Контакт. 15 глава. Померкнувший образ, что стал ясным.
Холодный, острый осколок словно вонзился в сердце, проникая в саму его суть, наполняя всё существо тревогой, густым и склизким беспокойством. Руки стали мокрыми от ледяного пота, глаза беспокойно бегали от прохожего к прохожему, словно котенок, убегающий от лисы. Зрачки его расширись, когда парень рьяно оглядывался, стараясь выцепить силуэт розоволосой.
Его давняя знакомая. Яэ Мико — тень в шелках и расчетах, или тень за плечом матери. Близкий друг и ассистент Эи, правая рука. Ее характер — воплощение прагматичности, по крайней мере ему так казалось. Вечная ухмылка никогда не сходит с ее уст. Ее ум — как отточенный клинок: безжалостный, точный.
Может, потому что видела в нем слабость подруги — ту самую, которую презирала. Или потому что он, даже будучи ребенком, смотрел на нее слишком внимательно, словно чувствовал ту гнильцу, что пряталась за ее улыбкой.
С самой глубокой юности он помнил эти фиолетовые глаза, прослеживающие каждое действие, замечающие каждое сказанное слово и фразу, оборачивающие все против него.
«Возможно, она молчит из жалости? Как жалко нечто... сломанное?» — вспоминал он слова Мико, сказанные с усмешкой.
Скарамучча ненавидел ее за это, за каждое сказанное слово.
Однако еще в детстве он научился не бояться. Научился смотреть ей в глаза, даже когда внутри все сжималось от гнева.
Потому что где-то глубоко внутри понимал:
Яэ Мико — лишь тень.
А тени исчезнут, если перестать от них убегать.
... Но иногда они возвращаются — в запахе духов, в случайном силуэте, в смехе, который режет слух. И тогда он вновь становится тем «сломанным» ребенком.
Сумрак уже вползал в город, окрашивая снег в синеватые тона, когда он изнеможденный добрался до своего квартирного комплекса. Конечности горели, мысли сплетались, словно спутанные нити. Усталость валила с ног, заставляя ноги подкашиваться, однако тревога все еще буйствовала внутри него, все еще грызла изнутри, как голодный зверь, запертый в клетке ребер.
Скарамучча медленно поднимался по лестнице, невольно рассматривая пролеты этажей. Вспоминал, как ты пришла к нему, казалось, что еще вчера. Вспоминал дни, которые провели вместе. Каждый аспект в его жизни теперь пропитан тобой: в доме все еще витал пряный аромат твоего парфюма, едва ощутимый, но достаточно, чтобы юноша то и дело погружался в воспоминания. Мелкие забытые вещи, что ты случайно оставила тут и там: заколки, то тонкое кольцо с аметистом и шарф. Он мечтал только об одном — рухнуть в постель, закрыть глаза и, может быть, если повезет, не видеть во сне ни хитрой улыбки Яэ, ни ее розовых волос, мерцающих в толпе. Лишь тебя. Тебя и твои глаза. Этого достаточно.
Скара толкнул дверь — и его сердце на мгновение замерло.
В голове тут же вспыхнула безумная, нелепая надежда: «Она вернулась?».
Сердце рвануло в горло, дальше, чем разум успел сообразить. Мысли ударили столь яростно, что он едва не споткнулся на пороге.
Может быть, ты вернулась? Может, передумала, может, так же тосковала?
Торопливо входя внутрь, блёклая улыбка словно невольно уколола уголки губ. Резко стягивая обувь, Дзуши ступил ногами на паркет и, словно ослеплённый, торопливо зашагал внутрь квартиры.
— Т/И? - спросил он у оглушающей тишины квартиры.
Толкнул дверь в комнату, и свет из его спальной ударил прямо в глаза. В воздухе витал до боли родной аромат — что-то тонкое, с нотками сандала и чая.
Сердце замерло вновь, как будто отдавая свой последний страстный ритм. Кончики пальцев оледенели, тело задрожало. Кажется, в тот момент весь мир затих.
Он замер в дверях, смотря на длинные локоны цвета грозового неба, цвета индиго, ниспадающие прямо на спину, заплетенные в косу. Прямой, почти царственный стан, тот самый поворот головы, который он узнал бы даже в кромешной тьме. Осанка, выдающая в ней ту, кто когда-то правил его миром — а после разбил его на осколки. Женщина стояла у окна, силуэт вырисовывался на фоне ночного города.
Ее мягкие, но по-прежнему с толикой льда внутри, глаза взглянули в его. Пульс стучал прямо в ушах, сердце колотилось в глотке, жар пробежался по коже. Ком в горле не позволял дышать, а уголки глаз кололо от непролитых слез.
— Эи? - он не осознал, что произнес это вслух, пока она не обернулась полностью. Голос дрогнул, словно он больше не взрослый парень, а ребенок. Застыл на пороге, пальцы впились в косяк двери так, что суставы побелели. Взор не мог отпустить ее, изучая знакомые черты. Родинки на лице: у губ, под глазом и на носу, в точности как и у него самого. Небольшие утонченные губы, белоснежная кожа и темно-пурпурный взор. — Почему...?
Эи слабо наклонила голову, ее тело было статичным, не дрогнуло ни на мгновение, за исключением глаз. Зрачки расширились и как будто бы забегали.
— Куникудзуши. - голос не изменился - всё тот же, что звучал в его снах, в его воспоминаниях: нежный и мягкий.
Услышав собственное имя, звучавшее в далёком детстве, он почувствовал, как земля ушла из-под ног.
— Что ты здесь... делаешь? - Ком в горле с трудом позволял говорить, заставляя Скара делать паузы. Ему казалось, что сердце остановится в любой момент.
— ... Хотела увидеть тебя. - Она ответила не сразу. Её пальцы скользнули по столу, что стоял рядом.
Глаза Эи, такие же, как у него, только бездонные, словно пропасть, сузились.
— Ты не отвечал на звонки... На сообщения тоже.
— Потому что мне нечего сказать! - Голос сорвался, эхом раскатившись по стенам. Скар сам не узнавал сам себя — этот хрип, этот гнев, вырывающийся наружу.
Эи не моргнула, но незаметно от сына сжала свою руку до боли. Стояла посреди его квартиры, будто призрак из прошлого, которое он так тщательно закапывал. Пальцы сжимали край стола, и в этом жесте читалось что-то неуловимое — напряжение, вина.
— Ты... Выглядишь довольно уставшим. — говорила она, стараясь подобрать верные слова. Голос был ровным, однако в нем читалось беспокойство, которое он научился распознавать еще в детстве.
Дзуши было очевидно, что она старается избегать острых углов, что выводило его из себя. Злость кипела, сосуд терпения, и без того лопнувший, утопал в гневе, в его обиде и горечи.
— Я... - она сделала паузу, голос впервые дал трещину. - Хотела проведать тебя.
Он горько рассмеялся, как-то нездорово, почти истерично, отчасти наигранно и так чуждо? Этот звук, резкий даже самому себе, показался чужим. Это было так несвойственно ему — всегда сдержанному, всегда контролирующему каждую эмоцию. Однако сейчас остановиться не мог.
— Проведать? После нескольких лет тишины?! На годы, Эи! Ты оставила меня на годы! — голос грозился сорваться на крик, тело трясло от переизбытка чувств. — А теперь просто приходишь и... что? Ждешь, что я брошусь в твои объятия?!
Губы Эи сжались в тонкую нить, напряжённо кусая внутреннюю сторону в кровь.
— Дзуши, я знаю, что ты злишься... - тихо говорила она, смотря в его глаза с уже нескрываемой виной.
— Не называй меня так! - он шагнул вперед и сорвался на крик. - Злюсь?! Ты исчезла еще в детстве! Без слов, без объяснений! Ты бросила меня! Оставила на плечах...
Он не смог выговорить имя Нахиды, то застряло в горле, как осколок.
— Я не могла. Знала, что ты справишься.
Его голос сорвался, ударившись о стены. Тело неконтролируемо дрожало, горело, пока разум наполнялся мыслями о прошлом, относя его в воспоминания, которые тот предпочел бы забыть, словно кошмар.
— Дзуши... - взывала она, однако это не успокоило, напротив — стало неким триггером.
— Хватит! - Скара вновь закричал, смотря на мать безумными глазами. Он схватил первую попавшуюся вещь — кружку с подоконника — и швырнул ее в стену. Фарфор разлетелся с треском, осколки упали на пол.
Эи не дрогнула. Глаза сузились, а руки сжались в замок. Она не боялась. Нет. Только беспокоилась о нем, утопала в сожалении. В уголках глаз что-то мелькнуло — что-то, что могло быть болью.
— Пришла, чтобы проверить, жив ли я?!
Ее губы дрогнули — единственный признак того, что слова достигли цели.
— Пришла, потому что почувствовала, что ты...
— Разваливаюсь? Что именно?! - едко спросил парень. Каждая фраза источала злость и глубокую обиду.
Она сделала осторожный шаг вперед, как вдруг...
И тут он увидел, как руки матери дрожат. Такие обычно холодные и стойкие глаза беспокойно сузились. Губы стали алыми от укусов.
Он молчал, и она молчала. Напряжение висело между ними. Единственный звук — шум города из едва приоткрытого окна.
Эи опустилась на колени и осторожно собирала осколки фарфоровой чаши, будто забыв, что только что между ними бушевала буря. Ее длинные локоны рассыпались по плечам, скрывая выражение лица, когда тонкие, хрупкие пальцы потянулись к осколкам.
Скарамучча замер, смотря на эту картину, дыхание застряло где-то в горле.
«Не трогай. Порежешься» — фраза вертелась на языке, но губы не слушались.
Он видел, как свет от лампы скользит по острым краям, как ее пальцы, такие же холодные и точные, как он помнил, аккуратно собирают фарфор.
Собравшись с силами и сглатывая болезненный ком, с трудом вымолвил:
— Не трогай, — голос прозвучал резко, почти грубо, но в нем уже не было злости. Только внезапный укол страха. — Мам, погоди...
«Порежется. Из-за меня порежется» — проносились беспокойные мысли в воспаленном от событий дня сознании.
Каждый раз обещал самому себе, что никогда не назовет ее мамой. Никогда не произнесет это слово, что казалось незнакомым из раза в раз, когда он проговаривал то вслух. Но вновь и вновь это обращение слетало с уст, так естественно, так привычно.
Райден вздрогнула, непроизвольно сжимая осколок. Тело обдало приятным теплом, будто еще не все потеряно, будто надежда не померкла.
Она не ответила. Только подняла один осколок, повертела его в пальцах, разглядывая что-то. Что-то важное.
— Это была твоя любимая. — сказала она наконец.
Не упрек. Не укор. Просто констатация.
Куникудзуши почувствовал, как что-то колючее, что-то горячее подкатывает к глазам.
Эи лишь кивнула, складывая осколки на ладони.
— Не острые. — не поднимая головы, лишь слегка наклонила ладонь, показывая ему кусочки фарфора.
— Все равно. Я сам. Мама, не надо. — проговорил юноша и опустился на колени рядом с ней, бережно, крайне аккуратно забирая у нее осколки.
Он заметил, как между острыми краями блеснула капля — красная, живая. Рука невольно потянулась к ней, замирая в воздухе.
Эи подняла глаза, в них было лишь странное детское недоумение, будто впервые видела кровь.
— Пустяк, — сказала она, поднося порезанный палец к губам.
— Дай сюда, — проговорил он и выхватил последние кусочки фарфора из ее рук, бросил их в урну с треском, будто разбивая что-то снова. Потом схватил ее руку — впервые за столько лет — и прижал к порезу салфетку.
— Ты всегда так... — он не договорил.
«Приходишь, когда все уже разбито, и пытаешься собрать то, что даже не понимаешь».
Эи смотрела на него, и вдруг ее пальцы слабо сжали его ладонь.
Он знал, что не должен так себя чувствовать. Она бросила его, она предала его. Оставила одного.
И в этот раз это прозвучало не как слово, а как осколок, который она наконец-то вынула из его кожи, но оставила кровоточащую, еще не зажившую рану.
За окном, в синеве ночи, пролетали густые хлопья снега, которые кружили в яром танце, хлестая по стеклу, желая прорваться внутрь, к теплу, к свету, к их молчанию. Холод стоял такой, что даже стены слегка подрагивали, а узоры на стеклах напоминали трещины — словно мир снаружи вот-вот расколется. Уличные фонари освещали снегопад снаружи. Луна и ее тусклые лучи едва проступали сквозь кучевые облака, сплетаясь со светом фонарей, создавая причудливые пейзажи за окном.
Он сидел, сжав кулаки, и чувствовал, как холод просачивается под кожу — не с улицы, а изнутри. Словно он все эти годы носил внутри себя льдину, что рвала и резала изнутри, а сейчас она начала таять, и от этого было еще больнее, больнее, чем от мороза.
А она...
Она смотрела на снег, но видела, наверное, что-то другое. Может, тот день, когда уходила — такой же снежный, такой же холодный. А может, его детское лицо, прижатое к стеклу. Ее пальцы — те самые, что только что собирали осколки — лежали на коленях, слегка подрагивая. Не от холода. От чего-то другого, что вслух произнести она была не в силах.
И в этом было всё: годы разлук, и молчаливое возвращение, и любовь, которую она не умела высказать, которую нужно читать между строк.
Буря выла за окном, но теперь чуть тише, будто отступая перед их неловким, хрупким присутствием.
Снег за окном уже не кружил в бешеном вихре, а тихо оседал на подоконник, будто уставший от собственной ярости. В комнате было тихо — только тяжёлое, ровное дыхание Скарамуччи, который наконец сдался под натиском измождения. Он лёг на диван, не раздеваясь, лишь сбросив на пол куртку, пропитанную холодом. Его лицо, обычно напряжённое даже во сне, сейчас казалось почти безмятежным, если бы не лёгкая дрожь век, выдавшая внутреннюю бурю.
Перед тем как провалиться в забытьё, он думал о тебе. О том, как твои пальцы запутывались в его волосах, когда будила его по утрам. О том, как смеялась, когда он ворчал, что выпечка слишком сладкая. О том, как теперь твой смех достаётся кому-то другому. Боль сжала грудь так сильно, что он почти застонал, но сон уже накрывал его, как чёрное покрывало, унося в мир, где ты всё ещё была рядом.
Между сном и явью мелькали другие лица: Тарталья, который сегодня тащил его за собой, словно упрямый пёс, тащащий хозяина из горящего дома; Мико, чья усмешка всё ещё звенела в ушах, как разбитое стекло; и она, Эи, мама, сидевшая сейчас у окна, профиль, очерченный синевой ночи. Ее холодные пальцы, собиравшие осколки фарфора, как будто она могла собрать и его. Ее слова — «останусь» — которые звучали как обещание, но в которые он боялся поверить.
Глаза его наконец сомкнулись, и его беспокойное сознание погрузилось в царство грёз.
Она сидела, поджав ноги, и смотрела, как снег медленно хоронил город. В её груди клубилось что-то тяжёлое и бесформенное — вина? страх? Она не знала. Она лишь чувствовала, как её сердце бьётся в такт дыханию сына — неровно, но упрямо.
«Как он вырос», — думала она, глядя на его сжатые кулаки, на шрамы, которых не было в последний раз, когда она видела его спящим.
Провести пальцами по его виску, как когда-то в детстве, когда он болел. Поправить одеяло. Сказать что-то — хоть что-то, что не звучало бы фальшью.
Но её руки лежали на коленях, словно прикованные невидимыми цепями.
«А вдруг он проснётся? А вдруг оттолкнёт?»
И впервые за долгие годы позволяла себе слабость — беззвучную, чтобы никто не узнал, чтобы не выдать.
Проснулась от резкого толчка где-то под рёбрами — будто сердце, не выдержав чего-то, перевернулось внутри. Комната была тёмной, только свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя на стене призрачные узоры. Ты неосознанно, снова и снова, каждую ночь, вглядывалась в густой мрак комнаты, искренне надеясь увидеть его силуэт, но…
Имя вырвалось само, шёпотом, будто не ты его произнесла, а кто-то другой — из сна, из тьмы, из того мира, где вы всё ещё были вместе.
Села на кровати, сжимая простыни в кулаках. Грудь вздымалась слишком часто, а в горле стоял ком, горячий и невыносимый.
«Это просто сон. Просто глупость. Просто...»
Но почему тогда боль была такой настоящей?
Ты закрыла глаза — и сразу увидела его. Таким, каким запомнила в последний раз: тёмные круги под глазами, сжатые губы, взгляд, полный чего-то, что ты тогда не смогла расшифровать.
«Я должна была остаться. Должна была заставить его говорить. Должна была...»
И теперь эта мысль жалила сильнее, чем зимний холод за окном.
Снова машинально потянулась к телефону — привычное движение, которое повторяла уже сотни раз. Пальцы сами набрали его номер, но так и не нажали "вызов".
«А что, если он ненавидит меня теперь?»
А ты — навзничь, в кровать, зарывшись лицом в одеяло, чтобы заглушить рыдание, которое рвалось наружу.
«Я скучаю. Я скучаю. Я скучаю»
Но в пустой комнате эти слова звучали только у тебя в голове.
...А за окном снег всё падал, безмолвный свидетель этой странной, разделённой боли.
Солнце пробивалось сквозь заиндевевшие стекла, рассыпаясь по полу золотистыми бликами. Скарамучча проснулся от странного ощущения — в доме пахло жизнью. Не затхлостью одиночества, не пылью заброшенных комнат, а чем-то теплым, почти забытым. Кофе? Подгоревшим тостом?
Он прикрыл глаза ладонью, пытаясь собрать мысли воедино. Первое, что всплыло в сознании — ты.
Боль в груди была привычной, как собственное дыхание, сдерживаемое комом в горле.
А потом — звуки на кухне. Грохот посуды, сдержанное ругательство.
Скар сел на краю дивана, протирая лицо. Это казалось нереальным — проснуться и знать, что ты не один. Конечности болели после длительной прогулки прошлым днём, голова раскалывалась. Оголенные ноги коснулись прохладного паркета, заставляя тело вздрогнуть, а глаза сощуриться.
Он вошел на кухню и замер на пороге. Стойкий аромат горелой еды ударил в нос.
Эи стояла у плиты, неестественно прямая, как будто готовилась к бою. На столе дымилась сковорода с чем-то черным, рядом — разбитое яйцо, желток растекся по столешнице. Кофе в чашке выглядел как жидкая грязь.
— Я... — она обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти детское.
— Дай сюда, — вздохнул Дзуши, оттесняя ее от плиты.
Она не спорила, не сопротивлялась. Просто отошла в сторону, наблюдая, как его руки — обычно такие неуклюжие в выражении чувств — ловко управляются с яйцами и беконом.
— Ты научился, — заметила она.
Они готовили молча. Он — яичницу, аккуратную, с хрустящими краями. Она — тосты, которые все равно подгорели. Кофе он переделал самостоятельно, располагая турку на плите, заливая перемолотые зерна холодной водой и смиренно глядя на медленно вскипающую воду.
За столом сидели, не глядя друг на друга.
— Ты... хорошо готовишь, — сказала наконец Эи.
— Пришлось научиться, — он кольнул, но без злости. Уже без злости.
Так незнакомо, так тепло, что страшно.
«Не привыкай. Не верь. Она снова уйдет», — шептал внутренний голос, желая прогнать тепло, которое лишь мгновение назад поселилось в сердце, ненадолго даря успокоение в бренный разум.
Но когда он поднял глаза — увидел, как она осторожно, словно опасаясь расплескать, подносит чашку к губам. И как ее глаза — ее глаза, так похожие на его — вдруг смягчаются от вкуса.
Он знал, что Эи питает слабость к сладкому, добавляя в напиток нездоровое количество сахара, поэтому предусмотрел и придвинул сахарницу поближе к маме, стараясь не смотреть в ее глаза. Не смотреть, потому что боялся. Боялся простить.
За окном снег падал мягко, беззвучно, как пух с крыльев спящих ангелов. Каждая снежинка растворялась в белизне утра, делая мир вокруг невесомым и хрупким. Небо, затянутое пасмурной дымкой, казалось низким, почти касающимся крыш, но в этом была своя уютная тишина.
Скарамучча сидел за столом, пальцы обхватывали кружку с кофе, уже остывшим. Тепло уходило сквозь керамику, но он не отпускал — будто это был последний якорь в этом странном, новом дне.
Эи сидела напротив, её руки лежали на столе, пальцы слегка сцеплены. Она смотрела не на него, а куда-то мимо, будто боялась, что прямой взгляд разобьёт хрупкое равновесие между ними.
— Ты... — она начала, затем сделала паузу, подбирая слова с осторожностью сапёра, разминирующего поле. — Ты всё ещё учишься?
— Преподаватели... Они строгие?
Губы Скарамуччи дрогнули в чём-то отдалённо напоминающем улыбку.
Она опустила глаза, но уголки её рта напряглись — возможно, это была её попытка улыбнуться в ответ.
— А... Она как? Т/И. — голос Эи стал ещё тише, будто слова боялись вырваться наружу.
Он замер. Кружка в его руках внезапно стала тяжелее. Вопрос повис в воздухе, лёгкий, как снежинка, но от него у Скарамуччи сжалось горло. Он отвёл взгляд в сторону, к окну, где снег продолжал свой неторопливый танец.
Одно слово. Короткое, как выстрел.
Эи не стала спрашивать дальше. Она знала тебя. С самой юности. Та девушка с яркими глазами, вечно прикованными к Скару, смехом, который когда-то наполнял этот дом. Та, что всегда держала его за руку, даже когда он бросал язвительные замечания. Та, что, казалось, знала его лучше, чем он сам себя.
— Нахида... — Райден снова заговорила, на этот раз ещё осторожнее, будто имя тёти было стеклом, которое могло порезать. — Она приезжает?
Скарамучча вздохнул, отодвинул кружку.
— Иногда. Сейчас в Сумеру. В академии.
Он не стал добавлять, как сильно скучает по её редким визитам. Как ждёт её возвращения, даже если никогда в этом не признается. Не стал говорить, как тётя привозила ему книги, которые он не просил, но всегда читал. Как оставляла контейнеры с едой в холодильнике, даже если он уверял, что не голоден. Как иногда, совсем редко, гладила его по голове, словно он всё ещё был тем мальчиком, которого ей доверили.
Эи кивнула, словно понимала больше, чем он сказал.
Тишина снова накрыла их, но теперь она была не такой тяжёлой. За окном снег продолжал падать, укутывая город в белое безмолвие.
— Скара... — Райден наконец подняла на него глаза. — Я...
— Ничего. Просто... спасибо за завтрак.
Он кивнул, не доверяя себе слова.
Они сидели за столом, два человека, связанные кровью и разлукой, и учились снова быть рядом.
За окном снежинки танцевали свой бесконечный танец, и мир казался немного мягче, чем вчера.