыбнулся, распутывая гирлянду в руках с поразительной педантичностью. — Мой дедушка всегда говорил: «Праздник начинается с терпения».
— Твой дедушка никогда не видел, как я готовлю, — фыркнула Ёимия, но тут же чуть не уронила стеклянное украшение. — Ой!
Ты поймала шар на лету, сразу протягивая тот девушке. В воздухе витал запах хвои, мандаринов и чего-то безвозвратно детского, того, что заставляло сердце биться чуть легче.
— А у нас с братом была традиция, — Кадзуха присел на корточки, чтобы прикрепить гирлянду покрепче. Голос юноши стал чуть тише, а улыбка приобрела более печальный оттенок. — Каждый Новый год он водил меня к пляжу. Не знаю зачем. Я до сих пор жалею, что не спросил. Быть может, это что-то значило для него? Только лишь помню, как он глядел в водную гладь, помню звезды и руку на своей.
Ёимия почему-то умолкла. Взгляд девушки смягчился, когда она обернулась к белокурому.
— Он покупал мне случайный дешевый и крайне приторный сок. — Кадзуха издал тихий смешок. — Потом вел домой. Почему-то тогда казалось, что так будет всегда.
Наганохара наконец-то подошла к другу поближе, положила руки на его плечи и нежно, по-родному подбадривающе сжала. Юноша обернулся к ней в пол-оборота и улыбнулся. Глядя на друзей, сердце озарилось болезненным рокотом. Ты не знала всей истории Каэдэхары, искренне волновалась, желала выслушать, однако давить не намеревалась. Только лишь подошла ближе к ребятам, села на его уровень и помогла с гирляндой, цепляя ту на крепление у стойки. Свободная рука на мгновение коснулась светлых локонов Кадзухи, едва потрепав пряди. Тогда забота проявлялась не в пустых словах, а в присутствии, в «я буду рядом, когда тебе плохо», в прикосновениях.
— Прочь печаль, прочь печаль. — Тихо проговорила ты, цитируя слова Ёимии, когда та заботилась о тебе. Юноша встал с пола, хватаясь за другие украшения, а ты нашла опору в столешнице, впиваясь в ту пальцами так, что костяшки побелели.
Тишина повисла в комнате, наполненной мерцанием гирлянд и запахом хвои. Ты видела, как взгляд Кадзухи стал отрешенным, как будто он смотрит куда-то далеко, в прошлое, которое оставило на его душе неизгладимый шрам. Ёимия, всегда такая стремительная и улыбчивая, затихла, ее пальцы сжали край свитера, и она тихо, почти шепотом, начала говорить.
— В позапрошлом году, прямо перед Новым годом, умерла моя мама, — ее голос дрогнул, но она продолжила, глядя на огоньки, как будто ища в них утешения. — Она всегда так любила праздники... Украшала весь дом сама, пекла печенье, которое вечно подгорало. А я... Я тогда была далеко. Не успела даже попрощаться.
Девушка замолчала, глотая слезы, а Кадзуха медленно кивнул, его обычно спокойное лицо исказила тень боли. Руки белокурого потянулись к Наганохаре, нежно касаясь плеча и сжимая.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Но ты не виновата. Определенные вещи контролировать мы не в силах и повлиять не можем. Следует жить дальше и помнить тех, кто был рядом, кто любил тебя. Хотя бы ради них, хорошо? И я уверен, что твоя мама никогда бы не пожелала, чтобы ты чувствовала вину или боль. Она всегда рядом. В воспоминаниях точно.
Казалось, тишина в эти мгновения особенно громкая. Ты слышала стук собственного сердца, что почти заглушал истории, которые отзывались в тебе глубоким, ноющим эхом. Твоя собственная боль, твои собственные воспоминания поднимались из глубины, требуя выхода, но ты сжала зубы и проглотила их, как проглатываешь горькое лекарство.
Вспомнила свои праздники — не весёлые, не светлые, а наполненные криками, скандалами, звоном разбитой посуды. Ты вспомнила, как пряталась в своей комнате, зажимая уши ладонями, пытаясь заглушить голоса родителей, которые рвали друг друга на части. А потом — как выбегала на улицу, в снег, в холод, и бежала к нему. К Скарамучче.
Его дом всегда был тихим, спокойным. Нахида встречала тебя на пороге с теплым пледом и грустной улыбкой, а он... Он просто брал тебя за руку и вел в свою комнату. Не задавая вопросов. Не требуя объяснений. Он просто был рядом. Делился с тобой своим тихим миром, своей хрупкой безопасностью. Ты засыпала под его мерное дыхание, прижавшись к его сердцу мальчика, и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Он защищал тебя даже тогда, когда не мог защитить себя самого. Он был твоим убежищем.
И сейчас, глядя на своих друзей, ты чувствовала острое желание рассказать им всё — про боль, про страх, про того мальчика, который стал твоим спасением. Но слова застревали в горле, обожженные старым, как мир, недоверием. Мир всегда обманывал, всегда предавал. Доверять — значит снова открыть дверь для боли.
Поэтому ты просто молча слушала, кивая, и твои глаза говорили то, что не могли выразить губы: «Я понимаю. Мне жаль, и мне тоже больно».
А потом Ёимия вытерла слезы и слабо улыбнулась: — Ладно, хватит грустить... Давайте закончим с этой елкой, а то она выглядит так, будто ее украшал ураган.
Вы снова взялись за работу, но теперь тишина между вами была другого качества — тяжелой, но честной. И ты поняла, что, даже не произнося вслух свою боль, ты разделила ее с ними. Это уже было что-то.
Вскоре квартира была украшена, ёлка светилась яркими огнями, гирлянда сверкала. В алых глазах Кадзухи отражались огни, улыбка Ёимии вновь вернулась на уста, а от твоего сердца на мгновение отступило удушливое беспокойство за друзей.
Тихо закрыв за собой дверь комнаты, ты опустилась на край кровати. Шум гирлянд и приглушенные голоса друзей из гостиной казались теперь такими далекими. Весь вечер, украшая квартиру, ты ловила себя на мысли об этой коробочке — маленькой, неприметной, спрятанной на самой верхней полке шкафа. Сердце забилось чаще, когда пальцы коснулись ее поверхности. Картонная коробка, чуть помятая по углам, вся в пыли. Та самая, что ты схватила в тот последний день почти на бегу, судорожно сметая с полок обрывки жизни. Медленно открыла крышку. Внутри, на мягкой бархатной подкладке, лежали осколки. Десятки крупных и мелких кусочков стекла, когда-то составлявших идеальную сферу. Вода, конечно, давно вытекла, оставив лишь легкий белесый налет на дне. Но самое главное — крошечная фигурка котенка, сидящего на скамейке, — уцелела. Она одиноко возвышалась среди осколков, словно ждала тебя.
Пальцы дрожали, когда ты взяла в руки один из крупных осколков. Он был холодным и невероятно острым. Перед глазами поплыли воспоминания: его смущенная улыбка, когда он протягивал тебе этот шар; как ты трясла его, зачарованно наблюдая за метелью внутри; как он старался сдержать улыбку, глядя на твой восторг.
Нашла среди обломков основание — пластиковый диск с крошечной кнопкой. Не думая, почти на автомате, ты нажала на нее. И — о чудо — огоньки замигали. Слабые, неровные, они подсветили осколки изнутри, отбрасывая на стены призрачные блики. Казалось, само время замерло в этой хрупкой, разбитой на части и изорванной красоте. Не в силах сдержать порыв, ты прижалась губами к единственному уцелевшему краю стекла — тому, что еще хранил форму. Он был холодным и гладким.
В ту же секунду, едва твои губы оторвались от поверхности, огоньки погасли. Словно магия, питавшая их, была на исходе. Или просто не захотела гореть для того, кто когда-то позволил этому чуду разбиться.
Сидела в тишине, сжимая в ладонях осколки былого счастья, и понимала, что некоторые вещи нельзя починить. И это ушло навсегда. Как этот шар. Как его сердце. Как твое.
А за дверью ребята тихо разговаривали, делились историями, и пахло имбирным печеньем Кадзухи. Жизнь шла дальше. Но здесь, в твоих руках, навсегда осталась зима, застывшая в осколках, как сознание, что не могло выбраться из прошлого, что не могло забыть того мальчика и те дни.
Глаза открылись резко и болезненно, словно веки были приклеены. Резкий свет настольной лампы бил прямо в лицо, заставляя щуриться. Будильник трещал где-то рядом, настойчивый и раздражающий. Ты подняла голову со стола, и шея немедленно отозвалась тупой болью — ты уснула прямо на учебниках, среди разбросанных конспектов и черновиков. Работала до поздней ночи, как всегда, пытаясь нагнать то, что пропустила из-за смен в кофейне. Пары и лекции стали размытым пятном в памяти, но экзамены и дедлайны не исчезли — они повисли над тобой тяжелым грузом, вынуждая лишний раз беспокоиться и об учебе. Твои тонкие пальцы были в мозолях и чернилах от ручки, слабо дрожали от недосыпа.
«3 часа…» — ты мысленно отметила время сна.
С трудом поднявшись, ощутила, как ноет все тело. Конечности гудели от неудобной позы, в висках стучало, а затылок отзывался тянущей болью. Совсем не выспалась. Горький привкус во рту напоминал о вчерашнем кофе, который так и остался недопитым на дне чашки — холодным, маслянистым и безжалостно крепким. Капелька напитка упала на один из конспектов, но это лишь добавляло записям шарм. Сердце привычно колотилось в груди от тревоги и беспокойства. Подойдя к зеркалу в ванной, поджала сухие и искусанные губы. Лицо бледное, под глазами — фиолетовые тени, а в глазах белки были прошиты алыми ниточками лопнувших сосудов. Краснота придавала взгляду что-то лихорадочное и уставшее одновременно.
За окном царил полумрак раннего зимнего утра. Метель не утихала — снег хлестал по стеклу, заворачивая улицу в белое одеяло. Но укрыться под ним было некому — пора было собираться в кофейню. Ступив на кухню, машинально налила в чашку свежего кипятка, даже не пытаясь сварить новый кофе — сил не было. Просто стояла и смотрела, как пар поднимается над водой, растворяясь в холодном воздухе комнаты. Мысли путались, цепляясь за обрывки снов, в которых смешались цифры, формулы и чей-то голос... Его голос. Но ты резко тряхнула головой, отгоняя образ. Не время.
Стояла в прохладе кухни, горячий кофе коснулся языка, оставляя горькое послевкусие. Взор пал на серую ткань на крючке, на балкон и тусклые фонари за окном. Машинально накинула на плечи легкую ветровку Кадзухи — ту самую, серую, потрепанную, в которой он обычно выходил на балкон покурить. От ткани пахло холодным воздухом и едва уловимым дымом, смешанным с его обычным ароматом — чаем и чем-то едва острым, пряным.
Однажды ты спросила его, зачем он это делает — курит. Кадзуха лишь усмехнулся, его обычно спокойные глаза на мгновение стали отстраненными, но натянутая улыбка не сошла с уст.
— Иногда нужно глушить чувства, — сказал он тогда, играя с незажженной сигаретой в пальцах, преподнося слова как шутку, как очередную поэтичную фразу и хайку, что тот так любил. — Хотя бы на минуту. Не дать им вырваться наружу. Дым... Он как щит. Кратковременный, ядовитый, но щит.
Ты не стала допытываться, какие именно чувства он так усердно «глушит». В его голосе звучала та же усталость, что жила и в тебе, — та, что копится годами, оседая на дне души тяжелым осадком.
Теперь ты вышла на балкон в его ветровке. Воздух был колючим и морозным, пахло снегом и предрассветной тишиной. Двор жилого комплекса тонул в темноте, лишь кое-где мерцали одинокие огни окон — такие же бодрствующие, как ты.
Натянула капюшон на голову, прячась от ветра, и сделала еще один глоток кофе. Горечь разливалась по горлу, согревая изнутри. Рука сама полезла в карман ветровки — и наткнулась на пачку сигарет и легкую зажигалку. Ты достала их, рассматривая в полумраке. Пачка была почти полная, лишь пара сигарет отсутствовала.
В памяти всколыхнуло очередное событие, словно блеклый и хрупкий огонек зажигалки.
Зима. Школьный двор. Ты возвращалась после дополнительных занятий, искала в сугробах потерянную перчатку. И увидела его. Скарамучча стоял за углом школы, прислонившись к стене, в тонкой куртке, хотя на улице был рьяный мороз. В его руке тлела сигарета, дым вырывался из легких облаком пара, сливаясь с дыханием. Он курил с таким видом, будто делал это всегда, — глубоко затягивался, зажмуриваясь, а потом резко выдыхал, смотря в небо пустым, отрешенным взглядом. Его родинки, такие родные, приковали взор к себе. Губы сжимали сигарету, тонкие пальцы стали еще бледнее от холода. Темные волосы упали на лицо, когда он поднял голову к небу, словно ловил личиком снежинки.
Вдруг Скар повернул голову, и твои глаза встретились. На его лице мелькнуло что-то — страх, а затем мгновенная маска безразличия. Он резко отшвырнул сигарету, раздавил ее ботинком и повернулся к тебе спиной, будто надеясь, что ты исчезнешь.
Ты так и не спросила его об этом. Ни тогда, ни потом.
Сигарета в твоей руке вдруг показалась невероятно тяжелой. Ты сжала пачку, ощущая, как уголки впиваются в ладонь.
В это время дверь на балкон скрипнула, и появилась Ёимия. Она была в пижаме бледно-персикового цвета, с растрёпанными светлыми волосами и сонно щурилась. Ты допила кофе до дна, поставив чашку на холодный подоконник. Горьковатый осадок на языке смешался с холодным утром.
— Утро. — слабо улыбнулась девушке, наблюдая за сонным лицом.
— Доброе утро, жаворонок. — Ёимия молча встала рядом, прислонившись к перилам. Её плечо легонько коснулось твоего, и стало чуть теплее. Она смотрела в темноту, где медленно таяли последние звёзды, а её лицо, обычно такое оживлённое, сейчас было серьёзным и немного печальным.
— Знаешь, — начала она тихо, и её голос прозвучал непривычно хрупко в утренней тишине, — я сегодня уезжаю. К отцу. Поезд в 10.
Несколько удивившись, ты взглянула на девушку, ведь та не предупреждала ранее. Знала, особенно после недавнего откровения, что девушка скучает и, чувствуя вину, старается быть ближе к отцу, пускай и лишь по праздникам.
— Я так хотела... — она замолчала, сжав пальцы на холодном металле перил. — Но почему-то сейчас мне так тоскливо. Возможно, потому что оставляю вас тут. Или потому что там нет мамы. Но папа... Он всё ещё ждёт.
Ты понимала её. Праздники всегда обнажали те раны, которые в будни удавалось скрывать.
— А Кадзуха? — спросила ты, уже догадываясь, каким будет ответ.
Ёимия вздохнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара.
— Он остаётся. Сказал, что предпочитает отдохнуть от суеты. Как всегда.
В её голосе прозвучала лёгкая тоска, но больше — беспокойство. Вы обе знали, что за спокойствием Кадзухи скрывается что-то тяжёлое, какая-то старая боль, к которой он никогда никого не подпускал.
— Всегда так. Просто отмалчивается.
Ты снова кивнула. Да, он будет один. И ты... ты тоже не поедешь никуда. Не потому, что не хотела, а потому, что некуда и не к кому. Значит, вы с Кадзухой останетесь здесь — двое людей в пустой квартире, пока весь мир будет праздновать.
Ёимия повернулась к тебе, и в её глазах блеснула внезапная тусклая надежда, она сжала твою руку, стараясь согреть пальцы своими.
— Вы точно... точно будете в порядке? Может быть, поедете со мной? Мы найдем билеты до 10, а если нет, то можете поехать другим рейсом.
— Спасибо, но… Я, — ты покачала головой отрицательно. — Мне бы хотелось прийти в себя, отдохнуть. И всё будет в порядке, обещаю.
Она обняла тебя за талию, прижавшись щекой к плечу. Ты натянула улыбку, но Наганохара видела ее насквозь.
— Тогда я скоро вернусь. И привезу вам кучу гостинцев от папы!
Ты похлопала её по спине, глядя поверх её головы на светлеющее небо. Метель немного поутихла, оставив после себя хрустальную тишину.
— Скажи ему... чтобы не курил слишком много, — попросила она, уже поворачиваясь к двери. — И... счастливого Нового года.
Дверь закрылась за ней, и ты осталась одна на балконе — с холодным кофе, пачкой сигарет и тихим обещанием, данным в предрассветной тишине.
В кофейне царила тихая, почти сонная атмосфера. Посетителей было мало — пара студентов с ноутбуками в углу, один блондин с алыми глазами, а второй — сероволосый высокий мужчина, вечно ворчавшие друг на друга, но всегда вместе; пожилая дама с книгой у окна, постоянный посетитель — Мадам Пин; да несколько случайных гостей, забежавших согреться горячим напитком. За стойкой царил порядок: Такуми, новый сменщик Фурины, ловко управлялся с пирожными, будучи в наушниках и напевая приятную мелодию, а Сяо молча протирал блестящую поверхность стола, его движения были методичными и тихими.
Ты стояла у стойки, уставившись на маленькую искусственную ёлочку, которую Фурина нарядила вчера. Она мигала разноцветными огоньками, отражаясь в полированном дереве, и почему-то от этого становилось немного грустно. Твой взгляд был затуманенным, веки тяжелыми — недосып давал о себе знать. Сяо, заметив это, едва слышно вздохнул и покачал головой. Вы с ним за последнее время стали... почти друзьями. Молчаливыми, осторожными, но понимающими друг друга без лишних слов. Он подошёл ближе, продолжая вытирать ту же самую точку на столешнице, будто она была безнадёжно грязной.
— Новогодние планы есть? — спросил он негромко, не поднимая глаз.
Ты пожала плечами, всё так же глядя на ёлку.
— Останусь с Кадзухой. Он... не любит праздники. — ответила ты, на мгновение задумавшись. — Кадзуха — это мой сосед.
— Я помню, ты рассказывала о нем. — кивнул он.
— А ты? — перевела ты взгляд на него.
Он замолчал на секунду, и его обычно невозмутимое лицо смягчилось.
— Будем с... ним. — Голос Сяо стал тише, почти застенчивым. — Готовим ужин. Я ужасно готовлю, но... пытаюсь.
Ты не удержалась и улыбнулась, представив того самого загадочного блондина с косой — того, что смотрел с обоев телефона Сяо с такой нежной улыбкой. Ты ни разу не видела его вживую, но чувствовала — он значит для Сяо очень много. Алатус поймал твою улыбку и тут же опустил глаза, смущённо проводя тряпкой по уже идеально чистому месту. Его уши слегка порозовели.
— А ты... — он запнулся, стараясь звучать как можно нейтральнее. — Ты точно не хочешь куда-нибудь... ну. Съездить? Или...
Он не договорил, но в его глазах читалась искренняя тревога. Он знал о твоём одиночестве, о той боли, что ты носила в себе, как он носил свою. Вы были похожи — оба прятались за молчанием, боясь лишний раз выдать то, что скрывали глубоко внутри.
— Я в порядке, — тихо сказала ты. — Правда.
Сяо кивнул, не настаивая. Он понял. Как всегда.
Рабочий день тянулся медленно, как патока. За окном снег продолжал тихо опускаться на улицу, укутывая город в мягкое, белоснежное полотно. Сяо, со свойственной ему аккуратностью, отправил бедного Такуми вычищать снег с порога кофейни, чтобы посетителям было удобнее заходить. Тот ковырял лопатой у входа, периодически бросая на Сяо обиженные взгляды, но тот лишь невозмутимо кивал, продолжая расставлять чашки.
Дверь кофейни распахнулась с легким звонком, впуская внутрь порцию холодного воздуха и... неожиданных гостей. На пороге стоял Альбедо, а рядом с ним — маленькая девочка, которую он крепко держал за руку. Это была Кли, его младшая сестра. Очень низенькая, почти кукольная, с огромными алыми глазами и светлыми волосами, выбивающимися из-под яркой красной шапочки. В её свободной руке была зажата потрёпанная плюшевая игрушка, отдалённо напоминающая кролика с пришитыми глазами-пуговками. Ты не могла сдержать улыбку, увидев этот дуэт. Альбедо, обычно такой собранный и строгий, сейчас выглядел немного растерянным и невероятно нежным.
— Так соскучился по нам, что зашел даже в свой выходной? — подошла ты к ним, протирая руки о фартук.
Сяо кивнул, поздоровавшись. Альбедо мягко улыбнулся, поправляя очки.
— Кли захотела горячего шоколада. Утверждает, что только здесь его готовят правильно. — Он посмотрел на сестру с теплотой, которую редко позволял себе показывать при посторонних.
Девочка уставилась на тебя своими огромными глазами, потом робко спряталась за брата, обнимая его ногу, но любопытство пересилило — она выглянула снова, сжимая в руках игрушечного кролика.
— С маршмеллоу? — прошептала она так тихо, что ты едва расслышала.
— Конечно, с маршмеллоу, — кивнула ты, приседая, чтобы быть с ней на одном уровне. Твой голос был очень теплым и нежным, так что девочка быстро расслабилась. — И с корицей. Самый волшебный рецепт. Ты любишь сладкое, да?
Кли улыбнулась, и её лицо озарилось таким светом, что даже Сяо на мгновение остановился и посмотрел в их сторону с едва заметным смягчением в глазах. Альбедо провёл рукой по волосам сестры.
— Мы ненадолго. Не хотел мешать.
— Никаких проблем, — ты уже повернулась к кофемашине.
И пока ты готовила шоколад, Кли не сводила с тебя глаз, с нетерпением ожидая сладкого напитка. Альбедо рисовал на салфетке игрушку Кли, сразу показывая творение сестре, и на его обычно серьёзном лице играла лёгкая, счастливая улыбка.
— Додоко! — радовалась девочка, с упоением рассматривая подарок брата.
Ты аккуратно поставила перед Кли кружку с дымящимся горячим шоколадом, увенчанным шапкой взбитых сливок и розовым зефиром. Девочка сияла, как маленькое солнышко, и тут же потянулась к своему рюкзачку, чтобы показать тебе сокровище — немного помятый рисунок, на котором Альбедо был изображен в виде рыцаря с огромной линейкой вместо меча. Ты рассмеялась, искренне тронутая, и позволила ей вложить тебе в руку потрёпанного плюшевого кролика — его мех был мягким и давно вылинявшим от частых объятий.
— Это Додоко. Он очень храбрый. — серьёзно прошептала Кли, указывая на игрушку. — Как братик.
Ты кивнула, возвращая ей кролика, и погладила её по голове, прежде чем вернуться за стойку. На мгновение мир казался светлее — таким простым и ясным, каким он бывает только в присутствии детей. Но спокойствие длилось недолго. Дверь снова распахнулась, впуская зимний холод и группу новых посетителей. И ты замерла, уронив ложку, которая с грохотом покатилась по полу. Вошли Тарталья, Сакуя и высокий темноволосый мужчина, которого ты раньше не видела. Они расселись за столиком у окна, снимая верхнюю одежду. Тарталья бросил на тебя взгляд. Холодный, тяжёлый, полный немого укора. Он видел тебя с Альбедо тогда, на улице, и сделал свои выводы. Губы его сжались.
Сакуя что-то тихо сказала рыжеволосому, но он уже поднимался с места и направлялся к стойке. Его шаги были уверенными, почти агрессивными. Ты непроизвольно отступила назад, руки дрожали, а сердце намеревалось остановиться.
— Двойной эспрессо, ванильный раф и капучино с корицей, — его голос прозвучал резко, без обычной бравады. Он смотрел на тебя пристально, будто пытался прочитать что-то у тебя на лице. Ты впервые видела его таким.
Кивнула, стараясь не дрожать, и стала готовить заказ. Руки плохо слушались, но опыт и привычка взяли своё — движения оставались точными, автоматическими. Тарталья не уходил. Он оперся о стойку, понизив голос так, чтобы не слышали другие.
— Он тебе писал? — спросил он внезапно. — Скар.
Ты покачала головой, не в силах вымолвить слово, ком застыл в горле. Сяо смотрел на тебя, словно что-то почувствовал. Затем отвлек на мгновение:
— Порядок? — спросил он, холодно взглянул на рыжеволосого.
— Да, всё хорошо. — Ты торопливо кивнула, и Алатус вернулся к работе, периодически поглядывая на тебя.
Аякс проводил парня взглядом, затем вернулся к тебе.
— У тебя здесь целая охрана. — Сухо бросил он.
Твои руки холодели и покрывались потом от беспокойства. Он ведь пришел не просто так?
— И… Как ты? — В его голосе прорвалось что-то кроме злости — беспокойство, которое он тщетно пытался скрыть.
Наконец подняла на него глаза.
Он изучающе смотрел на тебя несколько секунд, и вдруг его взгляд смягчился. Складки на лбу разгладились, а плечи опустились. Тарталья всегда был добрым — слишком добрым, чтобы долго хранить обиду на того, что дорог его другу.
— Ладно, — он вздохнул. — Просто... Он не в себе. Совсем. Я…
Кивала, чувствуя, как в горле снова встаёт ком. Из-за стресса и внутренней паники ты не знала, как задать вопрос, хотя их были тысячи. Хотела узнать всё. Страх и тревога сковали тело, а привычный ком сжимал глотку в тисках.
«Что с ним? Как он? Он заботится себе?» — кружились мириады мыслей в голове, складываясь в огромный воспаленный ком.
— … Понимаю, что как-никак я сейчас ассоциируюсь с тем человеком, о котором ты не хочешь думать, — проговорил рыжеволосый с тяжестью в сердце, набрав воздух в легкие. Голос парня дрогнул. — Я не могу дозвониться до него несколько дней. На сообщения он не отвечает, в сети нет.
«Это не так», — думала ты, сознание зацепилось за фразу «о котором ты не хочешь думать». Нелепо, учитывая то, что он не покидал твои мысли ни на мгновение, будучи там даже во сне.
Услышав дальнейшие слова Аякса, твои руки неосознанно сжали стаканчик с эспрессо, заставляя капли кипятка попасть на руки, но ты стерпела и подняла глаза к его — к ярко-голубым, но сегодня более бледным в зимней стуже.
— Что? Несколько дней? Почему ты… — Ком не позволял говорить.
«Я должна пойти к нему», — мгновенно вспыхнуло в сознании. Здравые мысли покинули разум, не позволяя размышлять холодно.
— Обычно он пропадает на несколько дней. Бывает и на недели. Это для него в порядке вещей, и я привык, но… сейчас праздники. И…
И тогда Тарталья, колеблясь, задал тот вопрос, мысленно связывая его с причиной «пропажи» Скарамуччи, который, видимо, жёг его изнутри:
— А тот... блондин? Это... он... новый?
Ты удивлённо моргнула, и тут до тебя дошло. Уголки твоих губ дрогнули в стрессе, заставляя искусанные губы сжаться на секунду.
— Коллега и друг, — тихо, но чётко сказала ты. — Только друг.
Тарталья замер, переваривая это. Его лицо наконец расслабилось полностью, и он даже чуть натянуто улыбнулся — виновато.
— Понял. Сорян, что... — он мотнул головой в сторону своего столика. — Просто я... Просто это началось после тебя. После твоего ухода.
Парень терялся и пытался подобрать правильные слова:
— Ты не виновата, нет… Я не к этому. — он сглотнул ком. — Напиши ему. Сегодня. Пожалуйста.
— Я постараюсь. — вымученно сказала ты тише обычного, выставляя заказ юноши на стойку. — Прости, что…
— Всё в порядке. Это ты извини. — Он смотрел на тебя, голубые глаза дрожали, а на устах мелькнула краткая улыбка, и во взгляде читалось что-то вроде благодарности. Возможно, за то, что ты не рассердилась. Или за то, что всё ещё переживаешь.
Возвращаясь к своему столику, он уже не выглядел грозным — просто уставшим другом, который пытался склеить осколки чужого сердца, не зная, как подступиться к своим собственным. Слегка шаркая ногами, он опустился на стул с таким видом, будто только что пробежал марафон, а не заказывал кофе. Он поставил капучино с корицей перед девушкой, а свой ванильный раф отодвинул чуть в сторону, чтобы разделить пространство пополам.
Темноволосый мужчина сидел напротив, его поза была непринуждённой, почти царственной, но глаза цвета тёплого янтаря внимательно следили за каждым движением Тартальи. Он наклонился чуть ближе, и его бархатный голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, коснулся слуха рыжего:
Тарталья вздрогнул, будто разбуженный от глубокой задумчивости. Он метнул быстрый взгляд в сторону стойки, затем опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях.
— Мы обсудим это позже, Чжун, — прошептал он непривычно тихо, почти беззвучно. В его голосе не было привычного задора или иронии — только усталая тяжесть.
Чжун Ли не настаивал. Его взгляд смягчился, и он молча протянул руку через стол. Его пальцы — длинные, изящные — накрыли сжатый кулак Тартальи, мягко, но уверенно разжимая его.
— Хорошо, — сказал Чжун Ли так же тихо, его большой палец провёл по костяшкам Тартальи успокаивающим жестом. — Когда будешь готов.
Он отпил глоток эспрессо, не отпуская его руку. Его движения были плавными, полными безмолвной грации, и даже в этой простой кофейне он казался гостем из другого, более утончённого мира.
Тарталья не сопротивлялся его прикосновению. Он сидел, глядя на их соединённые руки, и в его позе читалось странное сочетание облегчения и грусти — будто он наконец позволил кому-то разделить с ним тяжесть, которую нёс так долго.
Сакуя тихо помешивала свою ложку в капучино, делая вид, что не замечает их молчаливого диалога. Но в уголках её губ играла лёгкая, почти невидимая улыбка — не радостная, а скорее понимающая. Девушка вглядывалась в поверхность своего напитка, думая о синеволосом парне, о его острых глазах, что смотрели на нее с холодом и никогда не с теплотой, не с привязанностью. В сердце возникла болезненная трещина. Взор метнулся к тебе, что беседовала с клиентом.
Она встала с места и поправила черное платье, позволяя ткани разгладиться. Каблучок туфель приятно стукнул о поверхность пола.
— Возьму пирожное. Вы будете? — спросила Сакуя, вынимая карту.
Тарталья промолчал, отрешенно смотря в окошко, а Чжун Ли любезно протянул свою карту.: — Держи, бери два.
Девушка направилась к кассе, взгляд мимолетно прошелся по меню, наконец-то застыл на тебе. Поправив прядь волос, улыбнулась тебе чуть слабее, чем обычно.
— Два клубничных пирожных. — Сакуя кивнула в сторону витрины с розовыми сладостями. Голос прозвучал неестественно громко в покое кофейни.
Пока ты упаковывала десерт в аккуратную коробочку, она не сводила взгляда — не навязчивого, но внимательного, будто изучала каждую реакцию.
— Знаешь, — начала она, опустив голос до доверительного шёпота, хотя вокруг никого не было, — я недавно видела Скарамуччу. Он... в порядке. Выглядит уставшим, но это понятно — ему просто нужен отдых.
Она сделала небольшую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.
— Иногда кажется, что некоторые люди просто... слишком сильно давят на других, даже не осознавая этого. А ему сейчас нужно побыть одному. Разобраться в себе.
Её пальцы слегка постучали по стойке, будто отбивая какой-то тайный ритм.
— Ты, наверное, уже и сама всё поняла. Оправилась, нашла себе занятие... — Она кивнула в сторону Альбедо, который мирно сидел за своим столиком, разговаривая с сестренкой. — Это же твой коллега, да? Приятно, когда есть кто-то, с кем можно провести время.
В её голосе не было открытой агрессии — только лёгкая, искусно скрытая горечь и намёк на то, что ты легко смогла переключиться, пока Скара терзал себя один.
— Ему нужно время, — повторила она настойчиво, но мягко. — И покой.
Сакуя взяла коробку с пирожными, и её улыбка стала чуть теплее, но глаза оставались серьёзными. Ты старалась успокоиться дрожь, не знала,
что ответить на столь болезненные для тебя слова. Вина за навязчивость, вина за то, что пришла и обратилась к нему в тот день — то, что беспокоило острее всего.
Ты хотела к нему, прямо сейчас быть только рядом с ним, быть навязчивой, быть прилипчивой и просто быть собой, но ведь ты его душишь, так? Ты привела его к этому?
— Пожалуйста, позаботьтесь о нем. — единственное, что сумела выговорить ты, не находя подходящих слов.
Глубоко вздохнув, ты подавила чувства и сосредоточилась на работе.
— Обязательно. — ответила девушка, кивнув и вынимая карту Чжун Ли из кармашка шубки, что была поверх платья, и сразу прикладывая ее к терминалу.
— Недостаточно средств. — тихо проговорила ты, поднимая глаза к девушке. Сакуя тяжело вздохнула, смотря на Чжуна, что гладил спину рыжеволосого, а затем достала наличные, оплачивая покупку.
На мгновение в кофейне воцарилась тишина, такая густая, что можно было услышать, как за окном оседает снег. Ты опустилась на стул за стойкой, чувствуя, как тяжесть слов Сакуи давит на плечи. Взгляд устремился в окно, где синева зимнего дня медленно угасала, уступая место мягким сумеркам. Прохожие спешили по своим делам, закутанные в шарфы и пальто, их лица были скрыты под капюшонами — чужие, далёкие, незнакомые. И конечно, ты думала только о нём. О Скарамучче. О том, как он сейчас, один в своей пустой квартире, разбирается с демонами, которых ты, возможно, непреднамеренно разбудила. Боль сжала сердце, острая и знакомая.
В это время Альбедо и Кли подошли к стойке, чтобы попрощаться. Малышка держала в руках два рисунка — один с синим котиком и тобой, улыбающейся до ушей, а другой — с зелёноволосым мальчиком, хмурым, с прической как у детка и острыми зубами. Она торжественно вручила тебе первый рисунок, а второй протянула Сяо. Тот взял его, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде смятения. Он с огромной внимательностью рассматривал подарок.
— Это ты, — сказала Кли, указывая на зелёноволосого парня на рисунке.
Альбедо мягко рассмеялся, положив руку ей на голову.
Сяо лишь фыркнул, но аккуратно свернул рисунок и спрятал его в карман — будто это было сокровище.
— Счастливых праздников, — кивнул Альбедо, и они вышли на улицу, растворившись в снежной пелене.
Вслед за ними ушла и группа Тартальи. Он бросил на тебя последний взгляд — уже без упрёка, скорее с лёгкой грустью, помахал ладошкой — и вышел, держа дверь для Сакуи и Чжун Ли. Кофейня опустела, и тишина стала ещё глубже, нарушаемая лишь тиканьем часов и шипением кофемашины.
В этот момент вернулся Такуми, весь запорошенный снегом, с красным от холода лицом. Он с облегчением вздохнул.
Сяо молча подошёл к нему и похлопал по плечу — жест короткий, но полный понимания. Такуми удивлённо поднял бровь, но затем кивнул, и на его усталом лице появилась тень улыбки. Ты сидела за стойкой, сжимая в руках рисунок Кли, и смотрела, как снег за окном медленно хоронит день.
Тарталья сидел в глубоком кресле, уткнувшись в экран телефона. Холодный синий свет подсвечивал его напряжённое лицо, отражаясь в глазах, лишённых привычного озорства. Пальцы сжимали устройство так крепко, что костяшки побелели. Чат с Скарой был открыт — последнее сообщение так и висело без ответа, одинокое и бесполезное.
Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза. Внутри всё скреблось — тревога, смешанная с чувством вины. Он видел тебя сегодня. Видел твои уставшие глаза, слышал твой голос, и часть его злилась — за Скару, за его боль. Но другая часть... другая часть понимала. Слишком хорошо понимала.
Дверь в комнату тихо открылась. Вошёл Чжун Ли, неся в руках два бокала с дымящимся глинтвейном. Аромат корицы, апельсина и гвоздики мягко заполнил пространство, вступая в противоречие с тяжёлой атмосферой.
— Выпей, — его бархатный голос прозвучал тихо, но весомо. Он поставил один бокал на стол рядом с Тартальей, а другой оставил у себя в руках, не спеша делая глоток.
Тарталья не сразу отреагировал. Затем медленно открыл глаза и взял бокал. Тепло сразу же разлилось по ладоням, согревая озябшие пальцы.
— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на Чжун Ли.
Тот присел на подлокотник кресла, его движения были плавными и полными невысказанной заботы.
— Всё ещё беспокоишься о нём? — спросил Чжун Ли, не требуя ответа. Он уже знал его.
— Всегда. Он же... он как брат. А я... — он замолчал, сжав бокал так, что вот-вот треснет стекло. — Я видел её сегодня. И... я чуть не сорвался. Думал, она уже забыла, переключилась. А она... нет.
Чжун Ли молча слушал, его спокойное присутствие было как якорь в бушующем море эмоций Тартальи.
— Я чувствую себя виноватым, — признался рыжий, наконец поднимая на него глаза. — Перед ним. И перед ней. Я не знаю, как помочь. Как всё исправить.
— Иногда ничего чинить не нужно, — мягко сказал Чжун Ли. — Иногда нужно просто быть рядом. Дать время.
— А если времени не осталось? — голос Тартальи дрогнул. — Если он... если он сломается окончательно?
Чжун Ли положил свою руку на его плечо. Тяжёлую, тёплую, успокаивающую.
— Тогда ты будешь там, чтобы помочь ему собрать осколки. Как и всегда.
Тарталья закрыл глаза, чувствуя, как ком в горле становится больше. Он сделал глоток глинтвейна — сладкого, пряного, согревающего изнутри.
— Возможно, им обоим нужно это молчание, — продолжил Чжун Ли. — Чтобы услышать самих себя.
Ты сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. В руках — телефон, экран которого светился тусклым синим светом, освещая твоё бледное лицо. Контакт «Скарамучча» был открыт, пальцы замерли, дрожа от противоречивых чувств — страха, волнения и жгучего, почти физического желания услышать его голос. Хотя бы один звук. Хотя бы одно слово. Он точно не спит. Никогда не ложился так рано, и ты была готова разбудить, если это нужно.
Плевать, если он подумает, что ты навязчивая. Плевать на гордость и условности. Сейчас это казалось таким ничтожным по сравнению с всепоглощающей тоской. Сердце наполнялось каплями решимости.
За спиной скрипнула дверь балкона. Вошёл Кадзуха, пропахший холодом и дымом. Он остановился на мгновение, наблюдая за тобой — за твоей сгорбленной спиной, за дрожащими руками, за тем, как ты беззвучно повторяешь его имя, глядя на экран словно умалишённая. Он не стал ничего говорить. Просто подошёл и сел рядом на подоконник, его плечо мягко коснулось твоего. Кончик пальца ткнул в щеку. Он не смотрел на телефон, не задавал вопросов. Просто ждал.
— Я не могу решиться, — выдохнула ты наконец, не в силах больше держать это в себе. Голос прозвучал хрипло, сдавленно.
Кадзуха молча кивнул, его взгляд был устремлён в окно, на тёмный зимний вечер.
— Знаешь, почему я курю? — спросил он неожиданно, его голос был тихим и ровным.
— «Чтобы глушить чувства», — вспомнила ты его слова, цитируя.
— Потому что иногда тишина внутри становится слишком громкой, — произнёс он, глядя на свои руки. — А дым... Он её приглушает. На немного.
Он повернулся к тебе, и в его глазах не было осуждения — только глубокое, бездонное понимание.
— Но это не приглушает правду. Не заменит то, что на самом деле. После эйфории это чувство вновь вернется. Неизбежно. — добавил он мягко. — Убегать можно вечность, но правду это не изменит. Лучше один раз испытать боль и забыть, нежели утопать в этом чувстве непрестанно.
Ты сжала телефон так, что экран чуть не треснул.
— А если он не ответит? Или... скажет что-то ужасное? — ты прикусила губы.
— Тогда ты будешь знать, — Кадзуха положил свою руку поверх твоей дрожащей ладони. Его прикосновение было тёплым и твёрдым. — А не гадать. Не мучить себя.
Ты закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, а в горле растет ком.
— Знаю, — он не убирал руку. — Но я рядом.
Ты сделала глубокий вдох, потом ещё один. Пальцы перестали дрожать. И прежде чем страх успел снова парализовать тебя, ты нажала на кнопку вызова. Квартира наполнилась гудками. Тишина в трубке была оглушительной. Каждый гудок отзывался в висках тяжёлым, монотонным стуком, пока последний не оборвался, уперевшись в безмолвие. Ты сидела, сжимая телефон в ладони, и сердце медленно, мучительно сжималось в маленький, болезненный комок. Боль была тупой и знакомой, а к ней примешивалась горькая, едкая ревность — к его одиночеству, к его стенам, к тому, что ты не могла быть там, где так отчаянно хотела.
Хотелось лишь одного — ощутить его тепло, услышать его дыхание, убедиться, что он жив, что он всё ещё там, за этой броней молчания. Ты отбросила телефон на диван, как раскалённый уголь, и опустила голову в ладони. Дыхание сбилось, в глазах потемнело от нахлынувших чувств. Кадзуха сидел рядом, не шевелясь. Его молчаливое присутствие было якорем в этом море отчаяния. Юноша не лепетал пустых утешений, не пытался обесценить твою боль. Он просто был там.
— Возможно, зайду к нему после праздников… — прозвучал твой голос, тихий, но твёрдый, сквозь пальцы.
Подняла голову и встретила его взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни одобрения — лишь глубокая, бездонная, понимающая тишина. Он медленно кивнул, его рука легла на твоё плечо — короткое, ободряющее прикосновение.
— Хочешь, я пойду с тобой? — спросил он просто, без давления.
Он снова кивнул, принимая твоё решение.
— Тогда я буду здесь, — сказал он. — Когда вернёшься.
Дверь открылась с тихим щелчком, и Тарталья шагнул в квартиру, окутанную гнетущей тишиной. Его руки удерживали небольшой бумажный пакет с едой, которой хотел угостить друга. Воздух был спёртым, густым, пахнущим пылью и чем-то ещё — кислым, металлическим, что заставляло ноздри непроизвольно сжиматься. Свет не горел, лишь тусклый отсвет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу бледные, искажённые полосы.
— Затворник, где ты? — голос Тартальи прозвучал громче, чем он планировал, нарушая мёртвую тишину. Ответа не последовало.
Он прошёл в гостиную, щёлкнул выключателем. Свет вспыхнул, резкий и неприятный, выхватывая из полумрака знакомые очертания комнаты. Всё было на своих местах, но что-то витало в воздухе — что-то нездоровое, тревожное.
— Скарамучча, где ты? — его голос уже срывался на крик, хотя он пытался сдержаться. Сердце бешено колотилось, предчувствие сжимало горло ледяной рукой.
Он заглянул в спальню — пусто. На кухне — ни души. Осталась только ванная, дверь в которую была прикрыта. Обычно она никогда не была закрыта. Тарталья толкнул дверь. Она поддалась с лёгким скрипом.
Сердце на мгновение остановилось, он неосознанно перестал дышать. Чувствовал себя так, словно в глотку вонзили тупой кинжал.
Тусклый свет от лампы над зеркалом падал на фигуру, сидящую на холодном кафельном полу. Скарамучча сидел, поджав ноги к груди, словно пытаясь стать как можно меньше, спрятаться от всего мира. Его голова была опущена на колени, иссиня-черные волосы слиплись от пота и... чего-то тёмного, липкого.
Руки лежали на полу, ладонями вверх, истекая кровью. Глубокие, неровные порезы пересекали запястья и предплечья, как страшные, кривые улыбки. Кровь — алая, почти чёрная в тусклом свете — сочилась из ран, стекала по пальцам и образуя на кафеле медленно растущие тёмные лужицы. Одна рука лежала в такой луже, и от этого зрелища перехватывало дыхание.
Рядом, на краю раковины, лежало лезвие. Оно блестело, чистое и острое, лишь на самом кончике виднелась алая капля. Второе лежало у его ног. Немного крупнее, с неприятными кровавыми разводами на прохладной поверхности.
Тарталья замер на пороге, не в силах пошевелиться. Его мозг отказывался воспринимать эту картинку, выхватывая лишь отдельные детали: бледность кожи Скары, почти фарфоровая, мертвенная; мелкая дрожь, пробегающая по его телу, будто ему было холодно; тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием самого Тартальи.
— Нет... — это был не голос, а хриплый выдох, полный чистого, животного ужаса. — Нет-нет-нет-нет... Почему?
Он рванулся вперёд, падая на колени рядом, не обращая внимания на кровь, которая тут же замарала его джинсы, стремительно пропитав ткань.
— Скар! Скар, слышишь меня? — он тряс его за плечо, но тело было неестественно вялым, безвольным.
Скарамучча слабо застонал, но не открыл глаз. Его лицо было залито слезами, смешанными с потом, а губы шептали что-то бессвязное, неслышное. Тарталья судорожно запустил дрожащие пальцы в карман, вытаскивая телефон. Экран расплывался перед глазами от слёз и паники. Руки трясло от ужаса и непринятия. Он несколько раз выронил теле
фон на кафель ванной, разбивая экран и заставляя его покрыться паутинкой.
— Держись, просто держись, всё будет хорошо, я обещаю, — он бормотал что-то, не отдавая себе отчёта, набирая номер скорой. Пальцы скользили, не попадая на кнопки.
Где-то в глубине квартиры, в спальне, раздался звонок. Настойчивый, повторяющийся. На экране телефона, лежащего на диване, высвечивалось имя.
Но Тарталья не слышал ничего, кроме собственного бешеного сердца и хриплого шёпота, с которым он умолял диспетчера прислать помощь как можно скорее. Он прижимал телефон к уху одной рукой, а другой пытался зажать раны на руках Скары — тщетно, кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, тёплая и липкая. Щёки, покрытые веснушками, испачкались в крови, пока юноша поспешно пытался смахнуть пряди волос с лица.
— Пожалуйста... Пожалуйста, только не это... — его голос срывался на шёпот, а по лицу текли слёзы, смешиваясь с потом и кровью на его руках. На лице застыл ужас и паника. Старался плотно давить на порезы, заткнув раны.
Он сидел на холодном кафеле в луже крови своего лучшего друга, и весь мир сузился до этого маленького, ужасного помещения, до хриплого голоса в трубке и до тихого, прерывистого дыхания Скарамуччи, которое могло оборваться в любую секунду.
Время тянулось мучительно медленно. Воздух в ванной был густым и тяжёлым, им было трудно дышать. Он пах не просто сыростью и старым кафелем — сладковатый, медный запах крови смешивался с резким ароматом бытовой химии, стоявшей на полке, создавая удушливый, тошнотворный коктейль. Пахло смертью. Пахло концом. Тело Скарамуччи обмякло, потеряв всякую опору, словно кукла с перерезанными нитями. Волосы упали вперед, обнажая бледную, почти прозрачную шею, на которой напряглись сухожилия. Глаза закрыты, но под ними залегли глубокие сине-фиолетовые тени, контрастирующие с мертвенной белизной кожи. Его губы, обычно поджатые в упрямой складке, сейчас были полуоткрыты, влажные от слюны и чего-то ещё — может быть, от рвоты. Взгляд Тартальи с ужасом бегал от одной детали к другой, словно в самом страшном кошмаре. Руки вывернуты, как у сломанной марионетки. Предплечья и запястья исполосованы глубокими рваными ранами — не аккуратными порезами, а яростными, хаотичными надрезами, словно он резал себя снова и снова, не в силах остановиться. Из ран сочилась кровь — не алая артериальная, а тёмная, вишнёвая, почти чёрная в тусклом свете лампочки. Тарталья трясущимися руками пытался сдерживать поток жизни, что уходил из тела его близкого человека, его друга. Она медленно растекалась по кафелю. Отдельные капли застыли на белой эмали, словно бусины из рубина. Пальцы его правой руки были испачканы в крови — его собственной. Он, должно быть, держал лезвие, прежде чем выронить его. Аякса охватила волна тошноты, горло сжал спазм. Он почувствовал вкус железа на языке — вкус страха и чужой крови, витавшей в воздухе.
Время спрессовалось в один сплошной, оглушающий гул. Тарталья не помнил, как прошли эти три минуты — они растянулись в вечность, каждую секунду разрываясь криками сирен, которые врезались в мозг, и собственным сердцем, выпрыгивающим из груди.
Он не отпускал Скарамуччу. Его пальцы впились в холодную кожу его плеча, в мокрую от крови ткань рубашки. Он что-то бормотал — обрывки слов, молитвы, проклятия, — но сам не слышал своего голоса. Всё тонуло в гуле адреналина, забивавшего уши. Когда в квартиру ворвались медики в темно-синей форме, их движения были резкими, чёткими, чужими в этом хаосе. Они пытались оттеснить его, но Тарталья вцепился в Скару мёртвой хваткой. Его глаза были расширены до предела, в них читался животный ужас и яростное, неконтролируемое отрицание. Парень попросту не осознавал себя, чувствуя себя в бреду. Потребовалось двое санитаров, чтобы осторожно, но настойчиво оторвать его пальцы. Он не видел, как они укладывали Скару на носилки, как накладывали давящие повязки на его изуродованные руки. Он видел только его лицо — бледное, восковое, с синевой вокруг губ, с его родинками тут и там.
Когда они понесли носилки к выходу, Тарталья ринулся за ними, спотыкаясь о собственные ноги. Его телефон выскользнул из кармана и с глухим всплеском упал в тёмную, почти чёрную лужу на полу. Под чехлом смартфона был нелепый полароид, с него ярко улыбался Тарталья, Скар недовольно хмурился, а их подруга из Университета, Синьора, показывала средний палец. Он не заметил. Не заметил ничего, кроме спины уходящего врача и свисающей с носилок бледной руки Скары.
В машине скорой он сидел на жёстком сиденье, сгорбившись, не в силах выпрямиться. Всё его существо было сжато в один тугой, болезненный комок. Не отрывал взгляда от лица Скарамуччи, от маски, к которой тот был подключен, от капельницы, которая обеспечивала жизнь — чужую, стерильную, чтобы заместить ту, что вытекла на кафель его ванной. Одной рукой он продолжал сжимать его лодыжку — холодную, костлявую, живую. Это было единственное, что удерживало его от полного распада. Одежда на нём была липкой от крови, она пристала к коже, и её металлический запах смешивался с запахом антисептика и страха.
Он не плакал. Уже нечем. Он просто сидел и смотрел, как грудь его друга поднимается и опускается под ритмичный звук аппарата — слишком медленно, слишком хрупко. И всё это время, на протяжении всей поездки, его губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, как заклинание:
— Держись. Просто держись. Я с тобой. Я всегда с тобой. Держись. Просто держись.